ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » » Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю
Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю
  • Автор: admin |
  • Дата: 21-12-2013 17:18 |
  • Просмотров: 5242

Вернуться к оглавлению

Глава 21

СВЯТОЙ НА ВОЙНЕ

Бейрутский епископ Галеран прибыл на Запад в 1245 году с известием о Ла-Форби и уничтожении франкской армии. В конце июня он посетил церковный собор, созванный новым папой Иннокентием IV в Лионе (юго-восточная часть Франции) — папский двор из-за конфликта с императором Фридрихом II покинул Италию. Хотя положение Утремера, безусловно, было опасным, папа и его прелаты посчитали другие вопросы более важными: а именно те, что касались их собственного выживания. Отлучение Фридриха было подтверждено, и на этот раз он был официально лишен прав на Германию и Сицилию — это действие подтолкнуло начало открытой войны между папством и империей Гогенштауфенов. Иннокентий IV был также озабочен направлением ресурсов в латинскую Романию, которая быстро приближалась к краху. Папа согласился объявить новый Крестовый поход на Ближний Восток и назначил кардинала-епископа Одо де Шатору папским легатом кампании, однако не приходилось сомневаться, что дело Леванта его не слишком интересует.

Перспективы Галерана обеспечить поддержку великих европейских монархов тоже не радовали. Император Фридрих явно был не в том положении, чтобы покидать Запад. Генрих III Английский был занят тем, что пытался заставить повиноваться себе своих слишком могущественных подданных и даже хотел запретить Галерану проповедовать Крестовый поход на английской земле. Только один король в море занятости и безразличия откликнулся на зов Утремера — суверен, всей душой преданный священной войне за Святую землю, — Людовик IX Французский — человек, впоследствии канонизированный римской церковью.

КОРОЛЬ ФРАНЦИИ ЛЮДОВИК IX

В 1244 году королю Людовику было около тридцати лет. Это был высокий худощавый человек с бледной кожей и светлыми волосами. От своих предков — Людовика VII и Филиппа II — королей из династии Капетингов, которые сражались в священной войне, ему досталась страсть к делу крестоносцев. Людовик IX также унаследовал Французское королевство, которое уже не было ослабленным, как в начале XII века. Долгожитель Филипп II оказался хорошим организатором, и за время его сорокатрехлетнего правления было введено много усовершенствований в правительстве и управлении финансами. Успех был достигнут и в борьбе с Англией. Его кульминацией стало завоевание Нормандии и больших кусков анжуйских владений на западе Франции.

После смерти Филиппа в 1223 году его сын Людовик VIII правил всего три года. Таким образом, Людовику IX, когда он взошел на престол, было всего двенадцать лет. Его энергичная мать Бланш (Бланка) Кастильская стала регентшей. Она правила страной уверенно и компетентно, и, даже став взрослым тридцатилетним мужчиной, Людовик еще не совсем вышел из тени своей властной матери.

Французский король Людовик IX был очень набожным человеком. Он каждый день посещал мессу и проявлял глубокий интерес к проповедям. В 1238 году он приобрел Терновый венец, якобы тот, который был на распятом Иисусе и который был похищен из Константинополя участниками Четвертого крестового похода и затем продан обнищавшим правителем латинской Романии. В течение десятилетия Людовик построил великолепную новую часовню в самом сердце Парижа для этой реликвии — Сент-Шапель — настоящий шедевр готического архитектурного стиля. Людовик также был щедрым покровителем церквей и монастырей Франции. В отношениях с папством этот Капетинг выказывал должное уважение и почтение латинской церкви, но не в ущерб королевской власти и собственным духовным убеждениям. Так он позволил объявить во Франции об отлучении Фридриха II от церкви, но запретил проповедовать в своем королевстве Крестовый поход против императора.

В начале своего правления Людовик получил некоторое представление о военном деле, но ему еще только предстояло проявить военный гений и стратегическую прозорливость, сродни тем, которыми обладал Ричард Львиное Сердце. Капетинг внушал лояльность и преданность войскам, скрупулезно заботясь об их благосостоянии и морали. На самом деле подход Людовика к управлению государством и командованию войсками сформировался под влиянием понятий о чести, справедливости и королевских обязанностях. Эти принципы, являвшиеся основой кодекса рыцарского поведения, в конце XII и начале XIII века существенно укрепились и теперь наполняли практически каждый аспект христианской рыцарской культуры. Зарождающиеся идеалы рыцарства играли роль в Крестовых походах с самого начала; и определенно на их фоне проходил Третий крестовый поход. Но к 1240 году они стали господствующей силой, оформившей подход к священной войне и ее ведению.

Для Людовика IX и тех, кто последовал за ним, Крестовый поход стал средством исполнения долга служения Богу. Священная война предоставляла возможность сохранить и улучшить свою репутацию. Заветной же славы можно было добиться, совершая подвиги с оружием в руках, хотя, конечно, опасность трусости и неудачи — а значит, угроза постыдного позора — тоже присутствовала. Крестоносцев, как и раньше, привлекало получение духовной награды — индульгенции, но, хотя многие до сих пор считали себя паломниками, идея священной войны как благочестивого путешествия теперь в немалой степени перевешивалась образом Крестового похода как рыцарского предприятия. Этот сдвиг имел выраженные последствия на поле боя, в немалой степени из-за неотъемлемого противоречия между стремлением к личной славе и исполнением приказов.

Возможно, Людовик рассматривал возможность принять участие в Крестовом походе 1230-х годов, он даже оказал финансовую поддержку Крестовому походу баронов, но к 1244 году его решимость принять крест окрепла. На этом этапе новость о захвате Иерусалима хорезмийцами, вероятно, уже циркулировала на Западе, но епископ Бейрута еще не привез весть о сокрушительном поражении при Ла-Форби. Той зимой французский король тяжело заболел и в декабре «был так близок к смерти, что один из его слуг захотел накрыть его лицо простыней, считая, что он уже умер». Еще не оправившись от болезни, Людовик объявил о своей непреклонной решимости возглавить Крестовый поход и, говорят, потребовал, чтобы ему сразу же вручили крест. Крестовый поход стал предприятием, посредством которого он доказал свою взрослость и независимость, и делом, которому он посвятил всю свою жизнь.[1]

ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ

Прошло четыре года, прежде чем король Людовик IX выступил в Крестовый поход. Задержка была ненамеренной. Скорее она была вызвана методичной точностью, с которой король готовился к священной войне. В экспедиции должны были доминировать французы. Конфликт между Гогенштауфенами и папством препятствовал участию немцев и итальянцев, хотя Фридрих II открыл для Капетинга порты и рынки Сицилии. Несколько видных английских аристократов тоже приняли крест, несмотря на опасения Генриха III. Среди них был и сводный брат короля Уильям Лонгсуорд (Длинный Меч).[2]

Во Франции пылкий энтузиазм короля и старания папского легата Одо де Шатору принесли хорошие плоды. Рекрутов было много. Участвовать в Крестовом походе выразили желание все три брата короля — Роберт д’Артуа, Альфонс де Пуатье и Карл д’Анжу. На ассамблее в Париже в октябре 1245 года многие графы, герцоги и прелаты тоже присоединились к экспедиции. Граф Шампанский был занят в Северной Испании, но некоторые члены его дома приняли крест. Среди них был двадцатитрехлетний рыцарь Жан де Жуанвиль, имевший наследованный титул сенешаля Шампанского. Будучи участником Крестового похода, Жуанвиль хорошо узнал Людовика IX и лично принимал участие в священной войне. Спустя много лет он написал яркий и впечатляющий рассказ о том, что ему довелось увидеть и пережить, хотя французский монарх в нем неизменно изображается героем. Повествование Жуанвиля написано на старофранцузском языке и является смесью личных воспоминаний и королевской биографии, временами идеализированной.[3]

Свидетельство Жуанвиля, так же как и многих других его современников, не оставляет сомнений в том, что король Людовик IX взялся за подготовку экспедиции с большим старанием и энергией. Принятые им меры демонстрируют изрядную проницательность короля и его внимание к мелочам. Также очевидно, что королевский подход к планированию основан на вере в то, что успех Крестового похода зависит и от практических, и от духовных соображений.

Людовик спокойно и бесстрастно начал логистическую подготовку экспедиции, пробираясь через сложные административные препоны Франции XIII века. Он не желал вести на Восток оборванную и голодную банду. Выбрав Кипр в качестве передовой базы, король стал методично собирать запасы продовольствия, оружие и прочие ресурсы, необходимые для войны. После двух лет упорной работы на острове скопились горы пшеницы и ячменя, штабеля бочек с вином. Эг-Морт, новый укрепленный порт на юго-востоке Франции, стал европейской базой экспедиции.

Эта деятельность обошлась в целое состояние. Французская монархия сделала огромные финансовые вложения в Крестовый поход, и Людовик собрал внушительные военные запасы, которые намеревался использовать в кампании. Судя по королевским счетам, его расходы за первые два года подготовки составили два миллиона турских ливров, немалая часть которых пошла на выплату жалованья или субсидий французским рыцарям. Учитывая, что общий королевский доход в этот период не превышал 250 тысяч турских ливров в год, экономическое напряжение, связанное с организацией кампании, было немалым. Чтобы оплачивать счета, Людовику была выделена папой одна двадцатая часть всех церковных доходов во Франции, позднее сумма увеличилась до одной десятой части на три года. Представители короны также вымогали деньги у еретиков и евреев, но в общем Людовик был согласен просить, занимать и воровать во имя священной войны. Он постоянно предлагал другим крестоносцам создавать собственные фонды и вносить посильный вклад в организацию транспортировки.[4]

Многие крестоносцы ранних походов терпели неудачи из-за внутренних распрей, раздирающих латинский христианский мир. Враждебное политическое окружение заставляло монархов откладывать участие в Крестовых походах или вообще отказываться от него из-за беспокойства о возможных последствиях своего длительного отсутствия. Но хотя Людовик IX осознавал свои обязанности перед Французским королевством, вероятно, необходимость возглавить Крестовый поход все-таки взяла верх. Перед отправлением на Восток король передал регентство над владениями Капетингов своей многоопытной матери Бланш. Кроме этого, он сделал все от него зависящее, чтобы урегулировать политические проблемы в Европе: попытался стать посредником в мирных переговорах между папством и Фридрихом II, стремился к миру с Англией. Но даже когда эти шаги привели к ничтожному успеху (как в деле с конфликтом папства и Гогенштауфенов) и угроза безопасности Франции и положению самого Людовика, как ее короля, сохранилась, он отказался отложить свой поход.

Кроме попыток привнести гармонию и христианское братство, как он его понимал, на Запад, Капетинг старался установить мир со своим народом и со своей душой. Людовик явно верил, что Крестовый поход не может быть удачным только человеческими делами, но его следует вести покаявшись и с чистым сердцем. Поэтому он совершил инновационный шаг: начал наводить справки — этим занимались в основном нищенствующие монахи, — чтобы урегулировать все крупные споры в своем королевстве и искоренить любые проявления коррупции и несправедливости со стороны себя, своих людей и даже своих предков. До начала Первого крестового похода некоторые из крестоносцев тоже приводили в порядок свои дела и пытались решить всевозможные споры до отъезда, но никто и никогда не делал этого с таким размахом.

Крестовый поход Людовика начался в Париже 12 июня 1248 года с волнующей публичной церемонии, предназначенной для выказывания благочестия его крестоносных предков. Король получил символы паломника-крестоносца — суму и посох — в соборе Нотр-Дам и потом отправился босиком в королевскую церковь Сен-Дени, чтобы взять орифламму  — французское историческое боевое знамя. Оттуда он пошел на юг к побережью и погрузился вместе со своей армией на один из кораблей, которые в конце августа отошли из портов Эг-Морт и Марсель.

По примерным оценкам, армия Людовика состояла из 20–25 тысяч человек. В это число входило около 2800 рыцарей, 5600 конных сержантов и 10 тысяч пехотинцев. Кроме того, в кампании участвовало около 5600 арбалетчиков. Их мастерство, а также точность и мощь их оружия позволили этим войскам сыграть важнейшую роль в кампании. Это была не очень большая армия, но король, судя по всему, принял сознательное решение отправиться на войну с отборной боевой армией, а не с неуправляемой толпой. Он даже оставил на берегу несколько тысяч необученных солдат и нонкомбатантов, которые, надеясь принять участие в экспедиции, по собственной инициативе собрались в портах отправления.

Следуя новой установившейся практике, крестоносцы отправились в путь по морю. Людовик плыл на большом королевском корабле под названием «Монжуа», или «Гора Радости». Свое имя корабль получил по названию места, с которого паломникам в Иерусалим открывался первый вид на Святой город. Для многих франков путешествие в Восточное Средиземноморье было пугающим и связанным с большими неудобствами. Обычное транспортное судно располагало примерно 1500 квадратными футами палубного пространства (примерно такой же размер имеет половина современного теннисного корта) и при этом перевозило около 500 пассажиров, иногда даже больше. Неудивительно, что один крестоносец уподобил морское путешествие тюремному заключению. Нижние палубы обычно использовались для перевозки лошадей, хотя Людовик нанял специальный транспорт для перевозки самых ценных животных, без которых латиняне не могли вести военные действия в своем излюбленном стиле — верхом.

Жан де Жуанвиль описал отплытие из Марселя в конце августа 1248 года. Поднявшись на борт, он наблюдал, как лошадей заводят в подпалубное пространство через специальную дверь в корпусе. Потом этот вход тщательно законопачивают, «как поступают с бочкой, прежде чем погрузить ее в воду, потому что, когда судно в море, дверь оказывается под водой». По предложению капитана все пассажиры и команда спели популярный у крестоносцев гимн Veni, Creator Spiritus («Приди, Творец»), потом подняли паруса, и путешествие началось. Но, даже оставаясь воодушевленным, Жуанвиль признавал, что чувствовал сильный страх перед морским путешествием, понимая, что никто не знает, «где он будет спать ночью и не окажется ли на следующее утро на дне морском». В этом случае его страхи оказались необоснованными, и спустя три недели сенешаль прибыл на Кипр, куда король Людовик прибыл 17 сентября.[5]

ШТУРМ НИЛА

Добравшись до Кипра, Людовик IX не устремился очертя голову в бой, а посвятил зиму и весну организации войск и выработке стратегии. К экспедиции присоединились отряды из латинской Палестины, в которые вошли представители франкской знати и всех трех военных орденов, а также почтенный иерусалимский патриарх Роберт Нантский, которому было уже около восьмидесяти, но он вместе с папским легатом Одо де Шатору заботился о духовном состоянии армии. Право Людовика возглавить армию никто не оспаривал.

На этой стадии (или раньше) было принято твердое решение провести египетскую кампанию. Причина — сохраняющаяся уязвимость режима султана аль-Салиха Айюбида. Представляется, что целью Людовика был захват всего Египта. Чем терять время в переговорах, или до нападения, или когда будут захвачены первые территории, он задумал сокрушить самое сердце власти Айюбидов, а затем использовать Нильский регион как новую базу для возвращения Святой земли. Это был весьма амбициозный, но выполнимый план. После некоторых споров относительно того, какой город атаковать — Александрию или Дамьетту, была выбрана Дамьетта, и, таким образом, Крестовый поход Людовика IX отправился по следам Пятого крестового похода.

Экспедиция прибыла на Кипр с признанным лидером и согласованной целью — а это два многообещающих фактора. Но задержка тоже имела свою цену. Информация о прибытии Людовика дошла до аль-Салиха и позволила ему подготовиться к защите Египта. Болезнь (возможно, какая-то форма малярии) также унесла жизни примерно 260 латинских баронов и рыцарей — около 1/10 общих сил — еще до начала кампании. Что касается других, затянувшийся период бездействия исчерпал их финансовые ресурсы. Как и у многих его соотечественников, у Жуанвиля почти закончились деньги, и ему нечем было платить рыцарям.

К концу весны, однако, подготовка была завершена. 13 мая 1249 года могучий флот из 120 больших галер и тысячи маленьких судов поднял паруса и отошел от Кипра. Жуанвиль записал: «Казалось, все море, насколько хватало глаз, было покрыто полотном корабельных парусов». Штормы и неблагоприятные ветра разбросали флотилию, и потребовалось двадцать три дня, чтобы достичь египетского побережья. Ближе к концу путешествия крестоносцы встретили группу из четырех мусульманских галер. Три были сразу потоплены огненными стрелами и камнями из катапульт, но один корабль, хотя и сильно поврежденный, ушел и, вероятно, передал информацию о подходе латинского флота мусульманам на североафриканском побережье.[6]

В начале июня корабли латинян бросили якоря у Дамьетты. Участники Пятого крестового похода смогли высадиться на берег севернее города и западнее Нила незамеченными. Людям Людовика повезло меньше. На побережье их ожидали тысячи солдат Айюбидов, которыми командовал Фахр ад-Дин, эмир, ведший переговоры с Фридрихом II в 1220-х годах и теперь ставший одним из ведущих генералов аль-Салиха. В устье Нила также стояла мусульманская флотилия. Столкнувшись с таким сильным сопротивлением, Людовик собрал военный совет на «Монжуа», и было принято решение устроить массовую высадку на следующее утро. Король и его советники, должно быть, осознавали, что идут на большой риск, организуя дерзкую десантную операцию — первую в истории Крестовых походов. Отсутствие координации между кораблями, подходящими к берегу, могло подвергнуть оказавшихся в изоляции франкских воинов смертельной опасности. И если наступательный порыв начальной атаки ослабеет, а на берегу еще не будет захвачен плацдарм, тогда первая атака экспедиции может стать последней.

На штурм берега

В субботу 5 июня, лишь только поднялось солнце, тысячи латинян на судах начали истово молиться. Всем было велено накануне ночью исповедаться. На «Монжуа» Людовик посетил мессу, как делал это каждое утро. Затем латиняне принялись пересаживаться с больших транспортных судов на лодки с меньшей осадкой. Жан де Жуанвиль и его люди спрыгнули в баркас, который едва не затонул от перегрузки. Позже Жан имел возможность наблюдать, как один невезучий рыцарь неправильно выбрал время для прыжка — когда баркас уже отошел от борта судна, — упал в воду и утонул.

Жуанвиль ярко и живо описал сцену высадки. Когда король появился перед Дамьеттой, «мы увидели множество воинов султана, построения которых протянулись вдоль берега. Зрелище это ослепляло, потому что войска султана блистали золотом, и там, где на них падало солнце, их оружие ослепительно сверкало. Грохот, который эта армия извлекала из своих барабанов и „сарацинских рогов“, было просто невозможно слушать». Вокруг него сотни мелких судов подходили к берегу, многие из них были ярко окрашены, разрисованы гербами, на них развевались флаги.

Баркас Жана де Жуанвиля одним из первых достиг земли. Он высадил своих людей перед большим отрядом турок в том месте, где стояло шесть тысяч всадников.

«Едва только они увидели, как мы выходим на берег, как сразу, пришпоривая коней, рванулись к нам. Что же до нас, когда мы увидели их приближение, то воткнули острые концы щитов в песок, твердо укрепили в земле копья с остриями, направленными на врага. Увидев, что наши копья готовы пропороть животы их коням, вражеские конники развернулись в обратную сторону». Пережив первую атаку, отряд Жана выстоял до высадки на берег тысяч других латинян.[7]

На берегу завязалось ожесточенное сражение. Мусульмане обрушили на латинян град стрел и копий. Скоро стало ясно, что не все франкские лодки достаточно мелкие, чтобы подойти к берегу. В этот ужасный момент существовала реальная возможность того, что атака захлебнется, но приказы были строгими и однозначными — высаживаться на берег. Некоторые крестоносцы, рвавшиеся в бой, выпрыгивали из лодок слишком рано и тонули. Другие оказывались по пояс или даже по грудь в воде, но сразу начинали шагать вперед. Многие рыцари пытались высадить на берег своих лошадей, чтобы можно было сражаться верхом, а христианские арбалетчики обеспечивали прикрытие, причем стрелы летели так плотно и так быстро, что это казалось чудом. Вдоль всего берега шли бои, но франкские рыцари довольно скоро организовались в отряды, и, когда были захвачены плацдармы на берегу, атаки мусульман утратили эффективность.

Латиняне одерживали верх. Король Людовик следил за ходом сражения со своего баркаса, стоя рядом с Одо де Шатору. По плану король должен был оставаться там из соображений безопасности. Но когда Капетинг увидел королевское знамя — орифламму — на земле Египта, «он стал быстрыми шагами мерить палубу своей галеры и, что бы ни говорил присутствующий при нем папский легат, отказался быть в отдалении от эмблемы своего государства. Он спрыгнул в море, погрузившись в воду до подмышек, и с висящим на шее щитом, с копьем в руке и со шлемом на голове двинулся вперед, пока не присоединился к своим воинам на берегу. Выйдя на землю, король посмотрел на врагов, спросил, кто они такие, и получил ответ, что это сарацины. Он взял копье под мышку, прикрылся щитом и был готов броситься на них, если бы здравомыслящие люди, окружавшие короля, не остановили его».

Сражение продолжалось до полудня, но оборона Айюбидов была плохо организована, и мусульманам не хватало решительности. Фахр ад-Дин постепенно отступал в глубь территории к Дамьетте. Утверждают, что мусульмане потеряли 500 человек, включая трех эмиров, и очень много лошадей, зато потери франков были небольшими. Вообще высадка оказалась удивительно успешной. Многие крестоносцы считали, что их привел к победе Господь и они сражались как «сильные воины Бога».[8]

Дальше дела пошли еще лучше. Король Людовик, должно быть, готовился к тяжелой осаде Дамьетты, зная о печальном восемнадцатимесячном опыте участников Пятого крестового похода. В конце дня он приказал перевозить на берег запасы, готовясь укрепить свои позиции и, если возникнет необходимость, отразить контратаку. Но уже на следующий день франки с изумлением обнаружили, что мусульмане покинули Дамьетту. Над городом были видны столбы дыма, и отправленные туда разведчики, вернувшись, сообщили, что гарнизон бежал — частично по суше, частично по Нилу. Одним ударом Людовик достиг первой цели своей кампании, захватил плацдарм на Ниле и открыл путь в Египет. Это был самый удивительный начальный успех за всю историю Крестовых походов. В умах Людовика и его сторонников навсегда запечатлелся образ Айюбидов, под жарким африканским солнцем бегущих с побережья, а потом оставивших Дамьетту. Для франков это было на редкость привлекательное зрелище, показавшее, что мусульманский мир находится на пороге краха. Оно стало предвестником окончательной победы христиан.

УПАДОК АЙЮБИДОВ

Крестоносцы предположили, что их успех в начале июня 1249 года объяснялся их военным превосходством и ослабленным состоянием исламского мира. Но хотя в этих представлениях была немалая доля истины, они не учитывали целый ряд аспектов реальности. Решение Фахр ад-Дина покинуть поле боя 5 июня, судя по всему, не было следствием яростной атаки латинян. На самом деле он оставил побережье, а потом повел египетскую полевую армию на юг мимо Дамьетты, потому что у него были другие планы. Городской гарнизон был известен своей храбростью, но солдаты побоялись оказаться покинутыми и тоже скрылись ночью. Перейдя на юг, все эти силы перегруппировались в главном лагере Айюбидов, где султан аль-Салих из последних сил пытался удержать власть.

После триумфа мусульман при Ла-Форби в 1244 году аль-Салих отвернулся от хорезмийцев. Посчитав эту орду дикими наемниками, слишком опасными и неуправляемыми, чтобы им можно было доверять, он не пустил своих бывших союзников в Египет. Они были оставлены грабить Палестину и Сирию, и их неистовая дикость, не имевшая какой-либо конкретной цели, постепенно «перегорела». В 1246 году они потерпели поражение от коалиции сирийских мусульман. В последующие годы аль-Салих собирался взять контроль над Дамаском и оккупировать другие части Палестины.

Однако примерно в это время султан заболел чахоткой. К 1249 году его здоровье быстро ухудшалось, и передвигаться ему приходилось на носилках. Поэтому в одном отношении время, выбранное для похода Людовика IX, оказалось удачным — оно совпало с периодом максимальной слабости высшего эшелона власти Айюбидов. Аль-Салих умирал, но на его место было немало желающих, и среди них Фахр ад-Дин. Поэтому эмир с такой готовностью покинул Дамьетту в начале лета 1249 года — он опасался, что, если сражение с франками на побережье затянется на неопределенное время, он может лишиться возможности захватить власть, когда султан наконец умрет. Исход столкновения на побережье привел аль-Салиха в ярость. Он, вероятно, подозревал о действительной причине поспешного отступления Фахр ад-Дина, но ему не хватило уверенности в своих силах, чтобы открыто покарать столь выдающегося эмира. Гарнизону Дамьетты повезло меньше — султан приказал всех повесить.[9]

Атмосфера недоверия, предательства и вражды была всего лишь одним проявлением более масштабного недомогания, поразившего империю Айюбидов во всем Леванте. После долгих десятилетий господства династия, созданная Саладином и его братом аль-Адилем, медленно, но верно двигалась к распаду, подталкиваемая неэффективным лидерством и парализованная междоусобными интригами. Но все это вовсе не означало, что франкское завоевание Египта или Святой земли не встретит сопротивления. На самом деле, даже если оставить мечты Фахр ад-Дина о славе и величии, в Египте быстро возвышалась другая необычайно мощная сила — мамлюки.

Мамлюк — меч ислама

Мамлюки — солдаты-рабы — использовались мусульманскими правителями Леванта на протяжении многих веков и играли важную роль в армиях Зангидов и Айюбидов XII и XIII веков. Эти абсолютно преданные и высокопрофессиональные воины стали продуктом сложной системы рабства и военной подготовки. Большинство из них были тюрками из русских степей, расположенных далеко на севере за Черным морем, пойманными еще детьми (обычно от восьми до двенадцати лет) хорошо организованными бандами работорговцев. Их продавали исламским хозяевам на Ближнем и Среднем Востоке, внушали мусульманскую веру и потом обучали искусству войны.

Мамлюки ценились не только за непревзойденное военное мастерство, но и за преданность. Поскольку их благосостояние и выживание были напрямую связаны с одним хозяином, они обычно хранили ему абсолютную верность — необычная черта в болоте всеобщего вероломства, коварства и интриг, коим являлась исламская политика. Говоря о похвальной надежности мамлюков, сельджукский правитель XI века заметил, что «один преданный раб лучше, чем 300 сыновей; потому что последние желают смерти отца, а первый — долгой жизни хозяина». Это может прозвучать странно, но их преданность также была продуктом относительно радужных перспектив, ведь многие мамлюки получали командные посты, свободу и богатство.

Правители от Нур ад-Дина до аль-Камиля использовали мамлюков на самых разных должностях, начиная от «королевских» телохранителей и до боевых генералов, но ни один султан не полагался на их службу больше чем аль-Салих. После 1240 года он стал относиться с большим недоверием и подозрительностью к другим слугам и солдатам и построил большую армию мамлюков. Элитное ядро этой силы составлял полк численностью тысяча воинов, известный как Бахрия (Bahriyya) (имя взято от гарнизона в районе Каира на острове, который по-арабски называется бахр аль-Нил , или «море Нила»). Один мусульманский современник записал, что Бахрия быстро «стала могущественной силой, обладающей огромной храбростью, и мусульмане получали от нее большую пользу». В какой-то степени создание аль-Салихом этого отборного отряда, равно как и более широкое использование отрядов мамлюков вообще, имело большой смысл. Выживание его шатающегося политического режима вскоре стало зависеть от поддержки Бахрии. Но в случае смерти аль-Салиха лояльность мамлюков его преемнику не была гарантирована. Эти опытные воины даже могли задаться вопросом, не лучше ли им вести, чем оставаться ведомыми.

Но пока равновесие сохранялось. Аль-Салих прожил все лето и осень 1249 года, создал хорошо защищенную базу для операций своей армии близ укрепленного города Мансура — ту же позицию занимали его предшественники Айюбиды во время Пятого крестового похода. Поскольку позиции мусульманской армии были хорошо укреплены и ее ряды пополнила Бахрия, было очевидно, что Крестовый поход короля Людовика встретит намного более серьезное сопротивление, чем в Дамьетте, если осмелится пойти на юг вдоль Нила.[10]

ПОКОРИТЬ ЕГИПЕТ

Вслед за франкской оккупацией Дамьетты последовал еще один период осторожного бездействия со стороны Людовика. Капетинг не был заинтересован в использовании Дамьетты как козыря в сделке для получения территориальных уступок в Палестине — он стремился покорить весь Египет Айюбидов, а потом, когда сопротивление мусульман будет поколеблено, повернуть на восток к Иерусалиму. Эта стратегия означала, что в какой-то момент Крестовый поход двинется в глубь страны. Король, судя по всему, знал о проблемах, с которыми столкнулись в Египте кардинал Пелагий и Жан де Бриенн двадцатью одним годом ранее, да и некоторые христианские очевидцы, присутствовавшие в Дамьетте в 1249 году, недвусмысленно упоминали о трудностях Пятого крестового похода. Поэтому, учитывая приближающийся разлив Нила, Людовик даже не пытался выступить на юг. Вместо этого экспедиция стала ждать.

Три месяца Людовик и его советники обсуждали следующий шаг кампании. В качестве ее возможной цели рассматривался порт Александрия, но один из братьев короля — Роберт д’Артуа — очевидно, рекомендовал прямое вторжение в глубь страны на юг, утверждая: «Чтобы убить змею, надо прежде всего снести ей голову». А так как армия аль-Салиха Айюбида теперь занимала позиции в районе Мансуры, Крестовому походу Людовика придется столкнуться с такой же стратегической проблемой, как армии Пелагия. Но опыт высадки в Дамьетте указал на слабость мусульман, и, если добиться успеха на Ниле, прибыль может быть весьма ощутимой. Мусульманский хронист признавал опасность и написал, что «если армия Айюбидов при Мансуре будет отброшена хотя бы на шаг назад, весь Египет будет завоеван в самое короткое время».[11]

Около 20 ноября 1249 года, когда разлившиеся воды Нила стали спадать, армия Людовика начала наступление вдоль восточного берега великой реки. Если провести сравнение с Пелагием, король обладал лучшим — хотя и далеко не полным — пониманием топографии дельты и лучше представлял, что его ждет впереди. Он шел вдоль реки, по которой следовал флот из «многих больших и малых судов, груженных продовольствием, оружием, машинами, броней и всем, что нужно на войне». Скорость была медленной, ветер дул с юга, и было очень трудно плыть против течения, но несколько «прощупывающих» атак Айюбидов — средневековая разведка боем — были с легкостью отбиты, и христиане постепенно приближались к Мансуре.

Ближе к завершающему этапу путешествия Людовик — как и Пелагий до него — должен был пройти мимо точки, где канал Махалла соединяется с Нилом, но этот важный водный путь не был упомянут в повествованиях христиан о наступлении, и франки не делали попыток заблокировать или охранять его. На первый взгляд это кажется абсолютной небрежностью и неосмотрительностью, учитывая решающую роль, которую сыграл канал в 1221 году. Но вероятнее всего, ни Людовик и его современники, ни участники Пятого крестового похода так и не поняли, каким образом аль-Камиль сумел провести флот к северному участку Нила. И даже если бы французский король в 1249 году потратил время на разведку канала, после пика наводнения его воды, скорее всего, были несудоходными.

В любом случае франки продолжили свой марш и 21 декабря оказались на позиции, идентичной той, что занимали участники Пятого крестового похода, — севернее вилки между Нилом и рекой Танис. Айюбиды разбили большой лагерь на противоположном — южном берегу Танис и расквартировали свои главные силы чуть дальше к югу. Мамлюки Бахрии тем временем находились в Мансуре (которая с 1221 года выросла из обычного лагеря в укрепленное поселение). Пока Людовик со своей армией двигался из Дамьетты, события при дворе Айюбидов развивались довольно быстро. После долгой борьбы с болезнью 22 ноября скончался аль-Салих. Фахр ад-Дин вошел в союз с одной из вдов покойного султана — Шаджар (Шаджарат) аль-Дурр. Согласно мусульманским источникам, пара делала все возможное, чтобы скрыть информацию о кончине султана: его тело было тайно унесено и была подделана подпись на документе, которым вся полнота командования армией передавалась Фахр ад-Дину. Султану каждый раз за трапезой ставили прибор, но потом объявляли, что он слишком плохо себя чувствует, чтобы выйти к столу.

Что касается Шаджар аль-Дурр, этот обман должен был сохранить видимость единства Айюбидов перед лицом Людовика и Крестового похода, таким образом она рассчитывала выиграть время, чтобы урегулировать вопрос с преемником султана. Для этой цели командир мамлюков Бахрии Актай был отправлен в Месопотамию, чтобы привезти сына и наследника аль-Салиха — аль-Муаззам Тураншаха, чтобы взять в свои руки правление в Египте. Фахр ад-Дин согласился на этот план и чтобы избежать подозрений, и потому, что таким образом со сцены устранялся потенциальный соперник — Актай. Но в душе Фахр ад-Дин, вероятно, надеялся, что, учитывая огромные расстояния и необходимость пересечь вражеские территории, или послание не дойдет до Тураншаха, или наследник не сумеет добраться до Египта. По словам одного мусульманского хрониста, Фахр ад-Дин «нацелился на единоличное и деспотическое правление».

Несмотря на все запутанные интриги, новость о кончине аль-Салиха все же просочилась, вызвав тревогу и беспорядки в Каире. Скоро и Людовик узнал, что, как он позже заявил, «султан Египта окончил свою презренную жизнь», и это увеличило надежды французского короля на победу.[12]

Теперь перед крестоносцами стояла нелегкая задача — преодолеть барьер, который представляла собой река Танис с очень быстрым течением. Людовик собирался построить нечто вроде дамбы «из дерева и земли» через реку. Чтобы достичь этой цели, король поручил своему «главному инженеру» Жослену де Корно выполнить план, состоящий из двух этапов. Сначала были построены два «кошачьих домика» — передвижные башни с вытянутыми «кошками» — защитными экранами, под прикрытием которых могло вестись строительство. Одновременно с побережья были доставлены восемнадцать камнеметательных машин для обеспечения огневого прикрытия. Когда эти хитроумные приспособления были собраны и установлены на позиции, начался второй, более сложный и опасный этап — сооружение самой насыпи.

К несчастью для франков, в египетской армии тоже имелось шестнадцать баллист на южном берегу Таниса. Как только крестоносцы оказались в радиусе их действия, Фахр ад-Дин приказал вести постоянный обстрел. Камни, дротики, стрелы летели дождем. Как и многие мусульманские армии до них, Айюбиды в Мансуре имели огромное технологическое преимущество над латинянами — большой запас легковоспламеняющегося греческого огня. Фахр ад-Дин обстреливал деревянные башни латинян греческим огнем. Жану де Жуанвилю было приказано на протяжении нескольких ночей охранять одну из уязвимых башен. Позднее он откровенно описал, какой ужас испытали он и его люди, наблюдая за греческим огнем, «когда он летел в нас, походил на огромную бочку с уксусом, за которой тянулся огненный хвост длиной с древко копья. Звук, который он издавал в полете, напоминал раскаты грома с неба; казалось, что это дракон прорезает воздух. Свет, который шел от этой огромной пылающей массы, был так ярок, что весь лагерь представал как на ладони, словно днем». Как-то раз в начале 1250 года, когда Жан и его люди не были на дежурстве, обстрел Айюбидов наконец оказался успешным, и башни загорелись. Благодарный за то, что это произошло не в его дежурство, Жан написал: «Я и мои рыцари благодарили Господа, что Он уберег нас, ибо будь мы ночью на страже, то сгорели бы живьем».[13]

Даже при наличии «кошачьих домиков» попытки сделать насыпь были неудачными, потому что быстрое течение реки разрушало конструкцию. На первой неделе февраля Людовик велел прекратить ненужный труд, и дух армии резко упал, поскольку Крестовый поход, казалось, зашел в тупик. Однажды к Людовику пришел бедуин (в других источниках его называют дезертиром из египетской армии) и сказал, что может показать надежный брод, который обеспечит доступ на южный берег реки. У Людовика возродилась надежда, и он объявил, что немедленно воспользуется бродом для внезапного нападения на лагерь Айюбидов.

Понимая, что операция связана с колоссальным риском и, если латиняне будут окружены и схвачены на противоположном берегу реки Танис, последствия могут быть ужасными, Людовик действовал осторожно. Чтобы избежать обнаружения, было решено переправляться до рассвета. Глубина брода и необходимость действовать быстро не позволили использовать пехоту, и для участия в переправе были выбраны только конные рыцари и сержанты. А чтобы обеспечить строгую дисциплину, эти люди были выбраны из числа доверенного французского контингента Людовика, а также рыцарей тамплиеров и госпитальеров. Франки Утремера и тевтонские рыцари оставались в лагере для его защиты. Было очень важно, чтобы вся ударная группа успела добраться до южного берега и перегруппироваться до начала атаки. Поэтому Людовик приказал ни в коем случае не нарушать строй.[14]

Сражение при Мансуре

Во вторник 8 февраля 1250 года еще до рассвета план короля начал претворяться в жизнь. Впереди шли тамплиеры, за ними — группа рыцарей под командованием брата Людовика Роберта д’Артуа, среди которых был англичанин Уильям Лонгсуорд, граф Солсбери. Вскоре стало очевидно, что брод глубже, чем ожидалось, лошадям придется плыть. Кроме того, на крутых илистых берегах некоторые крестоносцы скользили, падали в воду и тонули. Тем не менее сотни франков появились на противоположном берегу.

Когда начало вставать солнце, Роберт д’Артуа принял внезапное и поспешное решение начать атаку и устремился во главе своих людей к береговой базе Айюбидов. В неразберихе тамплиеры последовали за ним, а Людовик и основные силы крестоносцев еще переправлялись через реку. В этот момент все надежды на упорядоченное наступление рассеялись. Неизвестно, что заставило Роберта действовать так стремительно: возможно, он увидел, что шанс на неожиданную атаку ускользает, или стремился к славе и известности. Когда он поскакал вперед, те, кто остался позади, и среди них король, должно быть, испытали смесь шока, удивления и гнева.

Но даже при этом сначала создавалось впечатление, что поспешность Роберта может оказаться удачной. Ворвавшись в мусульманский лагерь, где многие еще спали, 600 крестоносцев и тамплиеров графа встретили лишь очень слабое сопротивление и начали разить врага направо и налево. Фахр ад-Дин, выполнявший утренние омовения, быстро надел первые попавшиеся одежды, вскочил на лошадь и поскакал в бой, даже толком не вооружившись. Сразу же наткнувшись на двух рыцарей-тамплиеров, он был убит. Бойня шла по всему лагерю. Один франк описал, как латиняне «убивали всех, не щадя никого», и заметил, что «было грустно видеть так много мертвых тел и пролитой крови, и утешало лишь то, что это были враги христианской веры».[15]

Это жестокое нападение смяло лагерь Айюбидов, и, если бы Роберт теперь решил закрепить свой успех, перегруппировать силы и дождаться подхода Людовика, победа франков могла стать быстрой и блестящей. Но этому не суждено было случиться. Уцелевшие в кровавой бойне мусульмане бежали в Мансуру, и граф д’Артуа принял поспешное и необдуманное решение броситься в погоню. Когда он собрался устремиться за ними, командир тамплиеров призвал к осторожности, но граф обвинил его в трусости. Согласно рассказу одного из очевидцев, тамплиер ответил: «Ни я, ни мои товарищи, не боимся… но позвольте сказать, что ни один из нас не вернется — ни вы, ни мы».

Вместе они быстро преодолели короткое расстояние до Мансуры и ворвались в город. Но здесь ошибочность их отважного, но самоубийственного решения сразу стала очевидной. На открытой равнине, пусть даже в лагере Айюбидов, христиане имели свободу маневра и сражались небольшими сплоченными группами. Но, очутившись на узких городских улицах, они были вынуждены менять стиль боя. Хуже того, в Мансуре они оказались лицом к лицу с элитными воинами Бахрии, которые были расквартированы в городе. Это была первая стычка латинян с «львами сражения». Мусульманский хронист описал, что мамлюки сражались решительно и безжалостно. Они окружали крестоносцев со всех сторон, атаковали, используя копья, мечи и луки. Из 600 рыцарей, ворвавшихся в Мансуру, уцелела лишь горстка. Роберт д’Артуа и Уильям Лонгсуорд были убиты.[16]

А в это время на берегу реки Танис, ничего не ведая о разыгравшейся в Мансуре драме, Людовик пытался сохранить контроль над войсками, даже когда эскадроны конных мамлюков бросились в контратаку. Один крестоносец описал, как послышался «громкий шум рогов, труб и барабанов», когда они приблизились. «Люди кричали, лошади ржали, и было невозможно ни видеть, ни слышать». Но в гуще сражения король остался хладнокровным и старался пробиться вперед, чтобы захватить позиции на южном берегу реки, напротив лагеря крестоносцев. Здесь франки сплотились вокруг орифламмы и отчаянно пытались устоять, пока мамлюки обрушивали на них «тучи стрел» и втягивали в рукопашный бой. Потери того дня были ужасны. Один из рыцарей Жуанвиля получил удар «копьем между лопаток, и рана была так огромна, что кровь выливалась из его тела, как из отверстия в бочке». Другой получил удар мусульманского меча в середину лица, практически отрубивший ему нос, который «качался над его губами». Рыцарь продолжил сражаться и позже умер от ран. О себе Жан написал: «Я был ранен пятью стрелами врага, а моя лошадь — пятнадцатью».

Крестоносцы были близки к поражению — некоторые пытались переплыть реку, и один очевидец записал, что видел «реку, полную копий и щитов, полную людей и лошадей, тонувших в воде». Тем, кто сражался рядом с королем, казалось, что врагов бесконечно много, потому что «на месте каждого убитого мусульманина тут же появлялся другой, свежий и рвущийся в бой». Однако на протяжении всего сражения Людовик был непреклонен и отказывался отступать. Вдохновленные примером своего короля христиане выдерживали атаку за атакой, и наконец около трех часов пополудни натиск мусульман ослабел. К ночи изрядно потрепанные франки сохранили господство на поле сражения.[17]

Латинские источники описывают битву при Мансуре как величайшую победу христиан, и в каком-то смысле это действительно было так. Выстояв, франки создали плацдарм к югу от Таниса. Но за это достижение пришлось заплатить огромную цену. Гибель Роберта д’Артуа и его отряда, а также большого числа тамплиеров лишила экспедицию самых надежных воинов. Во всех последующих боях их отсутствие ощущалось необычайно остро. И хотя крестоносцы переправились через реку, город Мансура все еще оставался в руках противника и преграждал им путь дальше.

МЕЖДУ ПОБЕДОЙ И ПОРАЖЕНИЕМ

Сразу после сражения при Мансуре перед Людовиком IX возникла стратегическая дилемма. Теоретически у короля было две возможности: сократить потери и отступить за Танис или укрепиться на южном берегу в надежде как-нибудь одолеть Айюбидов. Выбор первой возможности был равнозначен признанию поражения, потому что, хотя такая осторожная тактика могла позволить крестоносцам перегруппироваться, шансы организовать еще одно успешное наступление через реку были крайне ограниченными, поскольку армия понесла большие потери. Должно быть, Людовик также осознавал, что стыд и разочарование из-за оставления плацдарма, захваченного с такими огромными жертвами, вероятно, подорвут моральный дух армии и восстановить его уже не удастся. В ту ночь или на рассвете король еще мог скомандовать отступление, но этот шаг означал бы крах его египетской стратегии и конец Крестового похода.

Учитывая искреннюю веру Людовика в то, что его экспедиция «санкционирована и поддержана» свыше, что он обязан сохранять рыцарство и чтить достижения своих предков-крестоносцев, вряд ли стоит удивляться тому, что он отверг мысли об отступлении. Вместо этого он немедленно начал укреплять свои позиции к югу от реки, используя для этого материалы, найденные в разгромленном лагере мусульман, в том числе дерево от четырнадцати оставшихся катапульт, для сооружения импровизированного забора. Также были выкопаны неглубокие оборонительные траншеи. В то же время несколько маленьких лодок были связаны вместе, чтобы создать некое подобие моста через Танис. Так были соединены старый северный лагерь крестоносцев и их новый аванпост. Этими мерами крестоносцы подготовились к военным действиям, которые должны были последовать. Возможно, в памяти Людовика еще была свежа неожиданная победа при Дамьетте, и он был убежден, что сопротивление Айюбидов вот-вот будет сломлено.

Спустя три дня надеждам короля был нанесен первый удар. В пятницу 11 февраля мамлюки начали массированную атаку, возглавляемую Бахрией. Сражение длилось до темноты. Тысячи мусульман окружили лагерь крестоносцев, исполненные решимости сломить сопротивление франков с помощью обстрела и кровопролитного ближнего боя. Христиане позднее заявили, что подверглись «упорной, ужасной и устрашающей атаке», и многие латиняне из Утремера говорили, что «никогда не видели такого смелого и жестокого нападения». Необузданная ярость мамлюков ужаснула крестоносцев, один из которых написал, «что они были похожи не на людей, а на диких зверей, одержимых злобой», и не боялись смерти. Многие франки были ранены в битве при Мансуре — Жуанвиль, к примеру, из-за ран не мог носить доспехи, — но тем не менее они упрямо защищались, и им помогали стрелы из арбалетов, которые обрушивали на противника стрелки из старого лагеря на противоположном берегу реки. Людовик опять сохранил хладнокровие, и латиняне устояли, хотя и потеряли много людей погибшими и ранеными. Среди последних был Великий магистр ордена тамплиеров, который 8 февраля потерял глаз, а теперь лишился второго и вскоре умер от ран.

В двух страшных сражениях латиняне продемонстрировали огромную стойкость и силу духа. Они также утверждали, что во втором сражении убили не менее 4 тысяч мусульман. В арабских хрониках нет сведений, подтверждающих или опровергающих эти данные, но, даже если они верны, такие потери не лишили Айюбидов подавляющего численного преимущества. Армия крестоносцев устояла, хотя и была сильно ослаблена. Отныне и впредь они не имели возможности атаковать. В лучшем случае они могли рассчитывать сохранить свой опасный плацдарм на южном берегу. А если Мансуру нельзя было атаковать, как выиграть войну?

В последующие дни и недели вопрос встал еще острее. Египтяне периодически вели разведку боем, но в целом довольствовались тем, что удерживали христиан в границах лагеря. К концу февраля, в условиях отсутствия и намека на прогресс, атмосфера в лагере начала ухудшаться. Трудности крестоносцев усугубились началом эпидемии, в основном связанной с огромным количеством трупов, оставшихся на поле боя и в воде. Жуанвиль описывал, что видел десятки мертвых тел, плывущих по течению Таниса, которые запрудили реку у лодочного моста франков, так что «вся река была покрыта телами от одного берега до другого и так далеко вверх по течению, насколько можно было добросить камень». Начала сказываться и нехватка продовольствия, многие заболели цингой.[18]

В этой ситуации снабженческая цепочка вниз по Нилу до Дамьетты стала жизненно важной. Пока христианский флот мог беспрепятственно перевозить грузы в лагерь Мансуры, но вскоре все изменилось. 25 февраля 1250 года, после многомесячного путешествия из Ирака, в дельту Нила прибыл наследник Айюбидов аль-Муаззам Тураншах. Он сразу вдохнул новую жизнь в мусульманские армии. Разлив Нила давно закончился, и в канале Махалла было слишком мало воды, чтобы в него можно было войти с юга, но Тураншах приказал переправить около 50 судов волоком по суше к северной части канала. Оттуда суда могли плыть по Нилу мимо флота франков в Мансуре. Жуанвиль признал, что это «было большим шоком для наших людей». Уловка Тураншаха была идентична той, что мусульмане применили против Пятого крестового похода, и для экспедиции Людовика она предвещала катастрофу.

В течение следующих недель корабли Айюбидов перехватили два христианских снабженческих конвоя, идущие на юг из Дамьетты. Отрезанные от снабжения этой блокадой, крестоносцы вскоре оказались в безнадежном положении. Латинский очевидец описал чувство отчаяния, охватившее армию. «Все ожидали смерти. Никто не надеялся спастись. Невозможно было найти ни одного человека в этой огромной толпе, который не оплакивал бы павшего друга, и ни одной палатки, где не было бы больного или умершего». На этой стадии раны Жуанвиля загноились. Он позже вспоминал, как лежал в своей палатке, охваченный лихорадкой, а снаружи «цирюльник-хирург» очищал гниющие десны тех, кто был поражен цингой, чтобы люди могли есть. Жуанвиль слышал крики жертв этой варварской хирургии и уподобил их крикам женщин в родах. Нехватка продовольствия каждый день уносила новые жизни — людей и животных. Многие франки с радостью ели подгнившее мясо павших лошадей, ослов и мулов, а позднее перешли на употребление в пищу кошек и собак.[19]

Цена нерешительности

К началу марта 1250 года положение в главном лагере христиан на южном берегу Таниса стало невыносимым. Один очевидец признал, что люди окончательно лишились надежд. И основным виновником такого положения дел был Людовик. В середине февраля он не сумел произвести реальную стратегическую оценку рисков и возможных преимуществ, связанных с сохранением южного лагеря крестоносцев, лелея надежду на распад Айюбидов. Он также сильно недооценил уязвимость снабженческой линии по Нилу и численность войск, необходимых для того, чтобы одолеть египетскую армию в Мансуре.

Некоторые из этих ошибок можно было компенсировать последующей решительностью и целеустремленностью. Следовало признать, что лагерь непригоден для обороны. Единственный логический выход — немедленное отступление или переговоры, но весь март Людовик не предпринимал никаких шагов. Вместо этого, пока его войска слабели и все вокруг него умирали, французский монарх был парализован нерешительностью, не в силах осознать, что его египетская стратегия провалилась. Только в начале апреля Людовик наконец начал действовать, но было уже слишком поздно. Желая заключить перемирие с Айюбидами, он, вероятно, предложил обменять Дамьетту на Иерусалим (еще одна параллель с Пятым крестовым походом). Соглашение такого рода было возможно в феврале 1250 года, вероятно, даже в марте, но в апреле мертвая хватка мусульман, взявших христиан за горло, уже была очевидна всем. У Тураншаха имелись явные преимущества, и, чувствуя, что до победы уже рукой подать, он отклонил предложения Людовика. У христиан оставался единственный выход — уходить на север в Дамьетту, до которой было сорок миль (64 км) по открытому пространству.[20]

4 апреля латинская армия получила соответствующий приказ. Сотни, даже тысячи больных и раненых предстояло погрузить на корабли и лодки, чтобы везти вниз по Нилу в тщетной надежде, что какому-нибудь плавсредству удастся избежать встречи с мусульманским кордоном. Крестоносцам, которые еще держались на ногах, предстояло пройти сорок миль (64 км) до побережья по суше.

На этой стадии и у самого Людовика началась дизентерия. Многие франки предлагали ему бежать — или на корабле, или на сильном коне, чтобы не попасть в плен. Но отважный, хотя и несколько безрассудный король решил проявить солидарность и отказался покинуть своих людей. Он привел их в Египет и теперь надеялся вывести обратно в безопасное место. Был разработан не слишком удачный план, предусматривавший отступление под покровом темноты, оставив палатки в южном лагере на месте, так чтобы мусульмане не сразу узнали, что исход начался. Людовик также приказал своему инженеру Жослену де Корно перерезать канаты, удерживающие лодочный мост, когда переправа через Танис будет завершена.

К несчастью, все сразу пошло не так, как хотелось бы. Большинство крестоносцев переправились на северный берег в темноте, но группа лазутчиков Айюбидов заметила передвижения франков, поняла, что происходит, и подняла тревогу. Когда мусульмане атаковали его позиции, Жослен, судя по всему, бежал, и мост остался невредимым. Мусульманские воины получили прекрасную возможность переправиться через реку и устремиться в погоню. Началась паника и беспорядочное бегство. Один мусульманский очевидец описал: «Мы шли за ними по пятам, и нашим мечам хватало работы. Судьбой христиан стали позор и катастрофа».

Немного раньше в тот же день Жан де Жуанвиль и два его рыцаря сели в лодку и ожидали возможности отойти от берега. Он увидел раненого франка, в суматохе брошенного на произвол судьбы в северном лагере. Несчастный пополз к берегу Нила в надежде попасть на какой-нибудь корабль. Жуанвиль записал: «Пока я требовал, чтобы моряки выпустили нас, сарацины вошли в северный лагерь, и я увидел в свете пожаров, как они безжалостно убили несчастного». Затем лодка Жуанвиля отошла от берега, ее подхватило течение и понесло к спасению.[21]

К рассвету 5 апреля 1250 года стал очевидным масштаб катастрофы. На суше разрозненные группы франков бежали от свирепых мамлюков, которым было неведомо понятие милосердия. В течение следующих дней много сотен отступающих христиан были убиты. Один отряд был остановлен в дне пути от Дамьетты, окружен и вынужден капитулировать. Великие символы гордости и храбрости франков были уничтожены: орифламма была разорвана на части, штандарт тамплиеров — растоптан.

Направляясь на север, престарелый патриарх Роберт и Одо де Шатору каким-то чудом сумели избежать плена, но после первых двадцати четырех часов пути, измотанные чрезмерным физическим напряжением, не могли продолжать путь. Роберт позже описал в письме, как они, по воле случая, наткнулись на маленькую лодку, привязанную кем-то к берегу, и все-таки добрались до Дамьетты. Так повезло немногим. Большинство кораблей, перевозивших больных и раненых, были разграблены или сожжены на воде. Лодка Жана де Жуанвиля медленно плыла по течению, и ее пассажиры имели возможность наблюдать ужасные сцены бойни на берегу. В конце концов лодка была обнаружена. Когда к ним направилось сразу четыре мусульманских корабля, Жуанвиль обратился к своим людям и спросил, что они предпочтут: высадиться на берег и попытаться пробиться к безопасности или остаться на воде и сдаться в плен. С обезоруживающей честностью он описал, как один из слуг заявил: «Мы все должны дать себя убить, потому что таким образом попадем в рай». Правда, Жуанвиль признал, что «никто из нас не последовал его примеру». Когда его лодка была захвачена, Жан, чтобы не быть убитым на месте, даже назвался кузеном короля. И его взяли в плен.[22]

Во всеобщем хаосе король Людовик оказался разделенным со своими людьми. Он так сильно страдал от дизентерии, что ему даже пришлось прорезать дыру в штанах. Небольшая группа приближенных сделала попытку доставить короля в безопасное место, и они укрылись в маленькой деревушке. Именно там могущественный суверен Франции был взят в плен, когда лежал полумертвым в жалкой хижине. Его отважная попытка завоевать Египет окончилась неудачей.

КАЮЩИЙСЯ КОРОЛЬ

Ошибочные действия Людовика IX в Мансуре — главным образом его неспособность извлечь уроки из ошибок Пятого крестового похода — теперь усугубились его пленением. Никогда раньше король латинского Запада не попадал в плен во время Крестового похода. Эта не имевшая аналогов в истории катастрофа поставила самого Людовика и жалкие остатки его армии в крайне уязвимое положение. Схваченные противником, не имея шанса обговорить условия капитуляции, франки были отданы на милость ислама. Наслаждаясь триумфом, мусульманский очевидец писал: «Подсчитали число пленных, их оказалось более 20 000, тех, кто был убит или утонул, насчитывалось 7000. Я видел мертвых, они покрывали лик земли в избытке. <…> Такого великого дня мусульмане еще не знали, и не слышали о подобном».

Пленных поместили в лагеря по всей дельте, рассортировав по рангам. Согласно арабскому свидетельству, Тураншах приказал простых людей обезглавить и поручил одному из своих помощников, которого привез из Ирака, проследить за казнью. Работа велась методично — по 300 казненных за ночь. Остальным франкам предложили выбор — переход в ислам или смерть — и высшую знать, таких как Жан де Жуанвиль, оставили в живых из-за их экономической ценности — как заложников. Жуанвиль предположил, что Людовику пригрозили пыткой, продемонстрировав деревянные тиски с зубьями, которыми ломали ноги жертве, но об этом больше нигде не упоминается. Несмотря на болезнь и унизительные обстоятельства пленения, монарх сохранил свое достоинство.[23]

На самом деле положение Людовика улучшилось благодаря все более возрастающей неуверенности в своих силах Тураншаха. После своего прибытия в Мансуру наследник Айюбидов отдавал явное предпочтение своим собственным воинам и командирам, восстановив против себя высших чинов египетской армии, в том числе командира мамлюков Актая. Желая заключить сделку, которая укрепит его власть в Нильском регионе, Тураншах согласился на переговоры, и в конце апреля условия были урегулированы. Было объявлено перемирие на десять лет. Французский король освобождался в обмен на немедленную сдачу Дамьетты. За 12 тысяч крестоносцев, находившихся в плену, был затребован выкуп в размере 800 тысяч золотых безантов (или 400 тысяч турских ливров).

В начале мая, однако, неожиданно создалось впечатление, что даже выполнение этих тяжелых условий может не принести христианам свободу. Переворот в стане Айюбидов, которого так долго ждал Людовик у Мансуры, наконец произошел. 2 мая Тураншах был убит Актаем и порочным молодым мамлюком по имени Бейбарс. В последовавшей борьбе за власть сначала главой Египта Айюбидов стала Шаджар аль-Дурр. В действительности же начался грандиозный сейсмический сдвиг, который привел к постепенному, но неизбежному подъему мамлюков.

Несмотря на династические беспорядки, повторное вступление во владение Дамьеттой мусульманами прошло, как и было запланировано, и 6 мая 1250 года Людовик получил свободу. Он сразу начал собирать деньги, чтобы заплатить половину выкупа — 200 тысяч турских ливров. Из них 177 тысяч турских ливров были взяты из королевского военного бюджета, а оставшаяся часть — у тамплиеров. Потребовалось два дня, чтобы посчитать и взвесить эту сумму. 8 мая Людовик отплыл в Палестину со своими приближенными, среди которых были два его уцелевших брата — Альфонс де Пуатье и Карл Анжуйский, а также Жан де Жуанвиль. Пока большинство крестоносцев оставались в плену.

После несчастья

Надежды Людовика IX покорить Египет и выиграть войну за Святую землю не оправдались. Но во многих отношениях истинная и удивительная глубина крестоносного идеализма французского короля стала очевидной именно после этого унизительного поражения. В схожих обстоятельствах, опозоренные столь полной катастрофой, многие христианские монархи постарались бы скорее вернуться в Европу, забыв про Ближний Восток. Людовик поступил наоборот. Понимая, что его люди, вероятнее всего, будут гнить в мусульманском плену, если он не станет оказывать давление на египетский режим по их освобождению, король предпочел остаться в Палестине еще на четыре года.

В этот раз Людовик выступил в роли сюзерена Утремера и к 1252 году обеспечил освобождение своих воинов. Работая неустанно, он приступил к усилению береговых укреплений Иерусалимского королевства. Были восстановлены оборонительные сооружения Акры, Яффы, Кесарии и Сидона. Он также оставил в Акре постоянный гарнизон из 100 франкских рыцарей, которым французская корона платила примерно 4 тысячи турских ливров в год.

Лидеры крестоносцев от Ричарда Львиное Сердце до Фридриха II всегда были склонны выставлять напоказ свои успехи. Людовик же выказал необычайную готовность взять на себя всю ответственность за египетские неудачи. Королевские сторонники сделали все возможное, чтобы переложить вину на Роберта д’Артуа, подчеркивая, что его совет привел к маршу в Мансуру осенью 1249 года, и критикуя его безрассудную инициативу 8 февраля 1250 года. Но в письме, написанном в августе 1250 года, Людовик восхвалил храбрость Роберта, назвал его «почтенной памяти нашим дорогим и прославленным братом» и выразил надежду и веру, что он будет причислен к сонму мучеников. В этом же документе король объяснил неудачу Крестового похода и его собственное пленение Божественным наказанием за грехи.[24]

Только в апреле 1254 года Людовик отправился обратно в Европу. Его мать Бланш умерла двумя годами ранее, и в королевстве Капетингов не было порядка и стабильности. Король вернулся со Святой земли другим человеком. Вся его последующая жизнь была отмечена набожностью, благочестием и аскетизмом. Он носил власяницу, ел очень мало и только самую простую пищу и постоянно молился. В какой-то момент он даже обдумывал возможность отречься от престола и уйти в монастырь. Он также лелеял мысль о новом Крестовом походе, возможно чтобы получить отпущение грехов.

Египетская экспедиция изменила жизнь короля Людовика, однако события на Ниле также имели более широкое влияние на латинскую Европу. Крестовый поход 1250 года был тщательно спланирован, имел хорошее финансирование и снабжение; его армии возглавлялись человеком, которого можно было назвать образцом христианского монарха. И все же он потерпел сокрушительное поражение. По прошествии полутора веков почти непрерывных неудач в войне за Святую землю последний провал вызвал отчаяние и сомнения на Западе. Некоторые даже отвернулись от христианской веры. Во второй половине XIII века, когда сила Утремера постепенно угасала и на левантийской сцене появились новые, казавшиеся неуязвимыми враги, шансы организовать новый Крестовый поход на Восток казались минимальными.



[1] Matthew Paris.  Chronica Majora. Vol. 4. P. 397. О судьбе Людовика IX и Крестовом походе см.: Richard J.  Saint Louis: Crusader King of France / Trans. J. Birrell. Cambridge, 1992; Jordan W.C.  Louis IX and the Challenge of the Crusade: A Study in Rulership. Princeton, 1979; Strayer J.  The Crusades of Louis IX / A History of the Crusades. Vol. 2. Ed. K.M. Setton. Madison, 1969. P. 487–518; Cahen C.  St Louis et l’Islam / Journal Asiatique. Vol. 258. 1970. P. 3—12. О набожности Людовика см.: Labande E.R.  Saint Louis pelerine / Revue d’Histoire de l’Église de France. Vol. 57. 1971. P. 5—18.

[2] Неточность автора. Уильям II Лонгсуорд, граф Солсбери (ок. 1212–1250), участвовавший в Крестовом походе Людовика IX, был двоюродным братом царствовавшего тогда английского короля Генриха III. Его отец, граф Уильям I Солсбери, был незаконнорожденным сыном короля Англии Генриха II. (Примеч. ред.)

[3] John of Joinville.  Vie de Saint Louis / Ed. J. Monfrin. Paris, 1995. Этот текст доступен в английском переводе: Chronicles of the Crusades: Joinville and Villehardouin / Trans. C. Smith. London, 2008. См. также: Smith C.  Crusading in the Age of Joinville. Aldershot, 2006. Замечательная и очень богатая коллекция дополнительных западных и арабских первоисточников приводится в переводе: The Seventh Crusade, 1244–1254: Sources and Documents / Trans. P. Jackson. Aldershot, 2007. См. также: Eddé A.-M.  Saint Louis et la Septième Croisade vus par les auteurs arabes / Croisades et idée de croisade à la fin du Moyen Âge, Cahiers de Recherches Médiévales (XIII–XV s). Vol. 1. 1996. P. 65–92.

[4] Jordan.  Louis IX and the Challenge of the Crusade. P. 65—104.

[5] John of Joinville.  P. 62; Pryor J.H.  The transportation of horses by sea during the era of the Crusades / Commerce, Shipping and Naval Warfare in the Medieval Mediterranean. Ed. J.H. Pryor. London, 1987. P. 9—27, 103–125.

[6] John of Joinville.  P. 72.

[7] John of Joinville.  P. 72–76.

[8] Matthew Paris.  Chronica Majora. Vol. 6: Additamenta. P. 158; Continuation R.  P. 590; John of Joinville.  P. 78; Six lettres aux croisades / Archives de l’Orient Latin. Vol. 1. Ed. P. Riant. 1881. P. 389.

[9] Humphreys.  From Saladin to the Mongols. P. 239–307.

[10] Al-Mulk N.  The Book of Government or Rules for Kings / Trans. H. Darke. London, 1960. P. 121; Ibn Wasil.  The Seventh Crusade / Trans. P. Jackson. P. 134; Ayalon D.  Le régiment Bahriyya dans l’armée mamelouke / Revue des Études Islamiques. Vol. 19. 1951. P. 133–141; Humphreys R.S.  The emergence of the Mamluk army / Studia Islamica. Vol. 45. 1977. P. 67–99.

[11] John of Joinville.  P. 90; Ibn Wasil.  The Seventh Crusade / Trans. P. Jackson. Aldershot, 2007. P. 141.

[12] Rothelin Continuation.  P. 596; Ibn Wasil.  The Seventh Crusade. P. 133–140; Historiae Francorum Scriptores ad Ipsius Gentis Origine / Ed. A. du Chesne. Vol. 5. Paris, 1649. P. 428.

[13] Rothelin Continuation.  P. 600; Matthew Paris.  Chronica Majora. Vol. 6: Additamenta. P. 195; John of Joinville.  P. 100–102.

[14] Rothelin Continuation.  P. 602.

[15] Rothelin Continuation.  P. 603–604.

[16] Rothelin Continuation.  P. 604–605; Ibn Wasil.  The Seventh Crusade. P. 144.

[17] Rothelin Continuation.  P. 606; John of Joinville.  P. 110, 116.

[18] Rothelin Continuation.  P. 608; John of Joinville.  P. 142–144.

[19] John of Joinville.  P. 144, 150; Rothelin Continuation.  P. 609.

[20] Rothelin Continuation.  P. 610. Представляется возможным, что в эти мрачные дни король Людовик IX отошел от рационального принятия решений и вместо этого обратился к Богу, моля о чуде. Такое обстоятельство вовсе не является немыслимым в контексте Крестовых походов. Но, учитывая позицию Людовика относительно необходимости соблюдения равновесия между помощью свыше и практической человеческой ответственностью, маловероятно, что он мог просто положиться на сверхъестественное вмешательство.

[21] Ibn al-Jauzi S.  The Seventh Crusade / Trans. P. Jackson. Aldershot, 2007. P. 159; John of Joinville.  P. 150.

[22] Matthew Paris.  Chronica Majora. Vol. 6: Additamenta. P. 195; John of Joinville.  P. 156–158.

[23] Ibn al-Jauzi S.  The Seventh Crusade. P. 160; John of Joinville.  P. 166.

[24] Historiae Francorum Scriptores ad Ipsius Gentis Origine. P. 429.

Вернуться к оглавлению

Читайте также: