ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » » Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю
Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю
  • Автор: admin |
  • Дата: 21-12-2013 17:18 |
  • Просмотров: 5242

Вернуться к оглавлению

Заключение

НАСЛЕДИЕ КРЕСТОВЫХ ПОХОДОВ

С падением Акры и потерей последних крепостей политическое и военное присутствие латинского христианства на материковой части Леванта закончилось. Окончательное завоевание государств крестоносцев помогло утвердить мамлюкскую власть, и господство султаната на Ближнем Востоке продолжалось в течение последующих двух веков. На Западе, однако, крах Иерусалимского королевства вызвал шок и тревогу. Неудивительно, что тому искали объяснения и выдвигали обвинения. Левантийских франков осмеяли за их греховность и склонность к раздорам, военные ордены подверглись критике за то, что они якобы больше внимания уделяли международным интересам, чем защите Святой земли.

Торговые контакты между Европой и мусульманским Ближним Востоком продолжались и после 1291 года, да и Кипр остался под франкским правлением до конца XVI века. Но материковый Левант остался целью для священной войны. Начиная с 1290-х годов в Европе увидело свет немало подробнейших трактатов, в которых выдвигались различные планы и методы возвращения христианству Иерусалима. Обсуждалась возможность отправки новых экспедиций на Ближний Восток, некоторые даже отправлялись. Кульминацией одной из них стало временное завоевание в 1365 году египетского порта Александрия. На протяжении XIV века и далее еще проповедовалось много Крестовых походов и велись войны против ереси, оттоманских турок и политических врагов папства. Орден тамплиеров был в 1312 году распущен после обвинений в ереси, выдвинутых жадной французской монархией, но другие военные ордены уцелели. Госпитальеры создали новую штаб-квартиру сначала на Кипре, потом на Родосе и, наконец, на Мальте, а Тевтонский орден добился образования собственного независимого государства на Балтике. И, несмотря на все это, ни один Крестовый поход так и не вернул Святую землю, и господство ислама в Леванте не ослабело до начала XX века.[1]

ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ

Начнем с того, что Крестовые походы были и актами христианской агрессии, и оборонительными войнами. Безусловно, правда то, что ислам в VII веке начал волну вторжений и экспансии, но его стремительный натиск давно ослаб. Первый крестовый поход начался не в ответ на надвигающуюся огромную угрозу, не был он и прямым результатом катастрофической потери. Иерусалим, заявленная цель кампании, был захвачен мусульманами четыре века назад — вряд ли это была свежая рана. Обвинения в распространенных и систематических надругательствах над христианскими святынями или паломниками со стороны исламских правителей Леванта также, судя по всему, на деле не имеют под собой весомых оснований. После якобы чудесного успеха Первого крестового похода и основания государств крестоносцев война за Святую землю сохранилась в виде циклов насилия, мести и повторных завоеваний, в которых и христиане, и мусульмане совершали акты свирепой жестокости.

Конфликт, не похожий ни на какой другой?

В течение двух веков разные силы собирались, чтобы разжечь и подтолкнуть эту борьбу — от честолюбивых амбиций пап, которые хотели достичь якобы «предписанного свыше» церковного превосходства, до экономических стремлений итальянских купцов, от идей социальных обязанностей и уз родства до зарождающегося чувства рыцарского долга. Лидеры — мусульмане и христиане, светские и духовные — осознавали, что идеалы священной войны могут использоваться, чтобы оправдать программы объединения и милитаризации и даже чтобы облегчить навязывание автократического правления. В этом отношении крестовые войны соответствовали системе понятий, свойственной многим периодам человеческой истории, — иными словами, они были попыткой контролировать и направлять насилие, якобы ради общего блага, но часто для того, чтобы служить интересам правящей элиты.

Однако в случае христианских Крестовых походов и исламского джихада «народная» война была пропитана мощными религиозными чувствами. Это не обязательно ведет к конфликту, отмеченному только варварскими актами насилия или особенно укоренившейся враждой. Однако это значит, что многие из тех, кто был вовлечен в соревнование за господство на Святой земле, искренне верили, что их действия были связаны с духовными интересами. Папы, такие как Урбан II и Иннокентий III, проповедовали Крестовые походы, чтобы утвердить собственную власть, но они также делали это в надежде помочь христианам найти путь к спасению. Венецианские крестоносцы, возможно, и думали о земных прибылях, но все же, как и другие участники крестовых войн, были движимы стремлением получить духовное вознаграждение. Даже рвущийся к власти военачальник, такой как Саладин, использовавший борьбу для достижения собственных целей, очевидно, испытывал нарастающее чувство набожности, которое заставило его завоевать и защищать Иерусалим. Конечно, не все крестоносцы, франкские поселенцы или мусульманские военачальники ощущали религиозные импульсы в равной мере, но пульс веры, всюду проникающий и сильный, продолжал биться в течение двухсотлетнего сражения за Левант.

Религиозный элемент придавал этим войнам несколько иной характер, вдохновлял людей на чудеса выносливости, стойкости, а иногда и нетерпимости. Он также помогает объяснить, как и почему десятки тысяч христиан и мусульман продолжали участвовать в этой затянувшейся борьбе на протяжении стольких десятилетий. Энтузиазм представителей ближневосточного ислама понять легче. Джихад — религиозная обязанность, а вовсе не добровольная форма покаяния, и поколения мусульман могли черпать вдохновение из череды побед Зангидов, Айюбидов и мамлюков. Продолжительная привлекательность крестоносного движения в Западной Европе является более удивительным явлением на фоне бесконечной череды угнетающих поражений и перенаправления священных войн на новые театры военных действий. Сам факт непрерывной вербовки крестоносцев на протяжении всего XII и XIII веков и даже после этого иллюстрирует неотразимую привлекательность принятия креста — участия в предприятии, которое соединяет идеалы военной службы и покаяния — и, в конце концов, очищения души от греха. Начиная с 1095 года латинские христиане всем сердцем приняли идею о том, что участие в Крестовом походе — позволительная и действенная форма религиозного рвения. Людей не тревожил вопрос о союзе насилия и религии. И даже когда критика крестоносного движения стала набирать обороты, возникавшие вопросы относились к таким аспектам, как нерешительность в исполнении обязательств и финансирование, а не к основополагающему принципу о том, что Бог поддержит и вознаградит тех, кто участвует в войне за него.[2]

Объяснение побед и поражений

Столь длительная привлекательность крестоносных идеалов заслуживает внимания, так же как и напрямую связанное с ней двухсотлетнее существование франкского Утремера. Хотя тут нам, конечно, никуда не деться от факта, что латиняне проиграли войну за Святую землю. Путь от победы Первого крестового похода в 1099 году до падения Акры в 1291 году никоим образом не был чередой поражений и упадка. Но от неудачи в Дамаске Второго крестового похода в 1148 году до бесславного пленения в Египте короля Людовика в 1250 году судьба отнюдь не баловала крестоносцев успехами. Историки обычно сводят все объяснения к исламу, предполагаемому оживлению джихада и объединению мусульман всего Среднего и Ближнего Востока. В действительности же до прихода мамлюков тяга к священной войне была спорадической, а панлевантийское единство в лучшем случае эфемерным. Конечно, события в исламском мире влияли на исход Крестовых походов, но работали и другие, более мощные факторы.

Фундаментальной причиной окончательного поражения христианства в борьбе за господство в Восточном Средиземноморье была сама природа крестоносного движения. Идея священной войны в 1095–1291 годах не оставалась статичной. Она развивалась, хотя происходившие изменения не всегда были очевидными для современников, приспосабливалась и корректировалась в соответствии с более масштабными событиями, влиявшими на религиозное мышление, в том числе объединение первоначальной миссии и обращения как средства одоления нехристианских противников. На протяжении всего указанного выше периода экспедиции крестоносцев оставались плохо приспособленными к делу защиты и завоевания Святой земли. Чтобы выжить, государствам крестоносцев была отчаянно необходима военная помощь извне, но в форме постоянной (или хотя бы продолжительной) и послушной военной силы. Крестовые походы чаще приносили кратковременный «впрыск» массовых армий, часто отягощенных не участвующими в военных действиях лицами и возглавляемых независимыми правителями, сосредоточившими внимание на собственных целях.

Тот факт, что крестоносное движение в целом не отвечало интересам Утремера, не должен удивлять, потому что эта форма священной войны не была предназначена для достижения такой цели. Изначально Крестовые походы возникли как добровольная и личная форма покаяния. Участники могли стремиться к выполнению поставленной цели — захвату конкретного города или защите региона. Они также могли представлять себя выполняющими свой долг служения Богу, оказывая помощь братьям-христианам, и даже подражающими страданиям самого Христа. И все же всегда в центре крестоносного импульса лежало обещание индивидуального спасения, гарантия того, что наказание за грехи будет отменено благодаря совершению вооруженного паломничества. Главная привлекательность Крестового похода заключается в его способности искоренить позор греха, дать возможность избежать проклятия. Поэтому тысячи латинян в Средние века принимали крест.

Лихорадочная аура религиозности, которая окутывала большинство экспедиций крестоносцев, могла внушить их участникам единство цели и не имеющее себе равных упорство, помочь им совершать беспрецедентные подвиги. Именно это чувство небесной поддержки и высокой духовности дало армии Людовика IX силы выжить в битве при Мансуре, а участникам Третьего крестового похода — выдержать страшную осаду Акры. Оно же заставило франков, рискуя полным уничтожением, в 1099 году пойти на Иерусалим. Пылая энтузиазмом, крестоносцы смогли одержать победу над несокрушимым противником, однако нельзя забывать, что пламенную страсть зачастую невозможно контролировать. Армии крестоносцев состояли из тысяч индивидов, каждый из которых в конечном счете горел желанием найти собственный путь к спасению души. Поэтому ими почти невозможно было управлять так же, как другими, более традиционными военными силами. Раймунд Тулузский понял это на собственном опыте в Маррате и Арке во время Первого крестового похода, а Ричард Львиное Сердце — когда дважды отступил от Иерусалима. Вероятно, ни один христианский монарх или даже командир так и не понял, как направить в нужную сторону силы, стремящиеся к спасению души.

В XIII веке такие папы, как Иннокентий III, пытались контролировать крестоносцев посредством регулирования и институционализации священной войны. Но они столкнулись с другой проблемой: как укротить страсть, не погасив огонь, который давал этим освященным кампаниям силу? Они также не сумели найти правильную формулировку, и новые идеи о реконфигурации всего фундамента крестоносной деятельности — с профессиональными силами, размещенными на Ближнем Востоке на долговременной основе, — возникли слишком поздно и почти не вызвали отклика.

Некоторые историки предположили, что христианство потерпело поражение в войне за Святую землю из-за постепенного спада крестоносного энтузиазма после 1200 года — этот недуг якобы был привнесен папскими манипуляциями и осквернением «идеала». Такой взгляд представляется несколько упрощенным. Это правда, что в XIII веке не было таких же массовых экспедиций, как в 1095–1193 годах, но множество кампаний меньшего масштаба все еще велись, пусть даже направленные против нового врага и на других театрах военных действий. Если уж на то пошло, упадок коснулся прямой озабоченности латинской Европы судьбой Святой земли, но это явное ухудшение тоже нет смысла преувеличивать. Крупные кампании XII века были вызваны большими сейсмическими потрясениями — падением Эдессы, битвой при Хаттине, — а в других случаях западное христианство часто оставалось глухим к отчаянным призывам Утремера о помощи. Домашние проблемы и заботы — от споров о престолонаследии и династической вражды до неурожаев и вспышек ереси — значили больше, чем нужды переживающих тяжелые времена государств крестоносцев. Пусть судьба Иерусалима и Святой земли была жива в памяти, весь ход истории Крестовых походов доказывает, что большинство латинян, живущих в Европе, не пребывали в постоянной тревоге относительно событий на Востоке и потому редко стремились бросить свои дома и налаженную жизнь, чтобы спасти далекий, хотя и священный аванпост.

На деле другое, сугубо практическое соображение решающим образом повлияло на исход войны на Ближнем Востоке. В физических и концептуальных выражениях Левант просто был слишком далеко от Западной Европы. Христианам, живущим во Франции, Германии или Англии, надо было преодолеть тысячи миль, чтобы добраться до Святой земли. Гигантские расстояния вызывали огромные трудности при организации военной экспедиции и даже при поддержании постоянных контактов с латинскими поселениями на Востоке. Сравнение, конечно, никоим образом не совершенно, но другой конфликт между латинянами и мусульманами — так называемая испанская Реконкиста — завершился победой христиан, по крайней мере, частично из-за относительной географической близости Иберийского полуострова к остальной Европе. Проблемы, связанные с удаленностью Утремера, в какой-то степени были уменьшены подъемом военных орденов как наднациональных институтов и ростом транссредиземноморской торговли, но пробел так никогда до конца и не был заполнен. В то же время левантийские франки не смогли наладить полное и эффективное сотрудничество с восточными христианами — от Византийской империи до Киликийской Армении, — которые могли помочь смягчить суровость изоляции. Кроме того, поселившиеся на Востоке латиняне позволили себе втянуться в разрушительную борьбу за власть.

По всем этим причинам Утремер оказался в XII и XIII веках в крайне опасном и уязвимом положении. Тем не менее мусульманам пришлось немало потрудиться, чтобы использовать слабость франков. Крестовые войны велись в первую очередь не в политических и культурных центрах восточного ислама, а скорее в пограничной зоне между Египтом и Месопотамией, да и Святая земля не была однородно заселена одними только мусульманами. Но даже если так, в конце концов ислам выиграл от физической близости Левантийского театра военных действий, и тот факт, что он вел сражения, по сути, на своей территории, невозможно отрицать. Мусульманский мир пришел к победе в этой затянувшейся войне также благодаря проницательным и харизматичным лидерам — Нур ад-Дину, Саладину и жестокому Бейбарсу.[3]

ПОСЛЕДСТВИЯ В СРЕДНЕВЕКОВОМ МИРЕ

Крестовые походы представлялись как международные конфликты, которые изменили мир, вытащили Европу из мрачного Средневековья к манящему свету эпохи Возрождения, обрекли ислам, милитаризованный и приобретший налет радикализма в погоне за победой, на века замкнутости и стагнации. Некоторые авторы характеризовали священные войны как апокалиптические конфликты, оставившие нестираемые шрамы этнической и религиозной ненависти, положившие начало бесконечному циклу враждебности. Такие громкие утверждения основываются на упрощении и преувеличении. В 1000–1300 годах в средневековом мире, несомненно, произошли гигантские изменения. В этот период был отмечен рост населения, миграций и урбанизации; существенный прогресс был достигнут в науке, технологии и культуре. Значительно расширилась международная торговля. И все же точная роль Крестовых походов остается предметом спора. Любая попытка акцентировать эффект этого движения чревата трудностями, поскольку требует прослеживания и выделения одной-единственной нити в сплетенном узоре истории и гипотетической реконструкции мира, откуда эту нить надо убрать. Некоторые воздействия сравнительно ясны, но многие наблюдения придется волей-неволей ограничивать широкими обобщениями. Представляется определенным, что война за Святую землю была не единственным источником влияния, существовавшим в Средние века. Но и борьба в Леванте оказала существенное воздействие на средневековую историю, особенно в Средиземноморье.

Восточное Средиземноморье

Угрозы, представляемые франками, и реальные, и воображаемые, дали мусульманскому миру врага, против которого можно было объединиться, и дело, за которое следовало бороться. Это позволило Нур ад-Дину, а потом и Саладину воскресить идеал джихада. Это также дало им возможность навязать некоторую степень объединения исламу Ближнего и Среднего Востока, которая, все еще оставаясь недостаточной, превосходила все существующие после ранней эры мусульманской экспансии. Процесс достиг своего крайнего выражения, когда добавилась серьезная угроза со стороны монголов — тогда мамлюки создали единое государство под управлением Бейбарса и Калауна.

Между тем, несмотря на все контакты между мусульманами и латинянами, происходившие в эту эпоху — и в военное, и в мирное время, — отношение ислама к западному христианству радикально не изменилось. Старые предрассудки остались, и среди них популярное недоразумение относительно того, что поклонение Христу и Богу является признаком политеизма, а также укоренившаяся антипатия к использованию символических религиозных образов, запрещенному в исламе, и нелепое утверждение относительно сексуальной непристойности франков. Осведомленность, судя по всему, не стала основанием для понимания и терпимости. Но точно так же, вопреки утверждению многих авторов, начало Крестовых походов не привело к повсеместному разрыву отношений между мусульманами и восточными христианами. Существовали некоторые периодические признаки напряжения в отношениях, особенно в случаях, когда местные христиане, жившие под исламским правлением, подозревались в помощи или шпионской деятельности в пользу франков, но в широком аспекте почти ничего не изменилось вплоть до подъема более фанатично настроенных мамлюков.

И для ислама, и для Запада, возможно, самые существенные перемены, принесенные Крестовыми походами, относились к торговле. Левантийские мусульмане уже поддерживали некоторые торговые контакты с Европой еще до начала Первого крестового похода при посредстве итальянских морских торговцев, однако объемы и важность этого экономического взаимодействия революционно изменились в ходе XII и XIII веков, по большей части в результате появления латинских поселений в восточной части Средиземноморья. Крестовые походы и существование государств крестоносцев изменили конфигурацию средиземноморских торговых путей — возможно, мощнее всего после завоевания в 1204 году Константинополя — и сыграли критическую роль в утверждении могущества итальянских торговых городов — Венеции, Пизы и Генуи. Принятие Европой арабских цифр тоже относится примерно к 1200 году и, вероятно, стало результатом торговли с исламом, хотя этот процесс нельзя напрямую связать с контактами с миром крестоносцев.

Франки, поселившиеся в Утремере, жили не в герметично изолированной окружающей среде. Реальная действительность, а также политическая, военная и коммерческая целесообразность заставляла этих латинян вступать в частые контакты с местным населением Леванта, включая мусульман, восточных христиан, а позднее и монголов. Таким образом, Крестовые походы создали одну из пограничных сред. В ней европейцы могли взаимодействовать с восточной культурой и, в теории, впитывать ее. Общество «крестоносцев», которое развилось в Утремере, определенно было отмечено некоторой степенью ассимиляции, хотя, было это результатом сознательного выбора или органичным процессом, остается неясным. Несомненно, социальное окружение на латинском Востоке было совершенно уникальным. Это не было результатом беспрецедентной степени соединения с исламом — на самом деле такой тип контактов был обычным в средневековой Иберии и на Сицилии. Не было это и следствием продолжающейся на Ближнем Востоке священной войны. Наоборот, отличительная черта «крестоносного» Утремера родилась из необычной совокупности разных левантийских влияний — от греков и армян до сирийцев, евреев и, конечно, мусульман. Нельзя сбрасывать со счетов и смешение многих западноевропейских влияний — Франции, Германии, Италии, Нидерландов и т. д.[4]

Западная Европа

Историки давно признали, что взаимодействие между западным христианством и мусульманским миром, даже, если говорить в более широком смысле, со Средиземноморским миром в Средние века сыграло важную, пожалуй, даже критическую роль в продвижении европейской цивилизации. Эти контакты привели к впитыванию художественных воздействий и передаче научных, медицинских и философских учений — все это помогло стимулировать далеко идущие перемены на Западе и в конечном счете внесло свой вклад в эпоху Возрождения. Оценить относительную важность разных сфер контактов в этом процессе почти невозможно. Так, если искусство и архитектура «крестоносного» Леванта выказывают бесспорные признаки межкультурного слияния, «крестоносные» стили иллюстраций манускриптов или планировки замков невозможно с уверенностью проследить к западным корням и категорически изолировать, как единственную вдохновляющую идею для любого данного европейского экземпляра. Текстовую передачу знаний проследить легче благодаря ее природе. В этой области обмена Утремер сыграл заметную роль — свидетельства тому — переводы, сделанные в Антиохии, — но ее важность второстепенна в сравнении с изобилием скопированных и переведенных текстов из средневековой Иберии. В лучшем случае мы можем сделать вывод, что Крестовые походы открыли двери на Восток, но они никоим образом не были единственным порталом для общения. Другие перемены, начало которым положили Крестовые походы в латинской Европе, определить легче. На практическом уровне крупномасштабные экспедиции имели огромное политическое, социальное и экономическое влияние на такие регионы, как Франция и Германия. Они приводили к периодическому исчезновению целых родственных групп и частей знати. Отсутствие правящих классов, в особенности монархов, могло вызвать повсеместную нестабильность и даже смену режима. Появление военных орденов и распространение их влияния во всех уголках Запада имело явный и глубокий эффект на средневековую Европу. Как новые и грозные игроки на латинской сцене, эти ордены обладали достаточным могуществом, чтобы противостоять традиционной церковной и светской власти. Популярность движения крестоносцев служила увеличению авторитета папства и реконфигурировала королевскую власть. Она также повлияла на появляющееся понятие рыцарства. Создав новую форму покаяния, священные войны изменили религиозную практику — этот процесс заметно ускорил в XIII веке с расширением проповедей Крестовых походов замещение клятв и появление новой системы индульгенций.

В этот период больше латинских христиан оставалось на Западе, чем воевало на Святой земле. Но в период между 1095 и 1291 годами лишь очень немногие латинские христиане остались не затронутыми крестоносным движением — посредством участия в походах, налогообложения или других видов деятельности.[5]

ДЛИННАЯ ТЕНЬ

В феврале 1998 года радикальная террористическая сеть, назвавшая себя «Мировой исламский фронт», объявила о своем намерении вести «священную войну против евреев и крестоносцев». Эта организация, которую возглавлял Усама бен Ладен, стала известна как «Аль-Каида» (буквально — «база» или «основа»). Через пять дней после атаки «Аль-Каиды» 11 сентября 2001 года на Нью-Йорк и Вашингтон президент США Джордж Буш перед собравшимися журналистами заверил мировую общественность в готовности Америки защищать свою землю, предупредив, что «этот Крестовый поход, эта война с терроризмом займет некоторое время». В октябре того же года бен Ладен ответил на приближающееся вторжение союзников в Афганистан. Он назвал эту операцию «христианским Крестовым походом», сказал, что это «повторяющаяся война. Изначально Крестовый поход привел Ричарда из Британии, Людовика из Франции и Барбароссу из Германии. Сегодня крестоносные страны бросятся вперед, как только Буш поднимет крест. Они приняли правление креста».[6]

Как такое стало возможным? Почему язык средневековой священной войны нашел место в современных конфликтах? Этот риторический вопрос предполагает, что крестовые походы каким-то образом остались неизменными со времен Средневековья, и Запад и Восток, как и прежде, противостоят друг другу в неумирающей и ожесточенной религиозной войне. На самом деле нет непрерывной линии ненависти и разногласий, связывающей средневековые столкновения за господство на Святой земле и сегодняшнюю борьбу на Ближнем и Среднем Востоке. Крестовые походы в действительности являются мощным, тревожным и, в начале XXI века, явно опасным примером потенциальной возможности присваивать, искажать и манипулировать историей. Они также доказывают, что придуманное прошлое может создавать собственную реальность, и Крестовые походы стали иметь глубокое влияние на современный мир, но практически полностью при посредстве иллюзии.

Среди основных причин этого явления можно назвать разобщенность между интересом и восприятием средневековой эры Крестовых походов в мусульманском мире и на Западе. На базовом уровне эта разница видна в терминологии. Примерно с середины XIX века и далее Крестовые походы арабы называют al-hurub al-Salabiyya  (Крестовые войны). Этот термин подчеркивает элементы христианской веры и военного конфликта. В английском языке, однако, слово crusade  не имеет связи с его средневековыми и религиозными корнями — сейчас оно означает борьбу в интересах дела, которое часто представляется справедливым. Его истинный смысл затерялся из-за частого употребления. Теперь слово crusade  вполне применимо к походу против религиозного фанатизма или, к примеру, насилия. Западный перевод арабского слова jihad  также не вполне соответствует его истинному содержанию. Многие мусульмане считают, что идея джихада относится прежде всего и главным образом к внутренней духовной борьбе. Но на Западе в него обычно вкладывают иной смысл. Мы считаем, что оно означает ведение физической священной войны. Учитывая разное отношение современных авторов к эре Крестовых походов, эта проблема с терминологией возникла и существует на протяжении последних двух веков. Однако в какой-то степени разница между западной и исламской памятью и восприятием возникла как более непосредственный результат уничтожения Утремера.

Позднее Средневековье и раннее Новое время

В период между XIV и XVI веками, когда Европа все еще вела борьбу против других мусульманских противников (в основном против Оттоманской империи), средневековые Крестовые походы приобрели полумифический статус. К определенным, якобы центральным «героям» было привлечено всеобщее внимание. Годфруа Буйонский был включен в число самых почитаемых исторических личностей в истории, наряду с Александром Великим и Августом Цезарем. Ричард Львиное Сердце стал знаменит как легендарный король-воин, а Саладина превозносили за рыцарство и благородный характер. В знаменитой «Божественной комедии» Данте Саладин появляется в первом круге ада — месте, «зарезервированном» для добродетельных язычников.

Но с приходом после 1517 года Реформации и позднее с зарождением просветительской мысли европейские теологи и ученые предприняли широкую переоценку христианской истории. К XVIII веку Крестовые походы были оставлены в темном и явно нежелательном средневековом прошлом. Британский ученый Эдуард Гиббон, например, утверждал, что священные войны были выражением «фанатизма дикарей», порожденным религиозным рвением. Французский мыслитель Вольтер осудил движение в целом, но оставил некоторую долю восхищения для отдельных исторических личностей. Короля Людовика IX он превозносил за благочестие, а Саладина назвал «хорошим человеком, героем и философом».[7]

На протяжении всего позднего Средневековья и в начале мамлюкского и оттоманского правления ислам на Ближнем и Среднем Востоке почти не проявлял интереса к Крестовым походам. Большинство мусульман, вероятнее всего, рассматривали войну за Святую землю как по большей части неуместный конфликт, имевший место очень давно. Да, варвары-франки вторглись в Левант и совершали там акты насилия, но они понесли наказание, поскольку потерпели поражение. Ислам, и это естественно, одержал победу, и эре франкского господства пришел конец. Если говорилось об исторических личностях, «героях» этого времени, их выбор отличался от сделанного латинянами. Значительно меньше внимания уделялось Саладину. Вместо этого всячески восхвалялось благочестие Нур ад-Дина, а Бейбарс стал заметной фигурой в фольклоре только после XV века. На протяжении всех этих веков, похоже, ни у кого не возникало чувства, что агрессия крестоносцев породила постоянную священную войну или что жестокость франков все еще требует отмщения.[8]

Чтобы понять, как Крестовые походы возникли из пыльных уголков истории, по-видимому чтобы стать значимыми для современного мира, академическое изучение, а также социальная, политическая и культурная память об этих войнах после 1800 года должны быть прослежены на Западе и Востоке.

Крестовые походы в западной истории и памяти

К началу XIX века на Западе воцарилось общее согласие, вдохновленное мышлением эпохи Просвещения. Средневековые Крестовые походы были отвергнуты из-за их грубого варварства и заблуждений, хотя периодически прославлялась храбрость их участников. Вскоре отношение к ним смягчилось мощной струей романтизма, идеализировавшей представление о Средних веках. Эта тенденция была вызвана имевшими бешеную популярность и очень большое влияние литературными произведениями английского автора сэра Вальтера Скотта. Его роман «Талисман» (1825), действие которого происходило во время Третьего крестового похода, изображал Саладина как «благородного дикаря», галантного и мудрого, а короля Ричарда I — как буйного головореза. Книги Скотта, к примеру «Айвенго» (1819), а также произведения других авторов изображали Крестовые походы как большие отважные приключения.[9]

Примерно в это же время некоторые европейские ученые увлеклись историческим параллелизмом — желанием увидеть современный мир отраженным в прошлом. Они изображали Крестовые походы и создание государств крестоносцев достойными всяческих похвал упражнениями в протоколониализме. Эта тенденция начала процесс выделения крестоносного движения (и самого выражения «Крестовый поход» — crusade ) из религиозного контекста, что также позволяло считать войну за Святую землю, по сути, светским предприятием. В начале XIX века французский историк Франсуа Мишо опубликовал трехтомный труд о священных войнах (и еще четыре тома первоисточников), широко приправленный вводящими в заблуждение утверждениями и искажениями истории. Мишо аплодировал «славе», заслуженной крестоносцами, отмечая, что их целью было «завоевание и цивилизация Азии». Он также назвал Францию духовным и концептуальным эпицентром движения, сообщив, что «Франция когда-нибудь станет образцом и центром европейской цивилизации. Священные войны внесли большой вклад в этот процесс, что видно начиная с Первого крестового похода и далее». Публикации Мишо являлись одновременно продуктом и стимулом к развитию мощного чувства французского национализма, стремлением сформулировать национальные особенности, и в результате война за Святую землю была втянута в сфабрикованную реконструкцию «французской» истории.[10]

Романтизированный националистический энтузиазм, связанный с Крестовыми походами, никоим образом не был свойственен одной только Франции. Недавно созданное государство Бельгия назвало Годфруа Буйонского своим национальным героем, а в Англии Ричард Львиное Сердце стал иконой поборника веры. В середине XIX века оба были увековечены в грандиозных конных статуях. Статуя Ричарда располагается напротив зданий парламента в Лондоне, Годфруа — в Брюсселе. В XIX веке интерес к Крестовым походам и крестоносцам распространился по всей Европе. Бенджамин Дизраэли, будущий британский премьер, в 1831 году совершил путешествие на Ближний Восток и был заворожен историей Крестовых походов — это было еще до его избрания в парламент. Позднее он опубликовал роман «Танкред, или Новый крестовый поход» о юном аристократе, наследнике крестоносцев. Американский писатель Марк Твен также побывал на Святой земле, посетил поле сражения в Хаттине и был впечатлен видом меча, якобы раньше принадлежавшего Годфруа Буйонскому, который пробудил романтические чувства и память о священных войнах.

В 1898 году кайзер Вильгельм II решил не останавливаться ни перед чем, чтобы только воплотить в жизнь свои фантазии. Облачившись в подобие средневековых регалий, он совершил путешествие в Левант, верхом въехал в Иерусалим и после этого направился в Дамаск, чтобы отдать дань уважения Саладину, которого считал «одним из самых рыцарственных правителей в истории». 8 ноября он возложил венок к весьма обветшалой гробнице султана Айюбидов и позднее оплатил реставрацию мавзолея.[11]

Конечно, далеко не все западные исследования Крестовых походов в этот период были окрашены фантазийными романтическими идеями и националистическим империализмом. В эти же годы появилась устойчивая тенденция к более точному беспристрастному эмпирическому подходу. Но даже в 1930-х годах французский историк Крестовых походов Рене Груссе провел сравнение между французским участием в Крестовых походах и возвращением французского правления в Сирии в начале XX века. Это было страстное и несдержанное повествование, оказавшее влияние на общее восприятие. Сила и потенциальная опасность такого поверхностного современного параллелизма стала очевидной в контексте Первой мировой войны. В ходе этого конфликта Франции был дан мандат на управление «Большой Сирией», и французские дипломаты пожелали утвердить свои права с помощью привлечения истории Крестовых походов.

А британцы получили право управлять Палестиной. Прибыв в Иерусалим в декабре 1917 года, генерал Эдмунд Алленби, очевидно, знал об обиде, которую мог нанести исламу любой оттенок крестоносной риторики и триумфализма (тем более что в британской армии существовали части, сформированные из мусульман). В противоположность кайзеру Вильгельму Алленби вошел в Иерусалим пешком и, как утверждают, строго запретил своим войскам упоминать о Крестовых походах. К сожалению, его осторожность не помешала некоторым представителям британской прессы найти в событии якобы эхо Средневековья. А сатирическое периодическое издание «Панч» опубликовало карикатуру «Последний Крестовый поход». На ней был изображен Ричард Львиное Сердце, глядящий с вершины холма на Иерусалим. Надпись под изображением гласила: «Наконец моя мечта стала реальностью». Позднее распространился сомнительный, но живучий слух о том, что Алленби лично заявил: «Сегодня крестовые войны закончились».

На самом деле именно тогда слово crusade  («Крестовый поход»), уже разобщенное с религией, начало отделяться в английском языке и от средневековых корней. В 1915 году британский премьер Дэвид Ллойд Джордж назвал Первую мировую войну «великим Крестовым походом». Во время Второй мировой войны в приказах генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра, касавшихся дня Д 6 июня 1944 года, содержалось такое обращение к войскам союзников: «Вы начинаете великий Крестовый поход». Повествование Эйзенхауэра о войне, увидевшее свет в 1948 году, называлось «Крестовый поход в Европу».[12]

Современный ислам и Крестовые походы

После продолжительного периода полного безразличия мусульманский мир начал проявлять первые признаки возобновления интереса к Крестовым походам лишь в середине XIX века. Около 1865 года перевод французских историй говорящими по-арабски сирийскими христианами привел к первому использованию термина al-hurub al-Salabiyya  (Крестовые войны) для того, что раньше называлось войнами Ifranj  (франков). В 1872 году оттоманский турок Намик Кемаль опубликовал первую «современную» мусульманскую биографию Саладина — труд, по-видимому, написанный, чтобы опровергнуть хвастливую историю Мишо, которая незадолго до этого была переведена на турецкий язык. Визит кайзера Вильгельма в 1898 году на Ближний Восток или совпал с другой вспышкой интереса, или разжег ее, поскольку уже в следующем году египетский ученый аль-Харири опубликовал первую арабскую историю Крестовых походов, названную «Отличные рассказы о крестовых войнах» (Splendid Accounts of the Crusading Wars). В этой книге аль-Харири написал, что оттоманский султан Абдул-Хамид II (1876–1908) недавно охарактеризовал западную оккупацию мусульманской территории новым «Крестовым походом». По утверждению аль-Харири, султан «правильно отметил, что Европа сейчас ведет против нас Крестовый поход в форме политической кампании». В это же время мусульманский поэт Шакви написал стихотворение, в котором вопрошал, почему Саладин был забыт исламом до напоминания, которое дал кайзер Вильгельм.[13]

В последующие годы мусульмане от Индии до Турции и Леванта начали высказываться относительно сходства между средневековой оккупацией крестоносцев и современной западной агрессией — сравнение, которое, разумеется, было с энтузиазмом подхвачено на Западе и звучало еще довольно долго. Набирающее силу восхищение Саладином — героической для мусульман личностью — видно и в том, что открытый в Иерусалиме в 1915 году университет назвали именем султана. После Первой мировой войны произошло установление британского и французского мандатов в Леванте, а в европейской литературе и прессе началась широкая популяризация исторического параллелизма. К 1934 году один известный арабский автор выдвинул предположение, что «Запад до сих пор ведет крестовые войны против ислама под видом политического и экономического империализма».

Критическая перемена произошла после Второй мировой войны с созданием в 1948 году Государства Израиль — осуществлением того, к чему призывал сионизм. В октябре обозреватель Абд аль-Латиф Хамза написал, что «борьба против сионизма воскресила в наших сердцах память о Крестовых походах». С 1948 года мусульманский мир начал все более активно переосмысливать средневековые войны за Святую землю. Арабско-исламская культура имела давнюю традицию, уходящую корнями в Средневековье, — стремление учиться на уроках прошлого. Поэтому неудивительно, что по всему Ближнему и Среднему Востоку ученые, теологи и радикальные активисты теперь начали усовершенствовать и утверждать собственные исторические параллели, использовать историю крестовых войн в собственных целях.[14]

Принципы «крестоносного параллелизма»

Процесс продолжается по сей день. Эпоха крестовых войн очень хорошо подходит для использования исламскими пропагандистами. Она закончилась почти 800 лет назад, и ее события уже стали достаточно туманными, чтобы ими можно было легко манипулировать, придав новую форму: полезные «факты» можно выбрать, а любые неудобные детали, которые не соответствуют конкретной идеологии, — убрать. Крестовые походы также можно использовать для создания ценного нравоучительного рассказа, поскольку в них есть и нападение Запада, и окончательная победа ислама. Роль Иерусалима является критической. В действительности политическая и даже религиозная важность, приписываемая мусульманами Святому городу, на протяжении всего Средневековья и даже после него существенно менялась. Но средневековая борьба за господство на этой территории помогает современным идеологам культивировать идею Иерусалима — главным образом Храмовой горы — как священного и нерушимого оплота мусульманской веры.

За последние шестьдесят лет целый ряд исламских групп и отдельных личностей, от политиков до террористов, старательно проводили сравнения современного мира и средневековой эпохи Крестовых походов. Что касается деталей и акцентов, существуют важные различия в идеях, которые они хотят передать, но существует относительно неизменный фундамент, подкрепляющий все разнообразные аргументы. В нем доминируют две основополагающие идеи. Первая заключается в том, что Запад, агрессивная колониальная сила, сейчас совершает преступления против мусульманского мира, так же как и 900 лет назад, воссоздав древние Крестовые походы в современном мире. Но появление, при поддержке Запада, Израиля добавило новую сюжетную линию в рассказ. В современном воплощении этой борьбы оккупировать Святую землю стремятся не только империалисты-крестоносцы, но еще и евреи. Вместе они объединились в некий «крестоносно-сионистский» союз против ислама. Пропагандисты всячески стараются придать ауру убедительности этому более чем странному соседству, указывая на то, что Израиль занимает примерно ту же территорию, что и франкское Иерусалимское королевство. Однако в последние десятилетия географический фокус этой идеологии быстро расширился. Новые западные и особенно руководимые американцами вторжения на Ближний и Средний Восток и в Центральную Азию были поставлены в один ряд с арабо-израильским конфликтом и положением палестинцев, добавив преступлений «крестоносно-сионистскому» союзу. Среди них две войны в Персидском заливе, борьба против Талибана и «Аль-Каиды» в Афганистане и размещение на священной для мусульман территории Аравии американских войск. Как сказал Усама бен Ладен, «орды крестоносцев распространились по ней как саранча».[15]

Второй столп «крестоносного параллелизма» относится к предполагаемой способности ислама извлекать ценные уроки из Средневековья. В 1963 году мусульманский автор Саид Ашур опубликовал на арабском языке двухтомную «Историю Крестовых походов», в которой заявил, что ситуация, в которой живут сегодняшние мусульмане, во многом похожа на эпоху Средневековья, и поэтому «на нас лежит долг изучать Крестовые походы тщательно и научно». Многочисленные исламские идеологи черпали вдохновение из средневековых войн за Святую землю. Некоторые настаивали на объединении ислама, если потребуется, силой, и решительном и бескомпромиссном ведении джихада, якобы имитируя поведение мусульман в Средние века. Некоторые пропагандисты предполагают, что ислам должен подготовиться к долгому сражению — в конце концов, ведь для того, чтобы отобрать Иерусалим у франков, потребовалось восемьдесят восемь лет, а почти два века ушло на уничтожение Утремера. В качестве примера для подражания приводятся «герои» эры Крестовых походов, чаще всего — Саладин. В XX веке имя султана Айюбидов обросло мифами. Он стал центральной фигурой средневековой войны за Святую землю. Теперь Саладин, а вовсе не султан Бейбарс стал кумиром всего арабоговорящего мира. Его победа над христианами в битве при Хаттине почитается как одна из величайших побед в мусульманской истории, а последующий захват Иерусалима — предмет панисламской гордости и торжества.[16]

Арабский национализм и исламизм

На базе этих двух столпов были созданы разные идеалы. Много говорится о возобновлении наступления крестоносцев и необходимости учиться на примере Средневековья. На деле истинная сила такого манипуляторского подхода к прошлому доказала свою удивительную гибкость, поскольку мусульманские приверженцы двух диаметрально противоположных идеологий — арабского национализма и исламизма — с одинаковым энтузиазмом и успехом используют историю Крестовых походов.

Принципы арабского национализма по сути своей являются светскими: постулируя разделение духовной и светской власти в исламе и выступая за управление арабскими мусульманскими государствами политическими, а не религиозными лидерами. Поэтому арабские националистические лидеры проявляют мало интереса к Крестовым походам как религиозным войнам, концентрируя внимание на идее угрозы иностранного империализма и пропаганде значения сравнений между их собственными жизнями и достижениями Саладина. Гамаль Абель Насер, египетский премьер (а позднее и президент) с 1954 по 1970 год, был одним из первых поборников арабской националистической идеологии. Он утверждал, что создание Государства Израиль — «замена Крестовых походов», произведенная, когда «империализм заключил союз с сионизмом». Насер также неоднократно уподоблял себя Саладину. Не является совпадением то, что вышедший на экраны в 1963 году «исторический» эпос «Саладин» — на тот момент самый высокобюджетный арабский фильм в истории — был снят в Египте, а исполнитель главной роли обладал удивительным внешним сходством с Насером.

Говоря об арабо-израильском конфликте 1981 года, президент Сирии Хафез Асад призывал мусульман «вспомнить вторжения крестоносцев. Хотя они воевали с нами 200 лет, мы не сдались и не капитулировали». Асад также назвал себя «Саладином XX века» и в 1992 году воздвиг статую своего героя — размером больше чем в человеческий рост — в сердце Дамаска. Лидер арабских националистов Ирака Саддам Хусейн был еще больше одержим Саладином. Для удобства позабыв о курдском происхождении Саладина, он всемерно подчеркивал, что они родились в одном и том же месте — в Тикрите, и всегда находил параллели между их карьерами. На иракских марках и банкнотах Саладина изображали рядом с Саддамом, а дворец иракского лидера был украшен статуями президента, одетого как Саладин. Саддам даже велел издать детскую книжку с картинками «Герой Саладин», в которой он сам был назван вторым Саладином.[17]

Исламизм — полярная противоположность арабского национализма в плане идеологии, поддерживающая теорию о том, что исламский мир должен управляться как теократия. Тем не менее исламисты даже еще активнее старались установить иллюзорные связи между средневековыми Крестовыми походами и современным миром. Ставя во главу угла духовный аспект, исламистская пропаганда представляла Крестовые походы агрессивными войнами, ведущимися на Dar al-Islam  (исламской территории), и единственным ответом на них может быть жестокий физический джихад. Один из самых влиятельных исламистских идеологов Сейид Кутб (который был казнен в Египте в 1966 году за измену) описывал западный империализм как «маску для крестоносного духа», утверждая, что «дух крестоносца есть в крови всех жителей Запада». Он также заявлял, что существовал заговор «международного крестоносного движения», который и привел к западным интервенциям в Левант, и в качестве доказательства цитировал ссылки Алленби на средневековые крестовые войны.

Идеи Кутба повлияли на многие радикальные исламистские организации от «Хамаса» до «Хезболлы». Но в XXI веке самыми опасными сторонниками этой ветви экстремизма стали Усама бен Ладен и его союзник Айман аль-Завахири — лидеры террористической сети, известной под названием «Аль-Каида». Их речи полны ссылок на Крестовые походы. Когда после теракта 11 сентября Джордж Буш опрометчиво назвал предложенную им «войну с терроризмом» Крестовым походом (с тех пор он тщательно избегал употребления этого термина), он сыграл на руку бен Ладену. В 2002 году бен Ладен издал заявление, в котором было сказано, что «одним из самых важных позитивных результатов атак на Нью-Йорк и Вашингтон стало раскрытие правды о конфликте между крестоносцами и мусульманами и силе ненависти, которую крестоносцы испытывают к нам». Затем в марте 2003 года после вторжения американцев в Ирак бен Ладен добавил: «Сионистско-крестоносная кампания против ислама сегодня самая опасная и фанатичная… [чтобы узнать] как противостоять внешнему противнику, мы должны вспомнить предыдущие крестовые войны против наших стран». Подстрекательская и обманчивая пропаганда, основанная на манипулировании историей, и сегодня не утихает.[18]

КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ В ИСТОРИИ

«Крестоносный параллелизм» сыграл особую роль в формировании современного мира — причем ее в последнее время понимали неправильно. Манипулирование историей и памятью о войне за Святую землю началось с романтизации XIX века и западного колониального триумфализма. Оно было закреплено политической пропагандой и идеологическими выпадами в мусульманском мире. Цель идентификации и исследования этого процесса не в попустительстве или обличении идеологий империализма, арабского национализма или исламизма, а в выявлении исходной простоты и яркой неточности «исторических» параллелей, пробужденных во имя этих идеологий. Политический, культурный и духовный резонанс далеких Крестовых походов был сфабрикован воображаемым представлением о прошлом, которое оперирует карикатурами, искажением и выдумками, а не средневековыми реалиями обоюдного насилия, дипломатии и торговли, вражды и союзов, которые были в сердце Крестовых походов.

Конечно, человечество всегда проявляло склонность к намеренному искажению истории. Но опасности, сопутствующие «крестоносному параллелизму», уже доказали свою серьезность. За последние два столетия широко распространилось совершенно неверное представление о той далекой эпохе. Якобы Крестовые походы были основой отношений между исламом и Западом, поскольку породили глубоко укоренившееся и неистребимое чувство взаимной антипатии, и в результате эти две культуры оказались вовлеченными в постоянную и разрушительную войну. Эта идея — о прямом и непрерывном следе конфликта, соединяющем Средние века и современную действительность, — помогла создать широко распространившееся и почти фаталистическое восприятие того факта, что титанического столкновения цивилизаций не избежать. И все же, хотя Крестовые походы были грубыми, мрачными и жестокими экспедициями, они не оставили постоянных отметин ни на западном христианстве, ни на мусульманском обществе. На деле война за Святую землю к концу Средневековья уже почти забылась и была воскрешена лишь много столетий спустя.

Возможно, Крестовые походы могут что-то рассказать нам о современном мире. Большинство, а быть может, даже все их уроки являются общими и для других эпох человеческой истории. Эти войны раскрыли силу веры и идеологии, способную вдохновить широкие движения масс и вызвать серьезные беспорядки. Они подтвердили способность коммерческих интересов перешагнуть барьеры конфликта и показали, с какой готовностью подозрительность и ненависть «других» может быть направлена в нужную сторону. Но идея о том, что борьба за господство на Святой земле, которую вели латинские христиане и левантийские мусульмане много веков назад, имеет непосредственное влияние на современный мир, ошибочна. Реалии средневековых войн должны быть тщательно исследованы и поняты, чтобы укротить силы пропаганды и противостоять подстрекательству к враждебности. Но сами Крестовые походы лучше оставить в прошлом, которому они принадлежат.

ХРОНОЛОГИЯ

27 ноября 1095 года — Клермонская проповедь Первого крестового поход папы Урбана II

18 июня 1097 года — Никея сдается Первому крестовому походу

1 июля 1097 года — битва при Дорилее (Дирахиуме)

3 июня 1098 года — Первый крестовый поход разграбляет Антиохию

28 июня 1098 года — битва при Антиохии против Кербоги Мосульского

15 июля 1099 года — участники Первого крестового похода захватывают Иерусалим

Май 1104 года — битва при Харране

28 июня 1119 года — Роджер Антиохийский убит на Кровавом поле

Июнь 1128 года — Занги берет контроль над Алеппо

Декабрь 1144 года — Занги захватывает Эдессу

1 декабря 1145 года — папа Евгений III провозглашает Второй крестовый поход

Сентябрь 1146 года — Занги убит, Нур ад-Дин берет контроль над Алеппо

Июль 1148 года — неудача осады Дамаска участниками Второго крестового похода

29 июня 1149 года — битва при Инабе

19 августа 1153 года — латиняне покоряют Аскалон Апрель 1154 года — Нур ад-Дин оккупирует Дамаск

11 августа 1164 года — Нур ад-Дин побеждает франков у Харима

Март 1169 года — Саладин принимает титул визиря Египта

Сентябрь 1171 года — ликвидация халифата Фатимидов в Египте

15 мая 1174 года — смерть Нур ад-Дина; в октябре Саладин устанавливает контроль над Дамаском

25 ноября 1177 года — битва при Монжизаре

12 июня 1183 года — Саладин оккупирует Алеппо

Май 1185 года — смерть иерусалимского короля Балдуина IV

4 июля 1187 года — битва при Хаттине

2 октября 1187 года — Саладин берет Иерусалим

29 октября 1187 года — папа Григорий VIII призывает к Третьему крестовому походу

Ноябрь 1187 года — Ричард Львиное Сердце принимает крест

28 августа 1189 года — Ги де Лузиньян осаждает Акру

10 июня 1190 года — смерть Фридриха Барбароссы в Азии

8 июня 1191 года — Ричард Львиное Сердце прибывает в Акру

12 июля 1191 года — участники Третьего крестового похода занимают Акру

20 августа 1191 года — Ричард I казнит мусульманских пленных у стен Акры

7 сентября 1191 года — битва при Арсуфе

13 января 1192 года — Ричард I отдает приказ на первое отступление из Бейт-Нубы

4 июля 1192 года — участники Третьего крестового похода второй раз отступают из Бейт-Нубы

2 сентября 1192 года — придана окончательная форма соглашению в Яффе

4 марта 1193 года — смерть Саладина

15 августа 1198 года — папа Иннокентий III призывает к Четвертому крестовому походу

12 апреля 1204 года — участники Четвертого крестового похода разграбляют Константинополь

Ноябрь 1215 года — папа Иннокентий III председательствует на Четвертом латеранском соборе

5 ноября 1219 года — участники Пятого крестового похода захватывает Дамьетту

17 марта 1229 года — Фридрих II Гогенштауфен входит в Иерусалим

11 июля 1244 года — хорезмийцы разграбляют Иерусалим

18 октября 1244 года — битва при Ла-Форби

5 июня 1249 года — король Людовик IX Французский высаживается в Египте

8 февраля 1250 года — битва при Мансуре Апрель 1250 года — Тураншах берет в плен Людовика IX

Февраль 1258 года — монголы разграбляют Багдад

3 сентября 1260 года — Бейбарс становится султаном мамлюков

19 мая 1268 года — Бейбарс разграбляет Антиохию

8 апреля 1271 года — госпитальеры сдают Бейбарсу Крак-де-Шевалье

27 апреля 1289 — Калаун захватывает Триполи

18 мая 1291 года — мамлюки покоряют Акру

БЛАГОДАРНОСТИ

Я очень благодарен всем тем, кто помогал мне в течение шести лет исследований и написания этой книги. Мои коллеги-историки в Университете королевы Марии оказывали мне всемерную поддержку, и я особо отмечу Вирджинию Дэвис, Джулиана Джексона, Питера Хеннесси, Мири Рубин, Питера Денли, Йосси Рапопорт, Дэна Тодмена и Элис Остин. Мои студенты также служили для меня источником вдохновения.

Питер Эдбери был настолько любезен, что прочитал первый вариант этой книги (когда она была значительно длиннее, чем сейчас). Большую пользу мне принесло дружеское отношение и помощь Сью Эджингтон и Уильяма Перкиса. Эндрю Гордон и Джон Сэддлер помогли мне сформировать первую концепцию этой книги, а терпение и одобрение Майка Джонса из Simon & Shuster и Дэна Харперна и Мэтта Уэйланда из Ессо позволили мне завершить этот проект. Острый глаз Сью Филпотс позволил существенно улучшить текст, и я особенно признателен Кэтрин Стэнтон за ее разумные редакторские замечания и тщательность, с которой она готовила эту книгу к изданию. Мои агенты Питер Робинсон и Джордж Лукас неизменно были источниками поддержки и советов. Многочисленные беседы о мире Крестовых походов с Тони То, Доном Макферсоном и Кэрио Салерн, которыми я искренне наслаждался, помогли мне понять необходимость излагать события то с точки зрения мусульман, то с точки зрения христиан.

Я от всего сердца благодарю всех, кто был рядом со мной все эти годы, — Джеймса Эллисона, лучшего из друзей и коллег, Джона Харди, друга на все времена, Стива Джонса и Стюарта Уэббера, которые никогда не спрашивали, как продвигается работа над книгой, Роберта и Марию Орам, Симона Брэдли, Энтони Скотта, Дэниела Ричардса, Джули Джонс и Лиззи Уэббер за их безотказную помощь. И я глубоко признателен моей семье и благодарю Пер Эсбридж, Камиллу Смит, Джейн Кэмпбелл, Маргарет Уильямс и Крейга Кэмпбелла. Мои родители, как всегда, были бесконечно добры, и без них написать эту книгу было бы почти невозможно. Главные люди в моей жизни, Кристин и Элла, моя жена и дочь, всегда были рядом и поддерживали меня. Их терпение и любовь помогали мне, как ничто другое. Они заслужили мою самую глубокую и искреннюю признательность.

Томас Эсбридж

Сентябрь 2009 года,

Западный Суссекс .



[1] Barber М.  The Trial of the Templars. Cambridge, 1978; Housley N.  The Crusading Movement, 1274–1700 / The Oxford Illustrated History of the Crusades. Ed. J.S.C. Riley-Smith. Oxford, 1995. P. 260–293; Housley N.  The Later Crusades. Oxford, 1992.

[2] Siberry E.  Criticism of Crusading, 1095–1274. Oxford, 1985. Историкам еще предстоит решить, были или нет крестовые войны более жестокими по сравнению с другими конфликтами того времени. В этом вопросе необходимы дополнительные исследования.

[3] Более или менее читаемую попытку поместить крестовые войны в рамки более широкого контекста христианских и мусульманских отношений можно найти в книге: Fletcher R.  The Cross and the Crescent. London, 2003.

[4] Hillenbrand C.  The Crusades: Islamic Perspectives. P. 257–429; Housley N.  Contesting the Crusades. P. 144–166; Tyerman C.J.  Fighting for Christendom: Holy War and the Crusades. Oxford, 2004. P. 79–92, 155–170.

[5] Tyerman C.J.  What the crusades meant to Europe / The Medieval World. Ed. P. Linehan, J.L. Nelson. London, 2001. P. 131–145; Tyerman C.J.  Fighting for Christendom. P. 145–154.

[6] Riley-Smith J.S.C.  Islam and the crusades in history and imagination, 8 November 1898 — 11 September 2001 / Crusades. Vol. 2. 2003. P. 166.

[7] Constable.  The Historiography of the Crusades. P. 6–8; Tyerman C.J.  The Invention of the Crusades. P. 99—118.

[8] Hillenbrand C.  The Crusades: Islamic Perspectives. P. 589–600; Irwin R.  Islam and the Crusades, 1096–1699 / The Oxford Illustrated History of the Crusades. Ed. J.S.C. Riley-Smith. Oxford, 1995. P. 217–259.

[9] Siberry E.  Images of the crusades in the nineteenth and twentieth centuries / The Oxford Illustrated History of the Crusades. Ed. J.S.C. Riley-Smith. Oxford, 1995. P. 365–385; Siberry E.  The New Crusaders: Images of the Crusades in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries. Aldershot, 2000; Siberry E.  Nineteenth-century perspectives on the First Crusade / The Experience of Crusading, 1. Western Approaches. Ed. M.G. Bull, N. Housley. Cambridge, 2003. P. 281–293; Irwin R.  Saladin and the Third Crusade: A case study in historiography and the historical novel / Companion to historiography. Ed. M. Bentley. London, 1997. P. 139–152; Jubb M.  The Legend of Saladin in Western Literature and Historiography. Lewiston, 2000.

[10] Riley-Smith J.S.C.  Islam and the crusades in history and imagination. P. 155–156. Желание установить связь со средневековым прошлым нашло оригинальное выражение в Версале — за пределами Парижа. Король Франции Луи-Филипп выделил пять комнат — залов Крестовых походов — Версальского дворца для монументальных картин, изображающих памятные сцены этой эпохи. Французской знати, потомкам крестоносцам, было разрешено вывесить в этих залах свои гербы, и к моменту их открытия в 1840 году там находилось 316 разных символических изображений. Немедленно поднялась волна протестов других наследников, и залы были почти сразу закрыты. В течение следующих трех лет туда помещались экспонаты других аристократических родов. В результате началась активная торговля поддельными документами, подтверждающими крестоносную родословную, которые поставлял некто Эжен-Генри Куртуа (Eugene-Henri Courtois). Подделки не были обнаружены до 1956 года.

[11] Siberry Е.  Images of the crusades in the nineteenth and twentieth centuries. P. 366–368, 379–381; Riley-Smith J.S.C.  Islam and the crusades in history and imagination. P. 151–152; Richard J.  National feeling and the legacy of the crusades / Palgrave Advances in the Crusades. Ed. H. Nicholson. Basingstoke, 2005. P. 204–222.

[12] Siberry E.  Images of the crusades in the nineteenth and twentieth centuries. P. 382–385.

[13] Sivan E.  Modern Arab Historiography of the Crusades / Asian and African Studies. Vol. 8. 1972. P. 112; Hillenbrand C.  The Crusades: Islamic Perspectives. P. 590–592; Riley-Smith J.S.C.  Islam and the crusades in history and imagination. P. 155.

[14] Sivan E.  Modern Arab Historiography of the Crusades. P. 112–113.

[15] Lewis B.  License to Kill: Usama bin Ladin’s Declaration of Jihad / Foreign Affairs. November/December 1998. P. 14.

[16] Sivan E.  Modern Arab Historiography of the Crusades. P. 114; Hillenbrand C.  The Crusades: Islamic Perspectives. P. 592–600.

[17] Karsh E.  Islamic Imperialism. London, 2006. P. 134–135; Bhatia U.  Forgetting Osama bin Munqidh, Remembering Osama bin Laden: The Crusades in Modern Muslim Memory. Singapore, 2008. P. 39–40, 53.

[18] Hillenbrand C.  The Crusades: Islamic Perspectives. P. 600–602; Bhatia U.  Forgetting Osama bin Munqidh, Remembering Osama bin Laden. P. 23, 52–53.

Вернуться к оглавлению

Читайте также:
О проекте     Авторам     Реклама     RSS