ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » По следам Добрыни
По следам Добрыни
  • Автор: Prokhorova |
  • Дата: 24-01-2014 22:21 |
  • Просмотров: 3464

Глава 5. Древлянская земля

Таинственная земля. Итак, Любеч, Коростень и Игоревка позади. Родной город Добрыни, места, связанные с судьбой его героического отца, рассказали нам чрезвычайно много. Преобразился и облик так очерненной в летописи Древлянской земли. На месте мнимого края полудикарей и неисправимых смутьянов появилось могучее княжество со своей земельной думой, своим «небесным князем» Даждьбогом, своей сильной армией и конституционной теорией, передовой не только на Руси, но и во всей тогдашней Европе. И со своей династией, которая в 945 году буквально перевернула судьбы Руси, а в 980 году совершенно очевидно завоевала престол и власть во всей державе и осталась навеки любимицей былины.

Но мы стоим перед новой загадкой. Как же эта таинственная земля могла выдвинуться в авангард боев за русскую свободу, если летопись создание державы приписывает исключительно Варяжскому дому и Полянской земле? Откуда у княжества Древлянского взялись для этого силы? Велико ли оно было? Есть ли у него своя история до драматических событий X века? И что вообще она собой представляла, Древлянская земля?

Что еще о ней нам сейчас известно?

Словом, мое путешествие на родину Добрыни продолжается.

Древлянские города X века. О Древлянской земле известно не так уж и мало. Прежде всего, уже в X веке в ней было несколько городов. В 946 году, рассказы­вает летопись, древляне после неудачного сражения отступили и затворились в своих городах.

Сражение (места его, к сожалению, летопись не указывает) было, следствием того, что Ольга, собрав свежие силы, пошла в 946 году на Древлянскую землю походом. Из чего, в свою очередь, следует, что в 945 году отец Добрыйи, хотя у него и не хватило сил для прямого удара на Киев, сумел очистить от вражеских войск все свое княжество. Только в 946 году Ольга сумела добиться перелома в военной кампании. Для начала — переноса войны опять на древлянскую территорию.

В каких же своих городах заперлись древляне? Информация об этом содержится в статье 946 года. Стараясь побудить Коростень к сдаче, Ольга говорите «Ведь все ваши города уже сдались мне». Слово «все» в этом контексте определенно означает, что городов в Древлянской земле уже в X веке было несколько. Эта деталь снова подтверждает, что речь идет вовсе не об отсталом княжестве, а об одном из передовых. Сведения эти означают еще и другое: древляне, потерпев в 946 году неудачу в бою, вовсе не побежали, как уверяет летопись, а отступили в полном порядке и, опираясь на свою систему крепостей, перешли к тактике затяжной обороны. Тактика эта оказалась весьма успешной, ибо осада малых древлянских городов вынуждала войско Ольги распылять силы и отвлекала от осады Коростеня. Прежде чем Ольге удалось принудить все малые города к капитуляции (видимо, на мягких условиях), прошло, очевидно, немало времени, что, в свою очередь, повлияло и на готовность Ольги к переговорам с Малом, и на ее уступчивость в этих переговорах. (Кстати, никаких массовых казней рядовых древлян Ольга не устраивала. Вероятно, соблюдение приличий буквально принудило ее казнить несколько человек, лично привязывавших Ингвара Хрёрексона к двум березам.)

Ясно, что княжество, имеющее несколько городов, строит их не во время восстания, а загодя. То есть оно обладало задолго до 945 года целой системой крепостей, эшелонированной в глубину. Система служила княжеству одним из гарантов его свободы и, в частности, позволила Малу отказать Игорю в 944 году в древлянских полках для второго похода на Византию, не опасаясь немедленного военного удара с его стороны. Более того, видимо, без этих городов (слово «город» тогда означало «крепость», «поселение, огороженное стеной») не уцелели бы ни Древлянский дом, ни Древлянская дума, хотя их резиденцией был неприступный Коростень. Трудно представить себе сильное княжество с одной-единственной крепостью.

Все это явствует из скрытой информации летописи. Сведения о древлянских городах хоть и скупы, но весьма содержательны. Однако имена малых древлянских городов летопись умышленно замалчивает. Но здесь на помощь снова приходит информация былины. Среди владений знакомого нам уже Олега Древлянского (то есть при жизни Добрыни) былина упоминает города Гурчевец, Крестьяновец и Ореховец. Наука установила, что это несколько искаженные за века имена трех древлянских городов — Овруча, Коростеня и Олевска. (Крупный вклад в эту расшифровку внес академик Рыбаков, но начата она была еще в прошлом веке Бессоновым, первым комментатором новооткрытых былин в знаменитом сборнике Рыбникова.)

Подобно Коростеню, Овруч и Олевск существуют и поныне. Овруч лежит севернее Коростеня, Олевск — северо-западнее. Никаких зданий или руин X века там не сохранилось (да и не могло сохраниться на открытом воздухе, ибо здания те были деревянными). Овруч, по летописным данным, был столицей Олега Древлянского. Это вполне гармонирует не с мнимым сожжением Коростеня (которым Олег Древлянский как ни в чем не бывало, владеет как городом), а с его действительным развенчанием в 946 году. В науке эти три города иногда именуются из-за их расположения «треугольником древлянских городов».

Три города X века, известные нам поименно в одной земле, — это много или мало? Для той эпохи — определенно много. Ибо летописи называют до конца X века поименно только 22 русских города (хотя на деле их было гораздо больше), а число земель в державе составляло тогда около дюжины.

Малин. Живым подтверждением тому, что древлянских городов X века было больше, чем названные три, служит четвертый, известный нам поименно. Это Малин. Имя его не называет ни летопись, ни былина, но он также существует и поныне. Этот маленький городок на левом, западном берегу реки Ирши расположен юго-восточнее Коростеня, по дороге на Киев. Лежит Малин в 50 километрах от Коростеня и в 100 километрах от Киева, то есть вдвое ближе к Коростеню, чем к Киеву.

Никаких древних зданий и укреплений в городе не сохранилось, да и рельеф местности здесь не такой «говорящий», как в Коростене или Любече. Есть лишь городище, исследуемое археологами. Зато большую информацию дает нам, во-первых, географическое положение Малина и, во-вторых, само его название.

В Малине по сей день живо предание, что город заложен Малом Древлянским, что неудивительно, ибо имена эти явно взаимосвязаны, а лежит город, несомненно, на территории Древлянской земли. Он явно служил когда-то форпостом на дальних подступах к Коростеню, дополняя систему Олевска и Овруча (в летописи Овруч именуется «Вручий») с третьей стороны. А основа «мал» в имени города говорит о том, что он не мог быть основан позже княжения Мала.

И в предысторию восстания 945 года Малин вписывается отлично. Крепость заложена на прямом пути на Киев, однако так, что от нее до Киева вдвое дальше, чем до Коростеня. Серьезный шаг к укреплению обороны Коростеня? Безусловно. Но не прямой вызов Игорю, способный повлечь за собой немедленное вторжение. Вот если бы Малин был заложен в 100 километрах от Коростеня и в 50 километрах от Киева, тогда это выглядело бы как вызов и подало бы Игорю повод к вторжению. Будь крепость даже ровно на полдороге, и то Игорь мог бы придраться и нанести удар. Но при такой системе расстояний, какая есть на самом деле, декорум отношений вассала к сюзерену полностью соблюден.

Был ли Мал, готовя восстание, заинтересован в укреплении дальних подступов к Коростеню? Несомненно. Но был ли он заинтересован в том, чтобы давать Игорю преждевременно повод к вторжению в Древлянскую землю? Столь же, несомненно, нет. Этой логике местоположение Малина отвечает полностью. А то, что крепость была основана на берегах Ирши, означает, что Малин призван был служить опорой обороны одного из водных рубежей, лежавших между Коростенем и Киевом.

Обычай монарха давать заложенному им важному городу свое имя известен с древности у многих народов. Широко известен этот обычай и на Руси. Сообразно такому правилу значение имени Малина принималось как «крепость, заложенная Малом» (подобной ошибки не избежал и я). Однако это не так.

Почему не Малов? Хотя то, что Малин носит имя Мала, казалось очевидным, этому противоречит форма имени города. Я имею в виду применение форманта «ин», а не «ов». Формант «ин» в русском языке продуктивен, когда в основе лежит либо женское имя, либо мужское имя, оканчивающееся на «а» или «я» и склоняющееся, как женское.

Так, от мужских имен Илья, Никита, Добрыня произведены фамилии Ильин, Никитин, Добрынин (а не Ильев, Никитоа, Добрынев). Напротив, от мужских имен, оканчивающихся на согласную, например Иван, Петр, Степан, произведены фамилии Иванов, Петров, Степанов, а вовсе не Иванин, Петрин, Степаник.

Сообразно этому простому правилу русской ономастики город, названный по имени князя Мала, должен был бы называться Малое. Однако же он называется Малин.

Так по кому же он тогда назван? Разгадка здесь, очевидно, в том, что он, хотя, похоже, и заложен Малом, но назван в честь княгини или княжны Малы. Но ведь мы такой княгини или княжны не знаем. Кто же она? Я пришел к неожиданному выводу, что мы ее хорошо знаем. Это — Малуша! Малин назван в честь нее!

Малуша? Нет, Мала! Вспомним, что Прозоровский датировал ее вероятное рождение между 940 и 944 годами. Это как раз канун восстания 945 года. И рождение дочери князя — превосходный и вполне благовидный повод для закладки города в ее честь (разумеется, в месте, важном для Мала стратегически и подходящем для него политически).

Но тогда почему город называется не Малушин? А, видимо, потому, что хотя имя сестры Добрыни привычно нам как «Малуша» (так именуют ее вслед за летописью все историки и писатели), но при рождении она получила имя «Мала», и оно было ее настоящим именем.

Почему же тогда летопись именует ее Малушей? Потому что это ложится в ее версию, где информация тщательно взвешена. Потому что летопись говорит только о Малуше-ключнице, то есть рабыне, старательно обходя молчанием периоды, когда она была свободной женщиной. А в годы рабства ее, вероятно, действительно звали Малушей, точнее, переименовали из Малы в Малушу (точная параллель превращению Мала в Малко). Получив же свободу, она, очевидно, снова стала Малой. Впрочем, чтобы не сбивать читателя с толку, я привычное имя «Малуша» оставлю в моем рассказе и в дальнейшем. К тому же на сегодняшний слух оно красивее и звучит ласково.

Но вряд ли форма «Малуша» была ласкательной в X веке, раз она означала рабство. И жену Святослава, и великую княгиню всея Руси официально величали Малой Древлянской. Кстати, похоже, это одна из причин того, что город Малин тщательно замалчивается в летописях, хотя имя князя Мала там не замалчивается. То есть само упоминание города, названного в честь Малуши, выдавало древлянский брак Святослава, который позднейшие князья всеми силами старались вычеркнуть из истории.

В этой связи возникает еще вопрос: а не мог ли Малин заложить уже Святослав - в честь жены? Нет, местоположение города исключает такой вариант. От кого Святославу нужно было бы защищать подступы к Коростеню со стороны Киева? От самого себя? Ведь он был одновременно и государем всей державы с резиденцией в Киеве, и князем Древлянским (в результате брака с Малушей). Да и сам Коростень был уже развенчан.

Вот какую обильную информацию дал нам маленький городок на Ирше.

Граница на Ирпене. Как видим на примере уже четырех древлянских городов X века, сведения исторической географии о них чрезвычайно содержательны.

Следует сказать, что историческая география — вообще один из ценнейших источников, освещающих действительное положение вещей в далекие эпохи.

Еще показательней, чем данные о четырех ее городах, общее географическое положение Древлянской земли. Из края в край она протянулась на несколько сот километров. Земли подобных размеров на Западе нередко именовались королевствами.

Очень существенно, где и с кем Древлянская земля граничила. На севере она соприкасалась в бассейне Припяти с Дреговичской землей (семантика названия последней — «Болотный край»), на западе — с Волынской (тогда в состав Русской державы не входившей, присоединенной только Владимиром). До сих пор не установлено, как пролегала здесь граница.

Но в данной связи небезынтересно, что лежало за Волынской землей. В более поздние времена — Польша, но в X веке — Чехия. Та самая Чехия, о которой я уже имел случай говорить, когда рассказывал о важности древлянско-чешских, а затем и русско-чешских династических браков и связей именно в X веке.

Северная и западная границы Древлянской земли не стали пока предметом исследования, зато ученые исследовали восточную ее границу. Как уже говорилось, на востоке Древлянская земля соседствовала с Полянской (чья земельная столица Киев была также столицей всей державы), отчего именно эта граница представляет особый интерес, ведь военные действия 945—946 годов связаны именно с ней. Где же проходила древлянско-полянская граница? Не под Малином ли?

Ведь логично подумать, что Малин как важный юго-восточный форпост Коростеня был пограничным городом, а граница Древлянской земли проходила по Ирше или вблизи от нее. В свете летописной версии, превозносящей киевских князей и умаляющей коростеньских, следует ожидать, что домен киевских государей, Полянская земля, подступал близко к древлянской столице и что земельная граница при любой ее конкретной трассе будет проходить гораздо ближе к Коростеню, чем к Киеву, быть крайне выгодной для Полянской земли и невыгодной для Древлянской. Граница где-то под Малином кажется поэтому вполне логичной — вдвое дальше от стольного Киева, чем от вассального Коростеня.

Но нет, Малин лежал в глубине Древлянской земли. И если мои читатели не знают этого заранее, они вряд ли догадаются, где древлянско-полянская граница проходила на самом деле. Как это ни покажется странным и даже невероятным... под самым Киевом! По Ирпеню — первому водному рубежу западней Киева.

Я смотрю на Ирпень с крутого правого берега, из села Белогородки. Это восточный берег (Ирпень течет на север). Сейчас Ирпень — узенькая речушка. Но в X веке он был могучей рекой, в километр шириной, не меньше. Это установили киевские археологи, но это видно и сейчас по далеким холмам его поймы на том берегу. Да, то был внушительный пограничный водный рубеж, охранявший владения Даждьбога и его «внуков», князей. Древлянских. С горсточкой воинов форсировать такую преграду невозможно — только с крупной армией.

На том, западном, берегу Ирпеня сейчас видны поля, перелески, села, а во времена Мала и Добрыни — сплошной стеной стояли древлянские леса.

Итак, древлянско-полянская граница (она же граница между доменами Даждьбога и его сюзерена Перуна) проходила по Ирпеню. Отнюдь не в 100 километрах от Киева. Тогда, быть может, километрах в 60 или 50? Тоже нет. Всего в 20 километрах от Киева. Но в 130 от Коростеня.

Граница на Ирпене означает, что в случае военного конфликта между двумя землями под ударом был постоянно отнюдь не Коростень, а, напротив, Киев! Древлянская земля буквально нависала над ним. Историческая география говорит о незаурядном могуществе Древлянской земли внутри державы. И она позволяет наглядней представить обстановку в Киеве, когда туда дошли вести о разгроме и казни Игоря. Послы Мала, плыли в Киев водой. Но в это же время войска, сбереженные им в 944 году, а теперь победоносные, после Шатрища снова выходили к Ирпеню...

И это еще не все. Немного севернее Вышгорода, где Ирпень впадает в Днепр, весь правый, западный, берег Днепра между устьями Ирпеня и Припяти был древлянским. «Земля дуралеев» на деле контролировала главную водную магистраль Русской державы возле самой ее столицы. И имела свободную связь по Днепру с землями Севера.

Но и это еще не все. В более ранние времена (по сравнению с X веком) Древлянская земля владела, вероятно, и крупным плацдармом в... Левобережье Днепра! По мнению Шахматова и Рыбакова, Любеч и Чернигов были первоначально древлянскими городами, еще в VI—VII веках (затем они стали Полянскими). Действительно, оба города лежат в лесной полосе. Вытеснить древлян за Днепр Полянской земле удалось лишь в результате упорной многовековой борьбы, но оттеснить от Днепра оказалось вообще не под силу.

Белгород. Итак, список древлянских городов вырос до шести известных поименно. Впрочем, оставим Чернигов и Любеч в стороне, потому что ко временам Добрыни они давным-давно были уже Полянскими. Но и без них — разве ж это мало! — четыре древлянских города X века, известных по имени?

Но на цифре четыре рано ставить точку. Мы знаем и пятый древлянский город X века — Белгород, земельную столицу Святослава Древлянского, сына Владимира и Малфреды Чешской, о которой уже бегло шла речь выше.

Правда, летопись скрывает этот ранг Белгорода, ради чего в статье 988 года, где речь идет о раздаче Владимиром княжений сыновьям, упоминает земельные столицы, куда посажены все сыновья, кроме Святослава. О нем же уклончиво сказано, что он посажен отцом в Древлянской земле. Но Рыбакову удалось разгадать, что Святослав Древлянский княжил именно в Белгороде.

Но ведь это же так далеко от Коростеня! Сегодня имя «Белгород» немедленно вызывает в памяти знаменитую битву на Курской дуге, где довелось сражаться и мне. Она гремит в XX веке, боевая слава Белгорода. Но и в X веке слава летописного Белгорода гремела на всю Русь. Он был крупнейшей из богатырских застав Владимира Красно Солнышко, знаменитой крепостью, выдержавшей не одну осаду печенежских полчищ. Они накатывались с юга, из причерноморских степей, раз за разом. И всякий раз оказывалось, что Белгород выстоял. И это позволяло русским полкам переходить в контрнаступление на более дальних рубежах.

Но летописный Белгород и сегодняшний Белгород, областной центр РСФСР, — два разных города. Нынешний город в X веке вообще не существовал. А летописный Белгород, чью боевую славу унаследовал спустя тысячелетие Белгород современный — где он находился? Западней Киева.

Правда, на современной карте возле Киева нигде не найдешь города по имени Белгород. И, тем не менее, я сейчас стою в нем и смотрю на Ирпень с валов древнего Белгорода. Я не случайно оказался в селе Белогородке. Подобно Любечу, древний Белгород стал за века селом. Здания древлянского города X века давно рухнули. Но валы Белгорода стоят и сегодня! С самого X века!

Валы древлянского Белгорода. Галина Георгиевна Мезенцева, начальник Белгородской археологической экспедиции Киевского университета, ведет меня по валам древнего Белгорода. Валы огромные, метров в 60 и более высотой, такие широкие, что по верху их шла когда-то дорога. Самый мощный и крутой вал детинца (то есть кремля) — с южной стороны. Скос здесь очень крут. С валов открывается величественная панорама — вон та древняя дорога на запад уводила когда-то в Чехию, а вон оттуда, с юга, приходили печенеги. А под стенами детинца течет, как и встарь, Ирпень.

Валами опоясаны, однако, не только детинец Белгорода, но и посад. Внутри посадских валов найдены деревянные срубы, туго набитые сырцом. Они не давали валу оплывать, не давали и врагам пробить в нем брешь. Так основательно выстроены даже посадские валы, а ведь валы детинца куда могущественней. Когда осматриваешь древний город, безо всяких разрезов видно, что здесь выстроена грандиозная система укреплений, с эскарпами, рвами, террасами, местами в две- три линии обороны. А на валах еще стояли деревянные стены, «заборолы», высотой метра в четыре.

Колоссальный по масштабам X века город, площадью более 110 гектаров, был обнесен валами — все они стоят и сегодня почти целехоньки!

Размеры Белгорода были тогда из ряда вон выходящими. Что там Любеч или Малин!.. Важнейшая крепость-порт Воинь, заложенная Владимиром в устье Сулы, не занимала и 30 гектаров.

Мы ходим по Белогородке. Мезенцева показывает мне место, где найдены руины монументального собора XII века (упадок Белгорода начался лишь в XIII веке, после того как его разрушил татарский хан Батый, сжегший и сам Киев). А вон колодцы, найденные археологами. Они глубокие: крепость имела на случай осад надежное водоснабжение. Вероятно, это те самые колодцы, которые породили красочную легенду о «белгородском киселе», известную по летописи.

Однажды печенеги явились к стенам Белгорода, когда Владимир ушел за свежим войском в Новгород. Осада была долгой и тяжелой, запасы продовольствия подходили к концу. И тогда горожане по совету одного из старейшин прибегли к хитрости. Замесив из остатков муки кисель, они вылили его в колодцы и, пригласив печенежского парламентера, предложили ему самолично убедиться в том, что земля их сама кормит. А потому, сколько ни осаждай Белгород, взять его измором — дело безнадежное. Печенежин зачерпнул ведро из одного колодца, зачерпнул из другого — о чудо!

И, пораженные чудом, печенеги сняли осаду.

Это предание о военной хитрости и смекалке русского горожанина. Так ли все было на самом деле, в общем-то неизвестно, но колодцы, как видим, в Белгороде найдены. И обычно печенегов заставляли отступить от стен Белгорода (причем не раз и без всякого чуда) просто мощь русского оружия, мужество русских богатырей. Во времена Владимира Красно Солнышко имя Белгорода неоднократно встречается на страницах летописи.

По узкой, глубокой лощине (где когда-то были потайные ворота крепости) спускаемся вниз к Ирпеню. У дороги, уже внизу, бьет чистый ключ. Прикидываю да, он на одной линии с теми колодцами. Его-то исток и перехватывали в древности глубоко под землей знаменитые белгородские колодцы.

Необычайная крепость. Пятый древлянский город с именем преподнес нам сюрприз, притом сюрприз необычайного размаха. Что это, собственно, означает — такая грандиозная система укреплений, уцелевшая с X века?

Во-первых, это единственная древлянская крепость X века, сохранившаяся до наших дней почти полностью, с валами. Во-вторых, это единственная русская крепость X века подобной сохранности. То есть крепостей той эпохи такой сохранности нет больше ни одной на всей территории Киевской Руси, от крайнего ее севера и до дальнего юга. В-третьих, это самая крупная из сохранившихся русских крепостей той эпохи. Показательно, что размеры так называемого «города Владимира» в Киеве, то есть построенной Владимиром I киевской крепости, составляли (даже вместе с крепостями его предшественников) максимум 11 гектаров. А ведь то был стольный Киев. Тем не менее, укрепления Белгорода занимают, как уже сказано, свыше 110 гектаров.

Словом, в селе Белогородке (в отличие от Любеча Белгород, став селом, не сохранил в неизменности своего имени) перед нами уцелевшее, пусть и пострадавшее от времени подлинное чудо русской фортификации X века. Скос его валов был слишком крут для печенежской конницы, тщетно не раз его штурмовавшей. И валы Белгорода были столь прочны, что выдержали все печенежские осады. В сущности, это чудо давно следует сделать заповедником — и восстанавливать Белгород в первозданном виде как объект туризма всесоюзного и мирового класса.

Но если в Древлянской земле возникло в X веке подобное чудо, то каково же было назначение крепости? Пограничная крепость на земельной границе (то есть передовой страж от Киева)? Но ведь несравненно меньший Малин намеренно закладывался Малом в почтительном отдалении от Киева. Или это крепость против печенегов? Но ведь их владения лежали от Древлянской земли далеко на юге. И почему самая восточная крепость Древлянской земли выстроена возле самого Киева именно против печенегов? Загадки, загадки...

По данным археологии, крепость, несомненно, X века. Кто же ее построил?

Мал? Кто-либо из его предков? Тогда почему Белгород не помешал Игорю дойти до Коростеня? Какова дата и каковы обстоятельства закладки Белгорода? Известны ли они? Что говорит об этом летопись и что историческая география?

Нет, Белгород построен не Малом и не его предками. А его потомками. Летопись говорит, что он заложен Владимиром, датирует закладку 991 годом. Еще она сообщает, что Владимир особенно любил Белгород (так и не объясняя, за что именно), что в его гарнизон он поставил и воинов северных земель, в том числе, конечно, новгородцев. От пяти знаменитых поясов крепостей против печенегов, богатырских застав Владимира, летопись в своем повествовании Белгород искусственно отрывает, поскольку об их закладке говорится в статье 988 года, а о закладке Белгорода — отдельно, в 991-м. Между тем Белгород все же определенно в эту систему укреплений входил, что видно из летописной информации об упорных попытках печенегов взять его. А размеры Белгорода делают его главной богатырской заставой Владимира Красно Солнышко.

Из летописной информации (не зная, что Владимир I был Владимиром Древлянским) можно, пожалуй, заключить, что Владимир выстроил Белгород как главную крепость против печенегов в глубоком тылу за пятью поясами крепостей, чтобы держать там свой главный резерв, откуда питались гарнизоны всех передовых крепостей, — за что и любил свое детище Белгород.

Третья древлянская столица. Но данные исторической географии резко меняют эту картину и вносят в нее ясность. Прежде всего, бросается в глаза, что все пять поясов крепостей Владимира лежат в Полянской земле, но самая крупная его крепость, Белгород, почему-то в Древлянской. Далее, меняется сразу цель построения Белгорода. Он строится с самого начала не как пограничная крепость Древлянской земли на Полянской границе (не строил же ее Владимир против себя самого) и даже не как крепость против печенегов. Белгород заложен сразу как новая земельная столица княжества Древлянского. Это отчасти объясняет его гигантские размеры и особую любовь Владимира. Но объясняет только отчасти.

Весьма показательна динамика движения древлянских земельных столиц в X веке. До 946 года стабильной и, видимо, исконной древлянской столицей является Коростень. После поражения Мала Коростень, как мы знаем, подобно Малу, был «развенчан», и второй древлянской столицей стал вместо него Овруч, лежавший почти на сотню километров дальше от Киева. Такое отодвигание древлянской столицы от Киева было предметной демонстрацией поражения древлян.

Вторая древлянская столица, Овруч, была отодвинута от Киева. Но всего через несколько десятилетий после этого события третья древлянская столица при­двинута Владимиром в противоположную сторону, к Киеву. Она не возвращена снова в Коростень, придвинута даже не под Малин, а, что называется, к самым воротам Киева. И это было такой же предметной ответной демонстрацией полного реванша Древлянского дома, полной его победы в 980 году.

Но и это не все. В местоположении Белгорода есть еще одна особенность, совершенно ускользающая при чтении летописи и даже исторических трудов, где разбираются те или иные страницу русской истории, связанные с Белгородом, но которая разом бросается в глаза, когда осматриваешь Белогородку. Это топография Белгорода.

Дело в том, что Ирпень течет не под восточными валами Белгородского детинца (как можно было ожидать от крайнего восточного древлянского города), а под северо-западной стороной детинца. То есть Белгород выстроен не на левом, древлянском, берегу Ирпеня, как полагалось бы, а на правом. Не на западном, а на восточном.

Иными словами, новая, третья древлянская столица поставлена Владимиром на Полянском берегу Ирпеня. Точнее, экс-полянском — на территории, отрезанной от Полянской земли и переданной Древлянской.

Во времена Мала гигантской крепости на Ирпене еще не было. Мезенцева нашла здесь более раннюю крепость, она была много меньше одного лишь детинца, выстроенного здесь Владимиром. Она явно была пограничной Полянской крепостью против древлян и стояла на правом, Полянском, берегу Ирпеня, что вполне естественно.

В результате победы Добрыни 980 года на месте той самой крепости, которая была Полянским форпостом против древлян, возникла исполинская твердыня Владимира. Это означает, что Древлянская земля шагнула при Владимире через Ирпень и между ней и Киевом не осталось ни единой водной преграды — и ни одной крепости. Ее новая столица была поставлена так близко от Киева, что превратилась фактически в его двойника. За день можно было несколько раз съездить верхом туда и обратно.

Твердыня древлянской Победы. О, Владимир недаром любил Белгород. Крепость, расположенная подобным образом, практически диктовала Полянскому Киеву волю Древлянской земли. Она и была выстроена как оплот власти Владимира Древлянского в Киеве. Фактически древлянский Белгород держал Владимира Древлянского на троне в Киеве.

Белгород играл бы роль надежного оплота власти Владимира в Киеве и в том случае, если бы размеры белгородского и киевского детинцев были равны и даже если бы укрепления Белгорода были несколько меньше киевских. Но в системе «двойной звезды» Киев-Белгород сильней оказался отнюдь не Киев. Самым показательным является сравнение не общей территории городов, а размеров их крепостей. В Киеве посад тогда не был укреплен, но в Белгороде был. То есть крепость Белгорода была при Владимире вдесятеро (!) сильнее киевской.

В какой-то мере Белгород был истинной столицей Владимира. Яростные и упорные попытки печенегов взять именно Белгород — свидетельство тому, что печенеги прекрасно понимали его стратегическое и политическое значение.

Необходимость в таком оплоте власти Владимира действительно была, ибо в Киеве кроме преданного Владимиру народа имелось и враждебное ему полянское боярство, поладившее когда-то с. Варяжским домом и помогавшее (вместе со жречеством Перуна) варяжским князьям-волкам душить Русь. То самое полянское боярство, которое сорвало в 945 году ошеломляющий успех Мала, а назавтра после смерти Владимира оказалось опорой государя-предателя Святополка.

Могучая древлянская твердыня на восточном берегу Ирпеня гарантировала прочность трона Владимира Красно Солнышко в Киеве и незыблемость его прогрессивной, патриотической, пользовавшейся поддержкой народа политики. Валы древнего Белгорода возвышаются над Ирпенем как монумент, увековечивший блистательную победу Древлянского дома в 980 году, победу, преобразившую лицо всей Руси.

Почему ж это веское доказательство не использовал как добавочный аргумент Прозоровский? Ведь тогда он, может быть, понял бы истинный масштаб собственного открытия? Просто потому, что учесть значение валов Белгорода он вообще не мог, ибо Белогородка оставалась еще не обследованной археологами. Да если б ее и обследовали тогда археологи, Прозоровский вряд ли догадался бы, что эта крепость древлянская. Разгадано это было Рыбаковым лишь через столетие.

Но вернемся в X век. Валы Белгорода и его местоположение подтверждают, что сын Владимира, княживший в Белгороде, был явным соправителем отца и престолонаследником. То есть речь идет о закреплении при Владимире соправительства Полянской и Древлянской земель в державе, наглядным выражением, которого была и сама «двойная звезда» Киев-Белгород. Действительно, две земельные столицы, придвинутые друг к другу почти вплотную, политически сливались воедино. А так как по реальному соотношению сил это была фактически «двойная звезда» Белгород-Киев, то в какой-то мере Белгород был, как уже сказано, истинной столицей Владимира, а юридически — не только земельной, но, очевидно, и младшей столицей Руси.

В этой связи вряд ли случайно и само имя Белгорода. Все укрепления его земляные (были и деревянные). И сколько ни ходи по Белогородке, ни залежей белого камня, ни меловых холмов здесь не увидишь. Откуда же название?

Дело в том, что «белый» имело в Древней Руси и символическое значение — «свободный». Еще много позже, «белые» и «черные» слободы различались своими правами. Точно так же имя Белоруссии, Белой Руси, означало, что ее земли, попав под литовскую корону, сумели добиться от князей Литовских политического полноправия, закрепить свои привилегии.

В свете сказанного можно полагать, что имя «Белгород» старая Полянская крепость, расположенная на этом месте, не носила, что оно было дано Владимиром именно новой древлянской столице. Имя подчеркивало уже не земельное, а всенародное значение победы 980 года. В переводе на современный язык тогдашнее «Белгород» означает, видимо, «Свободоград». Имя должно было закрепить навеки память о героической борьбе Древлянского дома за свободу всего русского народа.

Строитель Белгорода — Добрыня! Но если военное, стратегическое значение Белгорода таково, то можно ли доверять летописной дате его закладки? Ведь она приводится, как мы убедились, с явной целью скрыть, что древлянский Белгород входит в единую систему с пятью линиями Полянских крепостей и что он третья древлянская столица. Так, может, город заложен в 988 году? Нет, против этого есть веские аргументы.

Правдоподобна ли столь поздняя закладка Белгорода? Решительно нет. Как с политической, так и с военной точки зрения Белгород должен был быть основан немедленно после победы. То есть в 980 году (когда было учреждено Шестибожие) или по крайней мере в 981-м.

Политически наглядную демонстрацию реванша Древлянской земли — передвижку ее третьей столицы под самый Киев откладывать на столь долгий срок после победы, до ничем не примечательного 991 года (или даже до 988-го), нелепо. Где в этом политическая логика, столь характерная для русского X века?

Еще важней военный аспект: без Белгорода трон Владимира в Киеве шаток из-за опасности Полянского переворота, тогда как наличие Белгорода позволяет мгновенно подавить любой заговор или мятеж Полянского боярства в Киеве, бросив против него из Белгорода стоящую наготове надежную армию. По обоим мотивам закладка Белгорода немедленно после победы 980 года повелительно необходима. Более того, в глазах Владимира и Добрыни строительство Белгорода в тот момент, очевидно, представляется более срочным, чем укрепление Киева («города Владимира» в 980 году еще нет! И вряд ли он выстроен в самые первые годы княжения Владимира).

Военный аспект постройки Белгорода имеет и другие грани. Победа была завоевана в 980 году после долгой и трудной гражданской войны в первую голову новгородской армией Добрыни, прорвавшейся на Киев. Эта армия так и осталась на Юге, гарантом победы (ее уход был бы для трона Владимира роковым). Для размещения такой крупной армии на постоянные квартиры требовалась сильная крепость, и ее надо было срочно строить либо в Киеве, либо вблизи него. Ясно, что возведение чисто древлянской крепости для размещения в ней армии Севера Руси Добрыня и Владимир должны были предпочесть как первоочередное.

(В дальнейшем воины Севера окажутся и в гарнизонах прочих богатырских застав Владимира.)

Но Белгород как главная база размещения армии Севера играл и еще одну политическую роль, диктуя Полянскому Киеву не только волю соседней Древлянской земли, но и волю далекого княжества Новгородского! (Вспомним в этой связи установление в 980 году новгородско-древлянской гегемонии в державе и роль в ней в тот момент Хорса Новгородского.)

Одним словом, летопись просто лукавит, скрывая истинную дату закладки Белгорода, точно так же, как и его политическое значение, и наличие Древлянской династии. Белгород определенно заложен назавтра после победы 980 года, образуя один комплекс с учреждением Шестибожия и превращением княжества Новгородского в домен Добрыни.

Но если Белгород заложен назавтра после победы Добрыни. Если Белгород демонстрирует победу династии, главой которой в тот момент является Добрыня. Если Белгород — главный оплот гегемонии Новгорода, а властитель и обладатель Новгорода отныне Добрыня. Если Белгород держит на престоле державы Владимира, возведенного на трон тем же Добрыней. И если истинный верховный правитель державы в это время — Добрыня (летопись, хотя и старается умалить его роль, вынуждена признать, что Владимир, и став государем, слушается Добрыню даже в 985 году)...

То при всех этих «если», кто же тогда истинный строитель Белгорода, этого ключевого камня, закрепляющего свод всего политического здания, возведенного Добрыней, главным архитектором победы Древлянского дома? Неужто все здание возводил Добрыня, а замок свода поставил один Владимир?

Да, летопись приписывает закладку Белгорода одному Владимиру. Но чего только не скрывает летопись! От фактов поистине гомерического масштаба (скрыта целая династия!) и до мелочей. Долго ли в придачу замолчать и имя истинного строителя Белгорода?

Нет, конечно, имя Владимира при закладке Белгорода забыто не было. Раз Владимир на троне, то все решения оглашались, разумеется, от его имени. Но сам- то Владимир прекрасно знал, кому обязан решительно всем, и был с Добрыней заодно, они делали одно общее древлянское дело. И вплоть до 985 года (это по летописи, а на самом деле наверняка и еще много позже) каждое решение, обнародованное от имени Владимира, оставалось, как и в 970 году, решением Добрыни. Так что есть все основания считать, что истинный строитель Белгорода - Добрыня.

Киевские парадоксы. Чем больше мы знакомимся с Древлянской землей, тем красочней становится ее облик и тем более вырастает она в глазах читателей. И, кажется, после Белгорода нас удивить уже невозможно. Однако нас ждет новый сюрприз исторической географии — на сей раз не X века, а времени значительно более раннего. Но и он имеет, видимо, самое прямое отношение к борьбе и победе Добрыни. Новый сюрприз связан... с Киевом.

Зачем же нам, спросит читатель, Полянский Киев? Но ведь он был так нужен Малу, Добрыне и Владимиру. Поэтому бросим беглый взгляд на Киев, точнее, на Киевские горы, на которых он расположен.

В летописи Киев — исконная ПОЛЯНСКАЯ столица, а Киевские горы — исконная полянская территория. Но в той же летописи имя полян произведено от «поля» (то есть безлесной степи). И наука давно подметила, что характер местности, на которой расположена полянская столица, резко противоречит летописной этимологии. Рыбаков пишет о ней так: «Это место вызвало многочисленные комментарии, так как находится в явном противоречии с природой окрестностей Киева и ее описанием в летописи».

Процитирую несколько таких комментариев ученых. Начну с мнения Середонина, создателя первого русского курса исторической географии: «Странно то, что хазары нашли полян, живущими на горах (киевских), в лесах... Таким образом, поляне жили в лесу на высоком берегу Днепра... Откуда же у них название полян и могли ли они называться тогда полянами? Конечно, нет» (курсив в этой цитате везде не мой, а самого Середонина. — А. Ч.).

С этим парадоксом гармонировала другая странность, тоже давно подмеченная наукой: периферийное положение Киева в Полянской земле. Так, известный историк прошлого века Забелин писал: «О Полянах он (летописец. — А. Ч.) сказал, что они сидели в полях (курсив Забелина. — А.Ч.), и средоточие их указал в Киеве. Но Киев не был серединным местом Полянских земель... По всему вероятию, в давние времена их середину занимало течение Роси; от того же они и прозывались Русью»[1].

Еще один историк, Грушевский, пытаясь объяснить двойной парадокс, предложил следующее решение: «Поляне назывались так потому, что сидели в «поле», то есть безлесной равнине; но окрестности Киева... трудно назвать «полем»... Действительно, окрестности Киева к северу от Стугны еще и в настоящее время богаты лесом, а в старину были чисто лесным краем. Простейшим объяснением этого противоречия будет, по-видимому, то, что прежде, перед натиском степных орд... главные обиталища полян находились к югу от Стугны, в бассейне Роси, где было больше равнины, «чистого поля»[2].

Отмечая убедительность гипотезы, что имя полян не связано с районом Киева, Рыбаков пишет: «М. С. Грушевский полагал, что поляне лишь впоследствии, в результате натиска кочевников, продвинулись из своих южных полей в северные киевские леса»[3]. Действительно, гипотеза убедительна, ибо и прочую территорию Полянской земли занимает отнюдь не степь, а лесостепь — и, стало быть, они первоначально жили южнее.

Как легко заметить даже из этих нескольких цитат, вопрос о Киевских горах есть лишь часть более широкого вопроса об ареале Полянской земли вообще и о эволюции в истории. В этой связи хочу также бегло заметить, что мне представляется убедительной и точка зрения, согласно которой второе имя полян - «русь» (также засвидетельствованное в летописи) связано с именем реки Рось, правобережного притока Днепра, протекающей южнее Стугны.

Как видим, летопись, несмотря на ее явную прополянскую тенденцию, лукавит, сообщая различные сведения вовсе не об одних древлянах, но и о самих полянах. И «Полянский вопрос» оказался, поэтому для науки не менее запутанным, чем древлянский.

Но мы не будем доискиваться, где лежали первоначальные Полянские столицы, когда именно и как поляне передвинулись к северу, каковы прочие границы Полянской земли. Для нас гораздо важнее другой вопрос: если Киевские горы не «поле», а лесной край (что бесспорно) и являются сравнительно поздним приобретением Полянской земли, то чьей территорией они были первоначально? Древлянский Киев. Ясный ответ на этот вопрос был найден еще в 1879 году Забелиным. Он писал: «Пограничным расположением Киева объясняется даже и особая вражда к нему ближайших его соседей, древлян... Вражда необходимо возникала от тесноты, от захвата мест и угодьев»[4]. И продолжал это рассуждение так: «Вольный город раскидывал свое поселение в их (древлян. — А. Ч.) земле или очень близко от их рубежа... Быть может, вся местность Киева в древности принадлежала Древлянской области... это заставляет предполагать, что Киев... народился... в земле Древлянской»[5].

Вывод кажется парадоксальным, но он в точности соответствует физической географии: Киевские горы и район между Киевом и устьем Ирпеня действительно не поле, а органичная часть лесного края, т. е. Древлянской земли. И тот же Забелин указал, что природная граница лесного края лежит вовсе не на Ирпене, а на Днепре и Стугне.

Академик Рыбаков решал вопрос слегка иначе: «Киев стоял на самой границе двух ландшафтных зон: на юг шла черноземная лесостепь с островами дубрав, а на север и северо-запад простиралась значительная область песчаных почв, покрытых сосновым лесом. Это была земля летописных древлян, названных так «зане седоша в лесах»[6]. И на своей карте для времени до VII века провел древлянско-полянскую границу не по Ирпеню, а прямо по Киеву, относя все междуречье Ирпеня и Днепра северней города к Древлянской земле.

Итак, природа и имена племен показывают, что Киев был основан вовсе не на Полянской, а на исконной древлянской территории. Кем же и как?

Рыбаков на той же карте сам Киев поместил все же в Полянской земле — то есть видел в нем первоначально пограничную крепость против древлян (видимо, основанную на отбитом у древлян клочке лесистых гор).

Но Забелин представлял себе дело несколько сложнее, недаром в вышеприведенной цитате он называл Киев вольным городом. Он писал: «Имя Полян в коренном смысле обозначает земледельцев-степняков, которые с течением времени, как видно, забирались по течению Днепра все выше и выше и прежде всего, захватывали, конечно, вольные берега. Точно так же и промышленность севера, спускаясь все ниже по Днепру, могла указать выгоднейшее место для поселения города, хотя и на Древлянской земле, но в области владычества Полян, то есть на самом течении Днепра. Все это заставляет предполагать, что Киев с самого начала не был городом какого-либо одного племени, а, напротив, народился в чужой земле Древлянской, из сборища всяких племен, из прилива вольных промышленников и торговцев от всех окрестных городов и земель».

То есть, по Забелину, Киев основан в Древлянской земле. Это первоначально автономный поселок пришельцев, которому Древлянская земля разрешила, возникнуть на своем пустом берегу. Территория Киева и верховная власть над ним, безусловно, принадлежат Древлянской земле, пришельцы знают, что построились в чужой земле. Живут же в Киеве не древляне, а разноплеменная вольница, которой верховодят поляне-выходцы, поскольку могут опереться на поддержку своего соседнего княжества, чего выходцы, скажем, из Смоленской или Полоцкой земли за дальностью не могут.

Естественно, такая ситуация чревата конфликтом. Любой повод мог привести к тому, что в один прекрасный день вольный город мог отказать Древлянской земле в повиновении (или, скажем, в уплате традиционной дани). В ходе конфликта естественно было обращение к помощи и покровительству Полянской земли и формальное присоединение к ней.

«Модель», предложенная Забелиным, не лишена логичности. Но в ней одно крайне уязвимое звено:

он изображает днепровские берега Древлянской земли «вольными», то есть незаселенными или незащищенными. Они потому и стали легкой добычей пришельцев, что Древлянская земля ими, в общем, мало дорожит. Иначе построение города и даже поселка сборной вольницей в чужой земле вообще невозможно.

Но именно с этой предпосылкой закладки Киева согласиться нельзя. Пустого берега здесь быть не могло. Ибо Киевские горы были природным бастионом совершенно исключительного значения.

Вот что пишет об этом Толочко: «Причины возвышения Киева среди других пунктов Среднего Поднепровья кроются в исключительно выгодных микрогеографических условиях киевской территории... Находясь в средней части днепровского водного пути, киевская территория как бы на ключ запирала широкоразветвленную систему речных дорог верхней части днепровского бассейна. На протяжении сотен километров с севера на юг оба днепровских берега низменны, и только в районе Киева правый берег резко возвышается. Эта возвышенность представляет собой северо-восточную окраину всего правобережного плато, к которому, от устья Ирпеня на севере и до устья Стугны на юге, только в трех местах подходит Днепр. Из трех господствующих выступов (вышгородский, киевский и трипольский) только киевский занимает командное положение. Он лежит неподалеку от впадения в Днепр последнего крупного притока, Десны, но не выше этого места, как вышгородский, и не на таком отдалении, как трипольский»[7].

Это уже достаточно красноречиво. Но еще не все. Толочко продолжает: «Не имеет равных киевская территория во всем Приднепровье и в топографическом отношении. Со всех сторон ее окружают естественные рубежи. Нет нужды доказывать степень неприступности Киева со стороны Днепра. Но кроме Днепра неоценимое значение для Киева имели его небольшие речки — Лыбедь (являвшаяся первой, естественной, линией обороны Киева со стороны поля), Крещатик, Клов, Глубочица, Киянка, Юрковица и др. Вместе с многочисленными оврагами они образовывали такое количество естественно укрепленных гор (Старокиевская, Киселевская, Детинка, Щекавица, Лысая и др.), какого нет ни в одном другом районе Среднего Приднепровья. Киевская территория, как никакая другая, способна была принять и выгодно расселить большое число людей. И наконец, она располагала первоклассной речной гаванью, какой была река Почайна, впадавшая в Днепр у подножия Старокиевской горы».

Стратегическая позиция столь невероятной важности и выгоды никак не могла рассматриваться Древлянской землей как ненужная окраина и оставаться неосвоенной и бесхозяйной. Здесь не могло быть «вольного берега», предполагавшегося Забелиным, и потому никакая пришлая вольница не могла бы обосноваться здесь без форменной войны с владелицей Киевских гор. Да и Полянская земля могла бы отнять природный бастион Киевских гор у Древлянской только в результате войны.

В этом месте город не мог быть заложен в чужой земле, а только в своей. Заложить будущий Киев мог только князь Древлянский. И Древлянской земле явно была нужна здесь пограничная крепость против Полянской.

Но ведь Киев означает «крепость, заложенная Кием», то есть князем Кием Полянским, да и летопись утверждает это. Однако раскопки 1971 года (Гончарова и Толочко) показали иное. На высшей точке Старокиевской горы, возле нынешнего Исторического музея, возле храма Перуна (погребенного сейчас у входа в Исторический музей, но раскапывавшегося еще до революции видным археологом Хвойкой) и княжеского дворца VIII века был найден на материке культурный слой VI века с печью, полной керамики — древлянского типа. Керамика была так называемой пражско-корчакской культуры (Корчак — село на древней территории Древлянской земли, а Прага — нынешняя столица ЧССР). С этой свежей находкой меня знакомил в сентябре 1971 года в Киеве сам Петр Петрович Толочко, причем подчеркивал, что керамика древлянская. А в дальнейшем я узнал, что это крайняя восточная находка керамики пражско-корчакского типа.

Макушка Старокиевской горы входит в так называемый «город Кия», крепость, упомянутую в летописи и давно обнаруженную археологами (размером в 2 гектара). В таком близком соседстве с главным храмом Перуна Полянского (пусть тогда еще главным храмом не державы, а одной Полянской земли) и Полянским княжеским дворцом простолюдины, не только древляне, но и поляне, жить не могли. Стало быть, в VI веке здесь храма Перуна, княжеского дворца и даже Полянской крепости еще не было.

Но вспомним слова Толочко об обилии здесь различных гор. И любопытно, что Старокиевская гора вовсе не контролирует ни Днепр, ни Почайну. К ним выходят три другие горы, отделенные от «города Кия» и друг от друга глубокими ярами и древним Боричевым взвозом, нынешним Андреевским спуском.

Это отдельно стоящая Замковая гора, она же — Киселевка (останец площадью около 10 гектаров, высотой около 80 метров, чуть ниже «горы Кия»). И это две тянущиеся к ней с разных сторон от Старокиевской горы острые шпоры — Детинка и Воздыхальница (около 1 гектара каждая). Именно эти горы и выступают здесь ближе всего и к Днепру и к Почайне. Именно они (а не Старокиевская гора) контролируют обе реки сверху и доступ на «гору Кия» снизу. Гора Кия лежит в их тылу, под их защитой.

Само имя Детинки (от «детинца») говорит о наличии здесь древней крепости. Наличие еще в глубокой древности крепостей и на Замковой горе и на, Воздыхальнице сомнений у археологов не вызывает.

В 1982 году Киев торжественно отмечал свое 1500-летие, — его праздновали вся страна и весь мир. Это, конечно, означает, что 482 год — не летописная дата основания города, а установленная археологами в раскопках уже после 1971 года дата наличия на Киевских горах славянского поселения, еще не города. В будущем эта дата может оказаться еще более древней. Но пока что мы имеем уже не VI, а V век.

В связи с юбилеем высказывались разные точки зрения на основание Киева, и научные споры еще продолжаются. Я здесь в дебри этого вопроса углубляться не стану, замечу только, что, по византийским сведениям X века, киевская крепость носила загадочное для нас название Самбатас (русские имена в византийском источнике сильно искажены, и, как звучало «Самбатас» по-русски, мы не знаем). Имя «Самбатас» называли даже труднейшим сфинксом русской исторической географии, и ему посвящена обширная литература. На мой взгляд, вряд ли оно могло относиться к «городу Кия», который, разрастаясь, стал именем всего города. Гораздо естественней, что оно относилось к какой-то более древней крепости, какой могла быть одна из «выносных» крепостей, в тылу которых возвышалась Старокиевская гора.

Наиболее логичным решением загадки представляется мне построение в глубокой древности древлянских пограничных крепостей, контролировавших Днепр и Почайну, на Замковой горе с Детинкой и Воздыхальницей (имя последней считают произошедшим от позднейшего кладбища). Самая высокая гора лежала под их защитой, в их тылу, укреплять ее древлянам было незачем.

Яблоко раздора. Но если первые древлянские крепости здесь не носили имени Киева, то, как же он стал Киевом? Полагаю справедливым следующее замечание Рыбакова: «Киев, расположенный на крайнем севере Полянской земли, на самой границе древлянских лесов, по всей вероятности, обязан своим возвышением борьбе полян с древлянами»[8].

В VI веке мы все еще застаем в будущем «городе Кия» древлянское поселение. Иными словами, будущий Киев еще принадлежит Древлянской земле. Однако, по-видимому, где-то в VII веке обстановка круто изменилась. Князю Кию Полянскому как-то (ударом из-за Днепра в другом месте?) удалось завладеть этим важнейшим стратегическим плацдармом, не имевшим равных во всем Среднем Поднепровье. Ему потребовалась крепость уже против древлян, на командной высоте, глядевшей на запад. Он и выстроил ее выше старых древлянских крепостей и дал ей, естественно, свое имя.

Постройка «города Кия» выше старых древлянских крепостей была для Кия естественной как символически, на высшей точке рельефа, так и для новой задачи: развивать успех вглубь Правобережья Днепра (основная территория Полянской земли, как выяснил Рыбаков, лежала в Левобережье). Притом захват плацдарма Киевских гор был чрезвычайно важен для Кия не просто из-за высот. Он выводил устье Десны (Полянской реки) из-под контроля древлян. Более того, он впервые давал полянам возможность контролировать оба берега Днепра, и притом в месте, запиравшем выход с верховьев Днепра, с Березины, Сожа и Припяти.

Поэтому такой важный, можно сказать бесценный, плацдарм Кий стремился удержать любой ценой — и сюда была вскоре даже перенесена из-за Днепра столица Полянской земли. Удержать плацдарм удержали, но расширить его удалось только до Ирпеня. То, что новая крепость, а затем и новая Полянская столица получила имя самого князя Полянского, захватившего этот бастион, показывает первостепенную стратегическую и политическую важность крепости.

Что являлось наиболее естественным средством для удержания правобережного плацдарма из Левобережья? Очевидно, военное снабжение Киевских гор по прямой линии через Днепр. То есть устройство здесь постоянного военного перевоза. Это и есть, видимо, отмечаемый летописью «Киев перевоз» (который в угоду Варяжскому дому в летописи пытались перетолковать как названный по перевозчику Кию, чье имя крепость носить ни в коем случае не могла). Нестор отводит подобную версию как неверную и подчеркивает, что Кий был князем, а не перевозчиком. Но имя Киева перевоза бытовало в Киеве и спустя века — и при таком развитии событий получает, наконец, разумное объяснение.

Борьба за киевский плацдарм была серьезной — это видно уже из того, что полянам не удалось ни расширить плацдарм за Ирпень, ни захватить правый днепровский берег к северу от устья Ирпеня. Древляне оказывали ожесточенное сопротивление Полянским захватчикам и обе эти линии сумели удержать. Но вер­нуть Киевские горы, в свою очередь, не смогли. Древлянская земля осталась нависать над Киевом, но владела Киевом отныне Полянская земля. Полагаю, что захвату и удержанию киевского плацдарма полянами косвенно содействовало то, что Полянская земля входила тогда в Хазарскую державу (на правах федеральной земли), а Древлянская нет. Из-за этого (общеизвестного в науке) обстоятельства древляне смогли, оправившись от внезапного Полянского удара, удержать свои позиции очень близко от Киева, на Ирпене и ниже его устья на Днепре, но вести наступательные операции против Полянской земли, означавшие вызов могучей Хазарии, оказались не в состоянии.

Все это означает, что ко времени Мала, Добрыни и Владимира древлянско-полянская дуэль из-за обладания Киевом и контролем над ним имела, по меньшей мере, четырехвековую давность. Это делает понятным и то, что Мал, не желал свою столицу переносить в отнятый когда-то у древлян Киев, а захотел перенести столицу державы в древлянский Коростень, не запятнанный ничьим захватом. Это делает понятным и то, что его сын и внук, решив завладеть Киевом, оставляя его столицей державы, придавали немалое престижное и символическое значение контролю над Киевом древлянского Белгорода.

В 980 году был в какой-то мере взят реванш и в давней древлянско-полянской дуэли за захват Киевских гор Кием. Киев, это яблоко раздора между двумя землями, не был возвращен Древлянской земле, это Добрыня и Владимир сочли нецелесообразным (возможно, потому, что Киев был к тому времени традиционной, стабильной столицей державы, и перенос Малом этой столицы в Коростень не был поддержан другими землями державы и послужил одной из причин его неудачи). Зато в 980 году Киев оказался прочно в руках Древлянского дома, теперь уже в качестве его державной столицы, — и вдобавок оказался под прочным, обеспеченным Белгородом, контролем Древлянской земли.

Коростень, Овруч, Олевск, Малин, Чернигов, Любеч, Белгород, наконец, Киев... Вот что такое была Древлянская земля, подарившая Руси в X веке Добрыню.

Добрыня Нискинич. Но сам Древлянский дом, — с какого же времени он правил? На этот вопрос ответить с уверенностью нельзя: летописные сведения крайне скупы, а былины о предках Мала, не упоминают. Это могла быть исконная Древлянская династия, но точно так же могла быть и вторая и даже какая-нибудь пятая или десятая.

А вот на вопрос, каково имя Древлянского дома, ответить можно. Ключом к имени династии служит былинное отчество Добрыни. Относительно него ошибочную гипотезу высказал в свое время академик Шахматов» Приняв, как мы знаем, Добрыню за сына Мистиши Свенельдича, он счел, что былина запомнила, исказив отчество, исторического Добрыню Мистишича.

Но никакого исторического Добрыни: Мистишича никогда не было. Свенельд же был знатным варягом, занимавшим высокие посты последовательно при Игоре, Ольге, Святославе, Ярополке, и возведение его в деды Добрыни полностью ошибочно. Но в данной связи речь пойдет не о Свенельде. Сейчас важно другое — проверка шахматовской гипотезы о былинном отчестве Добрыни в лингвистическом отношении. Попробуем расположить эти два отчества одно под другим, выделив совпадающие звуки:

Мистишич Ни китич

Мы убеждаемся, что (кроме форманта отчества «ич») в них совпадают лишь одни гласные. Очевидно, фонетически «Мистишич» как исходная форма для отчества Добрыни не подходит (не говоря уже о том, что Мистиша Свенельдич вовсе не был отцом Добрыни).

Но почему все-таки Добрыня в былине не Малович, а Никитич?

Думается, ключом может послужить отчество Мала, сохранившееся в некоторых летописях, — Нискинич. В других упоминается древлянский князь Нискиня. О его фигуре трудно сказать что-либо определенное (нельзя даже сказать, был ли он Нискиней I или, скажем, Нискиней XII), но само имя примечательно. Это еще одно имя в Древлянском доме, причем скрываемое более тщательно, чем имя Мала. Почему же?

Нискинич... Это ведь не только отчество, это и имя династии! (Вспомним противника Мала Игоря Рюриковича — «Рюрикович» для него и отчество, и дина­стическое имя.) Но если так, то его вправе был носить и Добрыня.

Добрыня Нискинич... Созвучно с привычным нам Добрыня Никитич.

Попробуем повторить сравнение отчеств:

Нискинич Ни китич

На сей раз совпадает 6 звуков (фонем) из 7 — и притом точно в том же порядке (выпадение «с» и замена «н» на «т» легко объяснимы последующим длительным воздействием сходного по звучанию христианского имени Никита).

Но и политическое вероятие не меньше фонетического. Ведь когда в результате победы феодальной реакции где-то в XI веке стало запретным слово «Древлянский», вместе с ним должно было стать запретным и слово «Нискиничи». Раз эту династию велено было выбросить из летописи, считать несуществующей, ее нельзя было открыто упоминать и в былине под любым из ее официальных имен.

Но христианское имя Никита давало хорошую возможность снабдить Добрыню в былине «безупречным» христианским отчеством (при языческом имени), близким по звучанию к его фамильному имени, то есть имени династии Нискиничей. Для слушателей XI века былинное «отчество» Добрыни служило абсолютно прозрачным псевдонимом, заменявшим ставшие запретными слова «Добрыня Древлянский».

Словом, Никитич стоит в том же ряду, что Залешанин, Заолешанин и Красно Солнышко. Все это псевдонимы, служившие былине для безошибочного тогда обозначения принадлежности Мала, Добрыни и Владимира к Древлянскому дому, к династии Нискиничей.

Изяслав и Всеслав. Когда же понадобились былинные псевдонимы, целая их система? Иными словами, когда была вычеркнута из летописи Древлянская династия? Конечно, это произошло не во времена Добрыни. Видимо, в княжение Изяслава I, недостойного внука Владимира I.

Изяслав I — фигура черная. Его свергло и изгнало из Киева и Руси знаменитое восстание 1068 года. За рубежом он открыто торговал Русью, выпрашивая иноземную интервенцию, чтобы вернуть трон. Германскому императору он за это обещал стать его вассалом, а римскому папе — обратить Русь в католичество, но оба они сочли его затеи слишком рискованными. Зато Изяслав дважды приводил на Русь польских интервентов. На его счету кровавые расправы с восставшими киевлянами, с жителями других русских городов. Это был глава лагеря жестокой феодальной реакции. Естественно, такой человек не мог провозглашать себя князем Древлянского дома: его устраивала деспотическая традиция Варяжского дома. В былине Изяслав, разумеется, тоже не мог быть назван открыто, он также выступает под псевдонимом. Былины, где князю Владимиру приписывается отрицательная роль (например, когда он притесняет Илью Муромца), повествуют на самом деле о черных делах Изяслава I и не принадлежат к Владимирову циклу.

Главным противником Изяслава I выступал его соперник Всеслав Полоцкий (тот самый, кого восстание 1068 года возвело на Киевский трон, откуда его в следующем году сбросила польская интервенция). В летописи Всеслав изображен смутьяном. Но расчет по династическому праву показывает, что он-то как раз и имел законные права на Киев, так как представлял старшую линию потомков Владимира I. Иными словами, Изяслав был и узурпатором, что существенно для той эпохи.

Всеслав вел долгую и упорную борьбу за престол — с 1064 по 1071 год. При этом он провозглашал себя князем Древлянского дома и возглавлял всенародную борьбу за возврат к демократической политике Владимира и Добрыни, попранной Изяславом. Всеслав был любимцем былины: он воспет во Всеславовом цикле былин, следующем за Владимировым. Но Всеславов цикл сохранился лишь фрагментарно, и имя Всеслава там тоже скрыто псевдонимами (Волх Всеславич, Василий или Илья Муромец).

Долгая гражданская война в державе кончилась, к несчастью, поражением народной партии и ее контргосударя Всеслава (сохранившего лишь свое княжество Полоцкое). Результатом этого и явились, с одной стороны, система былинных псевдонимов, заменивших ставшие запретными имена, а с другой — подтасованная летопись. Если бы в гражданской войне 10641071 годов победил Всеслав, никакой варяжской теории в русской летописи не было бы. Не было бы и всех ее последствий.

Соправителями Изяслава I были его братья Святослав Черниговский и Всеволод Переяславский. В науке они известны как «Триумвиры-Ярославичи».

Валы, остановившие гуннов. Казалось бы, мы узнали о Древлянской земле предостаточно. Но нет, сюрпризы ее еще не кончились — у нее есть и южная граница. И она не менее информативна, чем восточная. Ее информация содержится не в летописи, и она молчала многие века. Но в последнее время, уже в наши дни, она заговорила.

...Вал огромен. Я особенно ясно ощущаю это, проехав сквозь разрез его и взобравшись затем на вал с наружной, «напольной», стороны. Высота его 8-9 метров, толщина - не менее 20 у подножия. А длина? В обе стороны вал уходит на километры и конца его не видно.

Вал зарос травой. Сверху открывается обширная панорама. На севере, под защитой вала, ровное поле. На юге, куда смотрит напольная сторона, долина реки Виты. Перед валом глубокий когда-то ров, откуда и брали землю для насыпки вала. Сейчас за рвом змеится вдоль него дорога. Сам же ров — то глубже, то мельче, а местами и вовсе пропадает. Но сверху видна вся его трасса (включая и засыпанные со временем участки), видно и то, что он составлял единую систему с валом.

Гигантское сооружение, несомненно, фортификационное, воздвигнутое фронтом на юг.

- Это один из наилучше сохранившихся Змиевых валов, — говорит Аркадий Сильвестрович Бугай, киевский ученый, исследующий валы. — Длина данного участка вала больше 8 километров. А северней, за его надежным прикрытием, мы нашли следы поселений, там был, видимо, резервный военный лагерь. Вита с Бобрицей — первая линия дальней обороны Киева с юга. Вал этот уцелел отчасти потому, что он не песчаный: грунт твердый — глина, чернозем. Однако для прочности в вал закладывали и деревянные конструкции, порой обжигая их. Мы берем из валов пробы дерева и угля на радиокарбонный анализ, чтобы определить возраст валов. Помогает в датировке и сопутствующая керамика, метод палеомагнетизма и тому подобное.

Так что же показал радиокарбон в данном случае? Даты поразили многих. Вито- Бобрицкая линия относится к 370-му году нашей эры! Вал выстроен круглым счетом 1600 лет назад.

Это IV век, время, когда гунны, ворвавшись в Восточную Европу, разгромили в Крыму Боспорское царство, а в степях Приазовья и Причерноморья — царства аланов и готов. Затем гунны двинулись на Запад. Гуннская гроза продолжала бушевать и в V веке. Царь гуннов Аттила побеждал императоров Царьграда и Рима, облагая их данью, покорил королей многих германских племен, наконец, двинулся на самый Рим. И папа римский, выйдя ему навстречу, с великим трудом вымолил древнему городу пощаду. На западе Аттила был остановлен в 451 году в кровопролитной битве на Марне, то есть в нынешней северной Франции, менее чем в 200 километрах от Парижа. Вот докуда докатился грозный вал гуннского нашествия!

А начиналось все где-то около 370 года на юге нынешней Украины. Там, куда смотрит напольная сторона вала, на котором я стою с Бугаем. Нет, не здесь, рядом с Витой, а далеко на юге. Но валы стоят фронтом на юг! И люди, которые начали воздвигать их около 370 года, явно знали, что творится на дальнем Юге и против кого нужно строить эти валы.

И валы Вито-Бобрицкой линии сослужили свою службу. Гунны, разгромившие и покорившие десятки царств, заставлявшие трепетать Константинополь, Рим, Лютецию (будущий Париж), сюда, в земли приднепровских славян, не прошли! Ни в конце четвертого века, ни в пятом. Не прошли потому, что им заблаговременно преградили дорогу вот эти самые валы.

Змиевы валы. Исследования Бугая заняли два с половиной десятилетия и показали не только то, что несколько южней Вито-Бобрицкой линии стоит такая же Стугнинская линия валов, выстроенная против гуннов, но на сей раз надстраивавшаяся в VII веке против аваров (летописных обров). Они показали также наличие западней Киева (то есть преимущественно в Древлянской земле) многих сотен километров, так называемых Змиевых валов разной сохранности, составлявших единую систему обороны.

Змиевы валы были до Бугая плохо изучены. Достаточно сказать, что на карте 1912 года их было нанесено всего 70 километров, а на карте Бугая, опубликованной им в Украинской Советской Энциклопедии, их теперь около 1000 километров!

Датировка валов до Бугая также была совершенно гадательной: их приписывали то Владимиру Красно Солнышко, то скифам. Бугай прошел по каждому валу на всю его длину и стал брать из них пробы на радиокарбон. Валы оказались разновременными и строились в продолжение целого тысячелетия. Конкретно со II века до нашей эры и по VII век нашей эры. Как правило, фронтом на юг. То есть последовательно против сарматов, готов, гуннов и, наконец, аваров.

Почему, собственно, валы называются Змиевыми? В своей брошюре «Змиевы валы — летопись земли Киевской» Бугай отмечает, что это народное название, основанное на легендах о древнем русском богатыре, победившем гигантского Змея-людоеда и запрягшем его в огромный плуг. Богатырь заставил Змея пропахать борозду, разумеется, тоже сверхъестественных размеров. Отвал богатырского плуга и образовал при этом Змиевы валы (а бороздой был, стало быть, ров). Змей же, надорвавшись, издох.

«Змей, очевидно, аллегория, — пишет Бугай, — под которой кроется теперь полностью забытый, а когда-то реальный образ грозных кочевников»[9]. Действительно, такая символика свойственна народному эпосу. Гунны, авары и другие кочевники вполне могли слиться в сказочно-эпический образ Змея.

Зерном поэтического образа богатырской пахоты со змеевой запряжкой также могли послужить реальные события. Использование славянами в той обстановке труда военнопленных гуннов и аваров на строительстве валов очень вероятно. Вместе с тем строили их в основном явно сами славяне, их руководящая рука ощутима в замысле фортификационной системы.

Так обстоит дело с названием Змиевых валов. Его фольклорный характер был, положим, науке ясен уже давно. Но связать его именно с гуннской и аварской эпохами удалось лишь в результате исследований Бугая.

За подробностями о Змиевых валах отошлю читателей к моему очерку «Валы, остановившие гуннов» в туристском альманахе «Ветер странствий» (вып. 11. М., 1976, с. 40—49).

Недавно в Киеве на территории музея-заповедника «Киево-Печерская лавра» открыт специальный музей Змиевых валов. Там можно не только увидеть в экспозиции карты-схемы и фото, но и получить консультацию, как добраться до различных участков этих валов разных веков. Из них более 600 километров лежат на древлянской территории.

Великая Древлянская стена. Легко заметить, что 900-летний период строительства Змиевых валов лежал задолго до времени Добрыни. Однако он далеко не безразличен для понимания деятельности Древлянского дома и лично Добрыни. Змиевы валы показывают, что он унаследовал традицию русского патриотизма и мастерства обороны, которая уже тогда насчитывала более тысячи лет. Нельзя считать случайностью, что именно Древлянская земля, целую тысячу лет (по VII век) сдерживавшая и отражавшая агрессию сарматов, готов, гуннов и аваров, в IX—X веках оказалась в авангарде общерусского Сопротивления новым захватчикам и угнетателям — варягам.

Дело в том, что из обследованных Бугаем систем валов самой мощной оказалась именно древлянская. Шоссе Киев — Житомир (Коростень и Малин лежат северней его) пересекает целых четыре полосы древлянских валов. На этих участках они по большей части плохо сохранились, их остатки сейчас невысоки. Южней проходит пятая линия — прямой вал длиной 120 километров от Фастова почти до Житомира. Еще южней лежат другие древлянские линии. Короче говоря, княжество Древлянское было опоясано с юга подлинной Великой Древлянской стеной!

Она строилась в течение 900 лет. Ее разрушенные временем валы были первоначально 12-метровой высоты. Линии валов ставились фронтом на юг и неуклонно продвигались все дальше в том же направлении. Новая угроза вызывала необходимость в новых, выдвинутых еще дальше вперед линиях валов. За девять веков оборонительные валы Древлянской земли прошагали, таким образом, на юг 200 километров. И столь методическое продвижение в одном направлении подтверждает, что все эти 900 лет здесь жил один и тот же народ, был один хозяин.

На 58-м километре Житомирского шоссе Бугай показывает мне вал 450 года. Он здесь еле заметен. Но возле него я вижу обелиск с орденом Великой Отечественной войны. По древлянскому валу, остановившему полчища Аттилы, проходил в 1941 году передний край дальней обороны Киева... Да, строители Змиевых валов великолепно знали, где выбирать рубежи для обороны родной земли.

Генеральная идея этой глубоко эшелонированной фортификационной системы состояла в том, чтобы останавливать конницу кочевников (их главную боевую силу), заставляя их спешиваться. И система оказалась успешной.

Гунны в Коростене. Стоя на русских валах, остановивших гуннов, я неожиданно вспоминаю «площадку казней» в Коростене. Ту самую, о которой местное предание гласит, что с нее бросали людей в Уж во времена злого царя Аттилы.

Узнав эту легенду в Коростене, я быстро отвел имя и время Аттилы как анахронизм, обычный в устном фольклоре, и стал искать, кого могли здесь сбрасывать в Уж в X веке. Но, похоже, что я с этим выводом поторопился. Отсюда могли бросать людей в Уж и во времена Аттилы!

Я тогда спросил себя, а был ли Коростень, была ли вообще Древлянская земля во времена Аттилы? Но теперь-то мы знаем — была. А стало быть, казни могли совершаться здесь и при Аттиле, и даже до него. Русских пленников гунны уводили в Степь. Гуннских пленников древляне уводили в свою землю. Что же с ними делали? Кого-то, возможно, выменивали на пленных древлян. Основную массу, очевидно, использовали как рабов (я уже говорил, что они могли работать и на строительстве валов). Но кого- то из них могли доставлять как боевой трофей в главный храм Даждьбога и торжественно казнить там.

Когда я вспомнил легенду, то решил, что лютовать в Коростене должен сам Аттила. А это было географически неправдоподобно. Я отвел возможность того, что Аттила казнил древлян и, как показали Змиевы валы, отвел справедливо. У Аттилы для этого оказались руки коротки. И у его предков IV века тоже.

Но гунны все-таки в Коростень попадали как пленные. И обратной возможности, публичной казни в Коростене кого-то из гуннских опричников злого царя Аттилы (или его предков), осмелившегося посягнуть на свободу Древлянской земли, — я не учел. А такая казнь вероятна, она была вполне в нравах эпохи.

И на русских валах, остановивших гуннов, мне вспоминается, поэтому не только местное коростеньское предание, но и меткое замечание Полевого о том, что Древлянская земля оказалась для Игоря страшней Царьграда. Не был ли Коростень орешком покрепче Царьграда и во времена аваров и гуннов?

Древнерусские «государства-крепости». Выявленная Бугаем система Змиевых валов показала, что Древлянская и Полянская земли не были новообразованиями, возникшими сравнительно незадолго до времен Добрыни, а были уже тогда стабильными политическими единицами многовековой давности. Короче говоря, прочными государствами.

Не слишком ли это смелое слово для IV — VII веков — государства? Нет, Бугай приводит веские аргументы: «Шутка сказать, прямой вал от Фастова почти до Житомира тянется на 120 километров! Как же прикажете называть хозяина такого строительства? Сооружения подобного размаха под силу только государствам».

Но не в одном размахе работ дело. Карта показывает, что о бессистемности валов и речи быть не может, ибо на большой территории они строились по единому плану. Хорошим примером служит долина Здвижа, реки, текущей внутри Древлянской земли (считая от Киева, это второй водный рубеж, следующий за Ирпенем; Ирша, на которой стоит Малин, — четвертый). Несколько линий валов идут здесь, точно продолжаясь по обе стороны Здвижа. Такая планировка свидетельствует, что валы тут строило одно государство. В Левобережье Днепра Бугай обнаружил самостоятельные системы валов, спланированные иначе, — там явно было другое славянское государство. (Как читатель помнит, Рыбаков выяснил, что там была основная территория Полянской земли.)

Возникает вопрос, признает ли летопись существование этих государств? С одной стороны, летопись признает, что у каждого племени было издавна (без дат, даты в летописи появляются только в канун приглашения на Русь Варяжского дома) по собственному княжению. С другой же стороны, летопись пытается создать впечатление, будто эти княжения никакой роли в сложении державы не играли и были всего лишь отсталыми племенами. Так, их населению (не одним древлянам, но чуть ли не всем, кроме полян) приписывается «зверинский» образ жизни. Так, признавая наличие примерно дюжины русских «племенных» княжеств, летопись старательно замалчивает (как будто бы несущественные) имена всех их династий и почти всех князей. Так, она приписывает активную положительную роль в создании державы и в руководстве ею одному Варяжскому дому, а прочие земли рисует то смутьянами, то пассивным материалом в руках Варяжского дома. Короче говоря, летопись намеренно создает впечатление, будто русские земли — не настоящие княжества, а только территории обитания племен, хотя и с князьями.

Но система Змиевых валов показывает, что русские земли еще за столетия до IX века были государствами, что термин «земля» означает не территорию, а именно государство. И что все попытки летописной информации доказать обратное являются искусственной конструкцией, хорошо продуманной ложной версией.

В широкой полосе бассейна среднего течения Днепра летопись знает, кроме Полянской и Древлянской, еще ряд русских земель — Северскую, Радимичскую, Уличскую, Дреговичскую, Волынскую. Часть из них, лежа северней, прикрыта от Степи Полянской и древлянской территориями, их Змиевыми валами (то есть не нуждалась в мощной системе собственных). Но ясно, что в IX—X веках все эти земли не просто места расселения племен, а стабильные вековые княжества со своими органами государственной власти.

Каковы же были эти органы власти? Мы их знаем на примере княжества Древлянского — своя княжеская династия, свой небесный князь, бог-гарант нерушимости княжества, его жреческая коллегия, земельная дума с широкими полномочиями. Прибавим сюда народные собрания более низкого уровня — городские веча (они зафиксированы в летописи в ряде земель в XI веке, но явно восходят к гораздо более раннему времени). Известно и наличие сословий, например бояр, волхвов (то есть языческого духовенства), вольных вечников.

Есть все основания считать, что такая модель государственности типична (по крайней мере, до подчинения власти Варяжского дома) для всех русских княжеств, а вовсе не была исключительно «древлянской аномалией». Не будучи государствами уже в IV веке, они просто не могли бы тогда строить системы Змиевых валов.

Но если русские княжества были государствами еще в глубокой древности, то какой же формации? Рабовладельческими? Феодальными? Или еще какими-нибудь? На этот вопрос ответить можно.

Большинство населения исконных русских княжеств было свободным. Рабство было редким исключением, а феодального закрепощения и гнета еще не существовало. Основой народных вольностей, которые мы видели во всем блеске на примере восстания Мала, служили право и долг каждого свободного мужчины носить оружие и участвовать в вече (или посылать своих выборных представителей в земельную думу). Это же право было основой военной силы княжеств. Такие дофеодальные государства в науке именуются «варварскими». Термин этот не означает никакого «дикарства». Он возник от «варваров», опрокинувших рабовладельческую Римскую империю как раз благодаря своему гораздо более свободному общественному строю.

Летописная информация не раз принималась историками на веру, и отсюда делался вывод, что племена-де жили родовым строем, а государство на Руси возникло из разложения этого родового строя лишь в IX веке, и притом сразу в виде державы. Но в свете Змиевых валов становится ясно, что держава, Киевская Русь, возникла вовсе не из разложения родового строя, а на прочной основе вековой русской земельной государственности, выросла из русских княжеств, сохранившихся и внутри державы и бывших на деле основой ее могущества. И действительно, если бы русская государственность родилась в процессе феодализации из разложения родового строя, результатом должно было бы стать создание раздельных княжеств, а вовсе не великой державы, состоящей из дюжины княжеств.

Между тем то, что земли старше державы, признает и летопись, но, когда возникли сами русские земли, не указывает: упоминание об исконных земельных княжениях содержится в недатированной части летописи (то есть до середины IX века). О времени создания земель, княжеств оставалось лишь гадать — ив науке высказывались об этом самые разные мнения. Теперь же для приднепровской группы земель Юга «выложен на стол» такой серьезный признак государственности, как многие сотни километров мощных пограничных укреплений с датами с IV по VII век.

Не зря Бугай говорит: «Такой огромный памятник до сих пор не работал на науку, а ведь он несет колоссальную информацию».

Она не ограничивается одной трассой валов. Так, удалось выявить около десятка различных конструкций валов, применявшихся в зависимости от условий местности, грунта и т. п. Удалось также проследить признаки городищ (крепостей) позади линии валов через каждые 6—8 километров. При такой системе на самих валах достаточно было выставлять дозоры: по тревоге можно было подбросить резервы к любому угрожаемому пункту в течение часа, просто сбежаться. А на конях и еще скорее.

Такая система опять-таки исключает рабовладение, как строй, а предполагает свободное и вооруженное население (нечто вроде казачества). Система обороны оказалась очень разумной: ведь, чтобы выставить постоянный гарнизон на валах на протяжении всех их сотен километров, потребовались бы несметные силы, каких княжество не имело. А так все решалось. Линия пограничных валов превращала каждое древнерусское государство Юга в грандиозную крепость. И обойти ее через территорию соседа было нельзя, ибо линии Змиевых валов соседних русских княжеств были «состыкованы».

Первое тысячелетие русской истории. Таким образом, Древлянский дом был наследником более чем тысячелетней традиции русской государственности (полное отличие от Варяжского дома). Система Змиевых валов буквально вынуждала княжества Среднего Приднепровья при любом их соперничестве и взаимных счетах к федерации, чтобы устоять против грозных кочевников. И сама Киевская Русь вовсе не была создана пришлым Варяжским домом, а выросла постепенно из таких земельных союзов как федерация земель, как могучая федеративная империя.

В этой связи примечательно, что еще Середонин, создатель первого русского курса исторической географии, задолго до того, как началось исследование древлянских Змиевых валов, обратил особенное внимание на Древлянскую землю и высказал мнение, что узел русской истории завязался именно в Древлянской земле.

Середонин отметил, например, что в ней гидронимия (то есть названия рек и других водных объектов) вся славянская, тогда как в лежащей к северу от нее Дреговичской земле много «балтизмов», а в Левобережье Днепра и Причерноморье хватает других языковых пластов. Он писал:

«Это была прародина славянских племен, на этом пространстве мы не могли подметить присутствия какого-либо иного народа... Славяне, жившие к западу от Днепра, от Киева, не знали над собой чуждой власти, у них были свои князья, о которых упоминает еще Прокопий (византийский историк VI века. — А. Ч.), были у них свои лучшие мужи и города; они, представляется мне, должны были быть значительно сильнее, более дорожить своей свободой, чем разрозненные славянские выходцы».

Таким образом, Середонин прародиной русского народа считал Древлянскую землю, откуда «разрозненные выходцы», то есть древляне, заселяли другие территории на севере и востоке, да и на юге, создавая постепенно новые славянские земли. Указание же на Прокопия ставило Древлянскую землю в прямую связь с могущественным Антским союзом (так и не покоренным аварами, но распавшимся, ослабнув в войнах с ними). Мнение же Середонина о большей силе и свободолюбии Древлянской земли по сравнению с другими русскими землями очень гармонирует с той ролью, в которой мы застаем Древлянскую землю во времена Добрыни, с тем, что именно она и ее княжеский дом оказались в X веке в состоянии оказать наиболее сильное сопротивление деспотизму Варяжского дома.

Середонина интересовали, однако, не столько отдельные события и их точные даты, сколько выяснение исторической арены, то есть районов, занятых различными племенами и народами, и путями их передвижения. Это и побудило его обратить пристальное внимание на Древлянскую землю, на исконность и стабильность ее славянского населения. Но мы теперь, благодаря исследованиям Бугая, можем окинуть взглядом и довольно связную картину событий.

Да, русская история насчитывает не одно, а два тысячелетия! Но непрерывная историческая преемственность связывает русских (а также украинцев и белорусов, таких же потомков древнерусской народности) вовсе не с сарматскими кочевниками — роксоланами, как ошибочно полагал Иловайский, а со славянскими земледельцами лесного Приднепровского края и лесостепи, как считал Середонин. Начавшаяся расшифровка исторического свидетельства Змиевых валов неожиданно наполнила первое тысячелетие русской истории событиями. Ведь валы говорят не просто о высоком мастерстве строительства укреплений (что само по себе немаловажно), а именно о событиях — они дают картину древнерусской обороны, указывая, когда и против кого она создавалась.

Общая картина такова: на протяжении этого тысячелетия лицом к лицу стоят две силы — беспокойная Степь и славянский Лесной край. На дальнем Юге, в степях Причерноморья и Приазовья, возникают и рушатся одна за другой империи различных пришлых народов, а в славянском Приднепровье все это время прочно стоит обращенная фронтом на юг стена, надежно защищающая его независимость от беспокойного Юга. Стена, поставленная впервые во II веке до нашей эры, так ни разу и не прорвана. Она методически продвигается все дальше на юг, вплоть до VII века, что подводит нас почти вплотную к кануну той эпохи, когда мы застаем Древлянскую землю в авангарде общерусской борьбы против Варяжского дома (династии, которую сама летопись, всячески превознося ее, определенно рисует как династию иноземную, появляющуюся внезапно и лишенную корней в истории самой Руси). Первое тысячелетие русской истории заполнено успешной борьбой против сарматской, готской, гуннской и аварской агрессии.

Великая Древлянская стена подтверждает важность указания Середонина на роль Древлянской земли в этот период, проясняет и документирует активное участие ее в этой борьбе. Расширение исследований Змиевых валов на полянское левобережье Днепра поможет прояснить также роль ее соседки — Полянской земли. А распространение исследований валов на территории других южнорусских земель обещает дать ценнейшие сведения и об их древнейшей истории.

Но уже сейчас Змиевы валы поставили крест на целой группе «степных» теорий - роксоланской, готской, скифской (скифы будто бы ограждались ими от «дикарей» северных лесов). Многие ученые ошибочно видели в южных степях арену и движущую силу начала русской истории. Но на поверку оказалось, что «дикари» жили вовсе не на север от степей и что Змиевы валы искони защищали не Степь от Лесного края, а Лесной край от Степи! Змиевы валы показали, что славянский Лесной край не мог входить ни в сарматскую империю, ни в готскую, ни в роксоланские владения, ни в державы гуннов и аваров! Стена валов подобной силы, обращенная фронтом на юг, не могла стоять внутри никакой южной державы. Змиевы валы показали, что славянский Лесной край целое тысячелетие видел в Степи не благодетелей, а перманентно враждебную силу — и сумел держать ее на расстоянии.

Для такого взгляда славяне имели веские основания: каждая новая волна переселения народов в южных степях приводила к разгрому городов, крушению культуры, смене столиц, запустению целых областей. Сарматы уничтожили столицу Скифии в нынешней Каменке на нижнем Днепре — и она (площадью в 12 квадратных километров) навсегда осталась лежать в развалинах. А свою ставку сарматы разбили в нынешнем Новочеркасске — и от нее тоже в дальнейшем ничего не осталось, так как готы, в свою очередь, громили чужие столицы. О хозяйничании гуннов и аваров и говорить не приходится. Очередные пришельцы ничуть не считали себя преемниками покоренных, изгнанных или истребленных народов, они чувствовали себя лишь завоевателями.

А в Лесном крае картина была диаметрально противоположной. Здесь не наблюдается никакой смены населения, никаких погромов цивилизации. Здесь очевидна непрерывная преемственность обороны и ее методов. Стена валов выстроена, поддерживается и совершенствуется одним и тем же народом. И система Змиевых валов дает убедительный ответ на вопрос (который, к сожалению, задавался слишком редко): что же помешало всем хозяевам причерноморских степей захватить славянский Лесной край? И сердцем его, очевидно, и была Древлянская земля с ее могучей многолинейной системой Змиевых валов.

Да, сооружение такой грандиозной системы пограничных укреплений могло быть под силу отнюдь не отсталому племени (и вообще не племени), а только государству. Становится ясно, что Древлянский дом, любимец былины, не возник внезапно из небытия. Ко времени Добрыни у Древлянской земли (и ее династии, какой бы по счету эта династия ни была) стояла за плечами более чем тысячелетняя традиция государственности и обороны родной земли! Ее наследниками и знаменосцами выступают, вполне сознавая это, Мал, Добрыня и Владимир. Им не нужны были экспедиции, чтобы знать, где проходят все линии древлянских валов.

Надо удивляться прозорливости Середонина, сумевшего разгадать историческую роль Древлянской земли в первое тысячелетие русской истории, совершенно не подозревая ни о ее мощной системе Змиевых валов, ни о роли Древлянского дома в X веке. Но следует сказать и о том, что мнение Середонина было преувеличенным: «государствами-крепостями» были в глубокой древности, очевидно, и другие русские земли — Полянская, Северская и так далее.

Узел русской истории завязался в широкой полосе Среднего Поднепровья — и исследования стали показывать, что линии валов соседних княжеств были согласованы, состыкованы. Без этого степная конница легко обошла бы валы любой земли, прорвавшись через соседнюю. Княжества лесной и лесостепной полосы при любых счетах между собой могли выстоять, уцелеть перед лицом грозных врагов на Юге, только создав соединенными усилиями сплошную стену, без зияющих просветов, открытых для конницы степняков. Характерно, что древлянско-полянская дуэль за природный бастион Киевских гор, при всей своей ожесточенности, не помешала их совместной борьбе против Степи и объединению в дальнейшем обеих земель в федеративную державу с центром в Киеве. Второе тысячелетие русской истории органически вырастало из первого.

Почему же летопись молчит о Змиевых валах? Бугай этот вопрос ставит: «Неясно, почему в «Повести временных лет» подробно рассказывается о том, как авары притесняли дулебов, но ничего не сказано про ту титаническую

работу, которую выполнило для своей защиты население Киевщины? Почему?»[10]

Вопрос поставлен применительно к аварам, но он шире — ведь валы против аваров были лишь самой внешней линией системы, они венчали целое тысячелетие строительства валов. А замолчана не только оборона самой Руси от аваров (обров, по летописи), но и все тысячелетие успешной русской обороны от Степи.

Может ли это объясняться неосведомленностью летописца? О заграничных дулебах случайно услышал, а вот о собственных Змиевых валах столь же случайно ничегошеньки и не слыхивал... Нет, такое стечение обстоятельств абсолютно исключено. Если бы Змиевы валы стояли где-нибудь на северной окраине Новгородской земли, это можно было бы допустить. Но ведь колоссальная система валов находится в радиусе всего 60 километров от Киева. Не заметить их в XI веке, когда в Киеве составлялась летопись, было положительно невозможно. Тем не менее, летопись о них молчит. Вернее — она их намеренно замалчивает.

Перед нами фальшивка совершенно гомерического масштаба: история Руси начинается в летописи на целое тысячелетие позже, чем она началась на самом деле. А более раннее время занято лишь перечислением «племен», да к тому же «отсталых».

Словом, придворная летопись узурпаторского Варяжского дома старательно создавала впечатление, будто до прихода Рюрика на Руси был политический и культурный вакуум, будто русские не умели наводить порядок в своем доме.

Если бы в летописи было воздано должное той многовековой великолепной системе укреплений против Степи, которую создали русские за века до появления Варяжской династии, то у читателя ее неминуемо возник бы вопрос: зачем при столь развитой государственности русским могла понадобиться Варяжская династия?

Фактически ради династического мифа Варяжского дома первое тысячелетие русской истории было сознательно выброшено из официальной хроники. Варяжский дом Рюрика и его приспешники учинили в русской истории чудовищный погром. Змиевы валы наглядно показывают масштабы этого погрома, когда из хроники вычеркивались целые столетия и лучшая, патриотическая слава Руси.

Остается еще заметить, что, поскольку вся система Змиевых валов была выстроена против Степи, она не могла оградить Русь от броска варяжских узурпаторов из Новгорода на русский Юг.

Я стою на Детинке. Расставаясь с юностью Добрыни, я бросаю прощальный взгляд на Киев. Я стою на узкой незастроенной «шпоре» горы Детинки — там, где возвышалась когда-то одна из древлянских крепостей, выстроенных на Киевских горах далекими предками Добрыни.

Под горой, внизу, древние ремесленные слободы Гончары и Кожемяки. Прямо передо мной — отдельно стоящая Замковая гора, правей нее — изогнутая «шпора» горы Воздыхальницы. Древлянские крепости стояли на обеих горах. А между ними идет с Подола Андреевский спуск — древний Боричев взвоз, фланкируемый когда- то со всех сторон этими крепостями. Им поднимались в 945 году в великокняжеский дворец послы Мала Древлянского, чтобы требовать переезда Ольги и Святослава в Коростень. Им же поднимались на Г ору после веча на Торговой площади восставшие киевляне в 1068 году, чтобы освободить и возвести на трон Всеслава.

Пройдя между Замковой горой и Воздыхальницей, Андреевский спуск делает крутой поворот и идет дальше вверх между Воздыхальницей и Старокиевской горой. Вот и она сама, Старокиевская гора, тоже прекрасно видная с Детинки. Здание Исторического музея ясно указывает место в городе Кия, где стояли первопрестольный дворец Руси (здесь прошла часть долгой рабской службы Добрыни) и храм Перуна Полянского (варяжского Змея Г орыныча, чей жертвенник Добрыня с Владимиром погасили в 980 году).

Вот она, днепровская твердыня, комплекс четырех крепостей доваряжского Киева! Крепости давно исчезли, но горы целы, и система обороны здесь ясно читается и сегодня. Я любуюсь с Детинки дивной панорамой и думаю, что все здесь связано с судьбой Добрыни, с его родом и с миром русской былины.

И дорога к собственным подвигам Добрыни, запомнившимся и былине и летописи, открылась тоже здесь, в 970 году. Я гляжу с Детинки. Вон там, в древнем княжеском дворце Киевичей, Святослав вручил в том году Добрыне и Владимиру правление Новгородской землей. Вон там, по Боричеву взвозу, они спустились со свитой к ладьям. Вон там, по Днепру, Добрыня поплыл с мальчиком Владимиром на Север, в Новгород.

970 год. Ладьи плывут вверх по Днепру. Годы рабства и все невзгоды Добрыни остались далеко позади. На Север едет шурин Святослава, брат великой княгини всея Руси Малуши, нет, Малы Древлянской, регент княжества Новгородского. И над его флотилией гордо реют в согласии знамя дома Рюрика и знамя Древлянского дома, с которого глядит лик Даждьбога Древлянского, Красно Солнышко русской свободы.

Добрыня едет на Север среди глубокого мира в державе и в зените почестей. Но он не знает, какие тяжкие испытания ждут его впереди, не знает еще, какие подвиги ему предстоит совершить самому, не знает, что они затмят подвиги Мала и завершат отцовское дело. Добрыня едет править Новгородом. Но вскоре на него, Добрыню, будут обращены с надеждой взоры всей Руси.

И вы, читатели, зная уже, что в 980 году Добрыня придет в Киев с победой, возведет Владимира на престол, воздвигнет у самых ворот Киева могучий древлянский Белгород, не знаете еще ни того, как была завоевана Добрыней эта победа, ни того, как после благодетельных реформ Ольги вообще могла вспыхнуть в державе новая гражданская война.

А она все-таки вспыхнула...


[1]   И. Е. Забелин. История русской жизни, т. 2. М., 1879, с. 96.

[2]    М. С. Грушевский. Киевская Русь, т. I. СПб., 1911, с. 224—225.

[3] Б. А. Рыбаков. Поляне и северяне, с. 85.

[4]И. Е. Забелин. История русской жизни, с. 96.

[5] И. Е. Забелин. Там же, с. 96—97.

[6]Б. А. Рыбаков. Поляне и северяне, с. 102.

[7]   П. П. Толочко. Роль Киева в образовании Древнерусского государства. — В сб.: Становление раннефеодальных славянских государств. Киев, 1972, с. 127.

[8]   Б. А. Рыбаков. Поляне и северяне, с. 104.

[9]    А. С. Бугай. Змиевы валы — летопись земли Киевской (на украинском языке). Киев, 1971, с. 20.

[10]  А. С. Бугай. Змиевы валы — летопись земли Киевской, с. 11.

Читайте также: