ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Этнокультурные контакты Китая с народами центральной азии в древности
Этнокультурные контакты Китая с народами центральной азии в древности
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 19-07-2014 11:46 |
  • Просмотров: 6846

 

China

 

 Открытия, сделанные в результате археологических исследований древних памятников на территории Китая и Центральной Азии, факти­чески позволяют нам говорить о существовании взаимодействий меж­ду этими регионами, их масштабах, интенсивности, периодичности и о том, какая культура в какой период была доминантной при этих контак­тах.

В отношении таких контактов существуют три основные гипотезы:

1.   Заимствований между Китаем и Западом не было[1].

2.   Заимствования и связи были частичными и не влияли на общий ход развития культуры Китая и народов Центральной Азии. Западные влияния непосредственно воздействовали на группы населения Цен­тральной Азии, а уже через них в ослабленном виде воздействовали на Китай.

3.   Основные этапы китайской древности имеют прямые прототипы в общем евразийском развитии[2].

Все три гипотезы в момент появления имели под собой опреде­ленную доказательную базу.

Что касается первой гипотезы, то ряд радиокарбонных дат, полу­ченных Пекинской лабораторией для неолитических памятников, сви­детельствовал в пользу сложения яншаоского неолита в центральных провинциях Китая[3].

Вторую гипотезу сформулировал П. Рейнеке в 1897 г.[4] Она осно­вывалась на исследовании материалов раннежелезного века Китая, для которых был характерен ряд специфических черт «скифских» культур, общих для памятников, распространенных от областей южной Германии, Австрии и Венгрии до долины Хуанхэ. Сопоставления, сде­ланные в ходе сравнения украшений, наборов конской сбруи, предме­тов вооружения и др., позволили выявить период формирования регу­лярных контактов между Китаем и западным миром в VII-V вв. до н.э. Особенно такие контакты стали очевидными после открытия в Цен­тральной Туве памятника раннескифской культуры - кургана Аржан[5]. Ряд находок указывал на существование контактов в период, предше­ствующий ханьским походам на Давань между V и II вв. до н.э.[6]

Третья гипотеза нашла подтверждение в большой серии форм оружия и инструментов, благодаря которым бронзовый век стал обсу­ждаться как время возможных контактов. Существуют две основные точки зрения по вопросу приоритетного положения в этих контактах. Даты сейминско-турбинских бронз, предложенные Н.Л. Членовой[7], решают вопрос в пользу приоритета Китая. Однако есть целый ряд типологических, исторических и военно-технических соображений, ко­торые не позволяют признать Китай местом изобретения и первичного применения таких предметов вооружения как фехтовальное втульча- тое копье, боевой топор-кельт и др. Свидетельством этому может слу­жить неоднородность техники металлообработки в Китае. Это говорит о ее длительном и постепенном заимствовании из различных источни­ков. Предметы вооружения, выполненные в технике литья втульчатых орудий, оказываются в Китае представленными незначительным чис­лом находок, тогда как в Сибири, Казахстане и других регионах Цен­тральной Азии именно они составляют основную массу оружия. Эти исследования указывают на приоритетную роль центральноазиатских народов во взаимодействии с Китаем в бронзовом веке.

Бронзовый и начало железного века Китая, охватывающие эпохи Шан-Инь и Чжоу, представляют особый интерес для исследования контактов Китая с народами Центральной Азии, поскольку именно для этого периода можно наиболее наглядно рассмотреть вопрос об авто- хтонности формирования культур этих регионов или выявить явные черты взаимовлияний. Если предполагать, что культура Шан авто- хтонна, то следует ожидать, что на территории Китая этого и предше­ствующего периода археологами будут обнаружены те следы посте­пенного эволюционного развития от неолита до бронзы, которые могли бы надежно связывать эту культуру с предшествовавшими. Но, не­смотря на большую работу, проделанную археологами, таких следов пока не найдено. Другими словами, на археологическом материале пока невозможно доказать, что развитая бронзовая металлургия эпохи Шан-Инь является целиком местным явлением, т.е. что бронза появи­лась в Китае в результате только внутреннего развития его неолитиче­ских культур[8].

В начале 2 тыс. до н.э. недалеко от границ Китая (в Северной Ин­дии, Центральной Азии, включая Южную Сибирь) уже существовали культуры бронзового века. Подавляющее большинство бронзовых культур Евразии зафиксировано археологией в уже сравнительно раз­витом виде. Это позволяет предположить, что в их появлении сыграли определенную роль взаимосвязи и взаимовлияния культур древнего мира. Распространение бронзовых культур на территории Евразии находилось в определенной степени зависимости от удаленности от ближневосточного центра - сначала бронза появилась в Месопотамии и Иране, затем в Египте, Северной Индии, в Средиземноморье, Евро­пе и Центральной Азии. К началу 2 тыс. до н.э. культуры бронзового века господствовали уже на большей части Евразии от средней Евро­пы до Минусинской котловины. Данные археологии свидетельствуют о том, что процесс появления и развития металлургии (выплавки меди, а затем бронзы) протекал весьма медленно и долго. На Ближнем Восто­ке этот процесс занял примерно 3-4 тысячелетия[9].

На территории же самого Китая (в долине р. Хуанхэ) в это время господствовали культуры неолита, еще не знакомые ни с бронзой, ни даже с медью. Бронзовая культура Шан-Инь появляется в Китае в се­редине 2 тыс. до н.э. Допустимо предположить, что бронзовые изде­лия, сложившись и технологически и эстетико-стилистически вне тер­ритории Китая, являлись инородным включением в древнюю культуру, которая продолжала в целом развиваться в неизменных (с учетом ес­тественной эволюции) формах, обеспечивавших надежную этническую непрерывность[10]. Все это позволяет говорить о значительных преоб­разованиях на грани начала бронзового века в Китае, а главное, ви­деть в художественных бронзах закономерный показатель перемен.

Примером такого преобразования традиций может служить появ­ление в иньское и раннечжоуское время колесниц, лошадей в качестве упряжных животных для колесниц, их снаряжения, оружия колеснич­ных бойцов[11].

Первая повозка на сплошных колесах, сколоченных из трех досок, появилась в Шумере примерно в 5 тыс. до н.э. и вплоть до 3 тыс. до н.э. все известные археологии повозки изготовлялись по такой же мо- дели[12]. Лишь позже на базе этой повозки, служившей гужевым транс­портом и запрягавшейся быками, зародилась боевая колесница с ко­лесами на спицах. Эта колесница стала запрягаться одомашненными лошадьми, а воины-степняки (хетты, каситы, гексосы и т.п.), видимо, были вначале ее основными «владельцами».

Колесницы впервые стали применяться китайцами в эпоху Инь, приблизительно в XIV-XII вв. до н.э. Они появились в иньское время внезапно и им не предшествовали какие-либо местные формы колес­ного транспорта. Появление колесниц не было подготовлено само­стоятельными техническими достижениями. Сбруйные и уздечные наборы, а также способ запряжки и управления лошадьми находят аналогии в ближневосточном и средиземноморском центрах древних цивилизаций[13]. Поэтому можно предположить, что иньцы узнали о колеснице от своих соседей. В связи с этим большой интерес пред­ставляют находки петроглифов с изображениям колесниц в Гоби и Туве[14]. Чжоусцы заимствовали колесницу у иньцев; поэтому чжоуские экземпляры, известные нам по раскопкам погребений, практически полностью аналогичны иньским.

Появление колесниц связано непосредственно с проблемой ис­пользования запряжных животных, в частности лошадей. Исследова­ния остеологического материала свидетельствуют, что непосредст­венно Китай не входит в зону интенсивного первоначального освоения лошади как транспортно-упряжного или предназначавшегося для вер­ховой езды животного[15].

Сводки синьцзянских наскальных изображений колесниц были опубликованы П.М. Кожиным[16], Е.В. Избицер[17], Д.В. Черемисиным и О.В. Борисовой[18]. Общее число евразийских археологических находок повозок и колесниц приближается к двум тысячам. Однако эти изобра­жения представлены в разной сохранности и скопированы с разной точностью. Поэтому делать окончательные выводы о специфических видах колесного транспорта и его технических особенностях на всех территориях его древнего распространения преждевременно. Вопрос о месте изобретения колесницы и этноязыковой среды, в которой она появилась, пока остается нерешенным. Вооружение редко может ос­таваться в пределах той среды, где оно изобретено и применено впер­вые: чем выше его эффективность, тем скорее его заимствуют бли­жайшие соседи. Можно лишь, руководствуясь наличным материалом, сделать вывод о том, что колесница изобретена в среде воинственных племен, располагавшихся на периферии древнего культурного мира ближневосточных цивилизаций, высокоорганизованная промышлен­ность которых придала их производству массовость и внесла в их про­изводство технологическое и конструктивное совершенство[19]. В ко­нечном итоге, анализ синьцзянских наскальных изображений позволя­ет сделать вывод о том, что синьцзянско-внутреннемонгольский реги­он замыкает протяженность Великого евразийского колесничного пути, который сформировался в XVI-XV вв. до н.э. На территории Китая древние колесничные дороги выходят к западному участку излучины Хуанхэ. Если добавить к этому, что запряженная лошадьми боевая колесница появилась в Китае через несколько веков после того, как она стала известна на Ближнем Востоке, что всеми своими деталями и элементами сбруи она была схожа с ее ближневосточными прототи­пами, что, как и у других народов, у иньцев она была предметом риту­ального почитания[20], то едва ли можно оспаривать вывод В.Г. Чайлда о том, что колесница вместе с сопровождавшим ее бронзовым оружи­ем пришла с Запада[21].

Таким образом, можно говорить о постоянном активном противо­борстве между армиями аграрных государств и кочевым населением

пояса пустынь, полупустынь и засушливых степей. А поскольку следов примитивных форм колеса или повозок в слоях китайского неолита не обнаружено и изучение остеологического материала свидетельствует о том, что не в яншао, не в Луншань лошадь еще не была одомашне- на[22], то становится ясно, что именно благодаря этому противоборству в материальную культуру были привнесены существенные нововведе­ния. Появление лошадей в иньских и раннечжоуских колесницах в ка­честве упряжных животных, да и самих колесниц, их снаряжения, ору­жия колесничных бойцов не является еще само по себе указанием на глубинное проникновение лошади в этническую культуру древнекитай­ского земледельческого населения, а указывает на наличие интенсив­ных контактов кочевого и оседлого населения.

Заимствование с Запада и развитие на государственном уровне производства и широкомасштабного применения колесниц Китаем, обоснованное в работах В.Г. Чайльда, П.М. Кожина, Т.С. Пигготта и др.[23], получило дополнительные подтверждения благодаря урало­казахстанским колесничным находкам бронзового века. Наиболее примечательно в них распространение прямоугольно-пластинчатых псалиев со вставными шипами, имитирующих металлические образцы и являющихся прообразами древнейших иньских пластинчато­трубчатых псалиев с центральным широким отверстием и шипами. В чжоускую эпоху колесницы становятся в китайской армии важным структурообразующим элементом, а количество колесниц определяет место в иерархии чжоуских царств.

Война и военное дело всегда играли важную роль в обществе. Ма­териальную основу развития военного дела составляет набор воору­жения - значительная и динамичная часть материальной культуры. Форма и украшение оружия, его количественное и качественное соот­ношение, способы применения определялись, с одной стороны, функ­циональным предназначением, а с другой - этническими и культурны­ми традициями. Поскольку вооружение самым непосредственным об­разом связано с практической, специфического вида деятельностью, то различные усовершенствования внедрялись здесь сравнительно быстро и в значительном количестве, во всяком случае, быстрее, чем в ритуальной практике. Более совершенные средства защиты и напа­дения давали, как правило, ощутимое преимущество в сражениях. От степени соответствия форм конкретных предметов вооружения своим функциям защиты или поражения зависели не только эффективность их употребления, но и само существование социального организма, в рамках которого они были созданы и нашли применение[24]. Лучшие виды оружия нередко импортировались или брались в качестве образ­цов для местного производства. Поэтому изучение комплекса воору­жения позволяет использовать его в качестве одного из надежных средств, чтобы определить направление и объем контактов. Различ­ные компоненты в оружейном комплексе, да еще в сочетании с други­ми признаками, позволяют предполагать культурную неоднородность населения изучаемого памятника. Это позволяет не только с большей точностью определить этапы собственно китайской истории, но и дает возможность датировать ряд вещей, распространенных на сопредель­ных территориях или проникавших в пределы древнекитайских госу­дарств в качестве импорта.

Вместе с колесницей в Китае в эпоху Шан-Инь появилось множе­ство развитых типов бронзового оружия - ножи, топоры, втульчатые наконечники копий и т.п. Все большую достоверность обретает и кон­цепция о западном происхождении китайского бронзолитейного искус­ства (особенно литья в стандартные сложносоставные формы, части которых могли соединяться для разных отливок разными способами, благодаря чему получались на основе стандартных деталей достаточ­но большие наборы разнообразных изделий). Проделанное М. Лером тщательное изучение иньского бронзового оружия показало, что наи­более развитые типы его не имеют прототипов среди каменных орудий китайского неолита и морфологически восходят к более примитивным типам некитайского бронзового орудия Центральной Азии, Сибири и других районов Евразии[25]. Кроме того, изучение бронзовых ножей карасукского типа, которые прежде считались результатом китайского влияния в Сибири, показало, что влияние было обратным[26]. Еще бо­лее наглядно это видно на примере втульчатых орудий (кельты, нако­нечники копий), которые появились одновременно с колесницей и, как это явствует из специальных исследований, могли прийти только с Запада (в Юго-Восточной Азии кельты неизвестны)[27].

Важный памятник начала Чжоу в районе Пекина - могильник Бай- фу. Основываясь на географическом расположении памятника и зна­чительном сходстве с могильником в Люлихэ[28], его можно датировать временем правления первых чжоуских ванов. Комплекс вооружения и колесничного снаряжения в Байфу отличается заметным своеобрази­ем. Особый интерес в этом плане представляет могила № 2, где захо­ронена женщина. Могилы женщин-воительниц - исключительно редкое явление для культуры бронзового века Китая[29]. Для многих предметов вооружения и сбруи из Байфу характерны ярко выраженные «север­ные» черты, что свидетельствует о привлечении на воинскую службу представителей других племен. Возможно, именно с этими народами связаны оригинальные археологические памятники (главным образом могилы и подъемные находки), выявленные в северо-западной части Шаньси, северных районах Шаньси и Хэбэя, на всей территории Ордо- са. Для них характерно наличие кинжалов и ножей карасукского облика с бубенчиковидными или зооморфными навершиями, втульчатых то­поров, сравнительно больших ложек, которые могли использоваться в качестве украшений либо псалий. Как свидетельствуют раскопки в Байфу, указанная ситуация сохранялась и в раннечжоуское время. Аналогии многим северным бронзам ведут в Монголию, Сибирь и да­лее на запад[30].

Важным примером, характеризующим наличие и устойчивость ки­тайско-центральноазиатских контактов, являются «модели ярма»[31], которые встречаются в археологических комплексах бронзового века Сибири, а также иньского и чжоуского Китая. В Сибири «модели ярма» встречаются редко, в погребениях Китая таких находок гораздо боль­ше. Как правило, они входят в комплекты вооружения в захоронениях воинов. Если придерживаться наиболее на данный момент аргументи­рованного мнения, что «модели» действительно входили в комплекс снаряжения воина-колесничего и крепились на поясе на манер пряжки, выполняя при этом функции брони, защищавшей живот, то можно сде­лать достаточно очевидный вывод, что часть населения Сибири и Ки­тая имела определенные контакты и даже, возможно, заимствовала передовые на тот момент технологические достижения.

Таким образом, в свете исследований последних лет становится все более очевидной роль центральноазиатских и сибирских бронзо­вых культур в процессе генезиса культуры Шан-Инь. В Китае бронза появляется неожиданно и в развитых формах - здесь нет постепенно­го медленного развития бронзовой индустрии от последовательных опытов производства украшений к изготовлению металлического инст- рументария[32]. Фактически сразу массово возникают ритуальные фор­мы бронзовой посуды и вооружения[33]. Характерной особенностью этого периода стало использование в боевых действиях, в охоте и в ритуалах такого вида вооружения, как боевые колесницы с конной за- пряжкой[34]. Происхождение этих боевых колесниц связывается с рас­пространением влияния ближневосточных культурных центров на вос- ток[35]. Находки наскальных изображений колесниц в Синьцзяне и Внутренней Монголии доказывают эту гипотезу[36].

В эпоху Шан-Инь в Китае появились и другие новшества - новые типы построек (дома-«дворцы», городские стены, могилы-мавзолеи), письменность, развитое изобразительное искусство (каменная скульп­тура в «зверином стиле»), наконец, принципиально иные виды культов и ритуалов и, в частности, обычай совершать массовые человеческие жертвоприношения (умершего иньского правителя сопровождали в «лучший мир» многие сотни сопогребенных). По мнению специали­стов, в китайском неолите нет следов-зачатков этих элементов иньской культуры[37]. Разумеется, это не означает, что некоторые из этих нов­шеств не могли появиться - пусть даже за очень короткий срок - в ре­зультате развития китайской цивилизации. Однако при этом заслужи­вают внимания два существенных момента. Во-первых, развитие каж­дого из отмеченных элементов культуры должно было занять не одну сотню лет, и при этом обязательно должны были в случае абсолютно автохтонного их появления и развития сохраняться какие-нибудь сле­ды эволюции этих элементов от их ранних форм к тем, что зафиксиро­ваны в Инь. Однако явственные следы этого установить пока трудно. Во-вторых, все вышеперечисленные элементы иньской культуры поя­вились в Китае значительно позже того времени, когда в ряде других культур бронзового века уже существовали аналогичные явления - и письменность, и крупные захоронения с человеческими жертвами, и сооружения - постройки методом утрамбовки земли, и схожие формы и приемы в искусстве[38].

Также для нашего исследования важен вопрос о происхождении некоторых типов бронзовой ритуальной посуды шан-чжоуской эпохи. За последние десятилетия появилось немало публикаций, посвящен­ных новым находкам котлов и разнообразных комплексов с котлами, много внимания было уделено изучению эпиграфических текстов на котлах[39], открыты новые памятники, характеризующие процесс произ­водства бронзовой ритуальной утвари.

Особо важным остается вопрос о самих функциональных ком­плексах этой посуды и принципах их формирования. Наибольший ин­терес представляют для нас несколько типов такой посуды:

1)     . Прямоугольные в плане и профиле, напоминающие ящик, час­то очень большие сосуды на четырех ножках, располагавшихся под плоским основанием по краям. Сосуды имели на противолежащих ко­ротких сторонах массивные ручки-скобы. Сами ножки представляли собой скульптурные изображения голов крупных животных, видимо, быков, уткнувшихся носами в пол. Со временем скульптурная рельеф­ность сглаживалась и оставался лишь геометрический орнамент, кото­рый быстро деградировал. До недавнего времени единственными ев­разийскими аналогиями этой форме сосудов оставались каменные жертвенники значительно более поздней скифо-савроматской эпохи. Глиняные «модельки» жертвенников, близких по форме и украшенных по боковым стенкам головами баранов и извивающимися змеями, об­наружены в могильнике «раннего бронзового века» в Юго-Западной Туркмении (могильник Пархай II)[40]. Естественно, здесь не может идти речь о прямом заимствовании китайских котлов из Западной Азии, но это первое ясное указание на наличие в Центральной Азии какой-то протокультуры, породившей как западную, так и восточную ветви раз­вития этих изделий. В Каракумах, в дельте и бассейне реки Мургаб открыты памятники новой вторичной цивилизации, тесно связанной постоянными контактами с основными синхронными культурами Древ­него Востока от Сирии до Северной Индии[41].

2)      .           Кувшинообразные высокие сосуды, либо плоскодонные, либо на поддоне, чаще всего снабженные барельефным или графическим изображением «масок тао-тье». Некоторые из них имеют квадратное сечение в плане и сложную конструкцию верхней части крышки.

3)      .           Горшковидные сосуды с невысокой расширяющейся к устью шейкой и туловом в виде приплюснутого шара могут иметь либо три ножки, либо невысокий поддон в виде квадратного ящичка. Форма ближе всего соответствует центральноазиатским и южносибирским сосудам, происходившим из культур «карасукского типа». Сами эти центральноазиатские изделия часто сопоставляются с инь-чжоускими изделиями[42].

Факты показывают, что как карасукская культура в Южной Сибири, так и иньская в Китае частично уходят своими корнями в местные культуры (в бронзовые афанасьевскую и андроновсткую в Сибири и в неолит в Китае). Между элементами в культуре Китая и Сибири, осо­бенно в том, что касается типов бронзовых изделий и их орнамента («звериный стиль»), существовала несомненная генетическая общ­ность.

Таким образом, накопленные современной наукой данные дают веские основания считать, что в процессе генезиса бронзовой культу­ры и всей иньской цивилизации наряду с местными неолитическими культурами (яншао и луньшань) существенную роль сыграли культур­ные контакты и связи с другими народами. Археологические материа­лы свидетельствуют, что уже в иньскую эпоху западные контакты были вполне сложившимися.

Важным материальным доказательством наличия сложившихся культурных контактов народов Восточной и Центральной Азии могут служить находки нефритов в этих регионах. Именно нефрит, посту­павший с территории Восточного Туркестана, играл важную роль в культурном развитии Китая[43]. По месту добычи его часто называли хотанский или куньлуньский нефрит (на исключительное богатство нефритовых месторождений Восточного Туркестана, расположенных вдоль северного и южного склонов Кунь-Луня, указывал еще

А.Е. Ферсман[44]). Э. Шефер полагал, что именно с Хотаном можно со­отнести Яшмовую (Нефритовую) гору, расположенную далеко на запа­де. Он также считал, что именно Хотан, а позднее и Яркенд были ис­точниками всего нефрита, употреблявшегося в Китае, хотя и не исклю­чает полностью возможность использования местных ресурсов[45].

Первые образцы хотанского нефрита появляются в районе Цен­тральной равнины еще в эпоху неолита. Дата наиболее раннего им­порта синьцзянского нефрита в район Центральной равнины восходит к 7 тыс. до н.э. и оказывается сравнимой с датировками наиболее ран­них нефритовых изделий Китая[46]. Их появление на памятниках севе­ро-восточной культуры относится примерно к 8 тыс. до н.э., а широкое распространение, прежде всего в восточных районах, начинается с 7 тыс. до н.э.[47]

Традиция использования привозного хотанского нефрита продол­жилась в рамках культуры цицзя[48], и, возможно, именно через по­средство этой культуры нефрит из Синьцзяна попадал в пределы го­сударства Шан-Инь. О специальных походах за нефритом и о получе­нии его в качестве приношений упоминается в иньских надписях на гадательных костях. По мнению специалистов, значительная часть (около 300) предметов из богатейшей нефритовой коллекции, найден­ной в могиле Фу Хао, изготовлена именно из хотанского нефрита[49]. Начиная с иньского времени синьцзянский нефрит становится основ­ным материалом для производства ритуальной утвари, в первую оче­редь - для императорского двора. Эта тенденция, с двумя пока не очень понятными временными заминками (период Западного Чжоу и династии Вэй, Цзинь, Наньбэйчао, на памятниках которых синьцзян­ский нефрит практически не представлен), существует на протяжении тысячелетий вплоть до последней императорской династии Цин вклю­чительно. Хотанский нефрит использовали не только китайские прави­тели, но и многочисленные завоеватели - кидани, чжурчжени и монго­лы. Поступавший из Восточного Туркестана нефрит не вытеснил пол­ностью местное сырье, из которого продолжали изготовлять украше­ния для реализации на городских рынках, однако занял главенствую­щее положение среди императорских украшений.

Для доставки нефрита из Восточного Туркестана необходимо бы­ло развитие постоянных торговых связей. Задолго до открытия Шелко­вого пути существовал Нефритовый путь, проходивший примерно по тем же маршрутам. Впервые идея существования Нефритового пути была высказана после открытия белонефритовых колец в Прибайка­лье (глазковская культура) и на Урале (сейминская общность).

В.А. Городцов предположил их происхождение из окрестностей Кашга­ра как единственного известного в то время источника необходимого сырья. Однако после открытия прибайкальских месторождений белого нефрита В.А. Городцов пересмотрел прежнюю концепцию и в качестве отправной точки распространения на запад изделий из нефрита на­звал именно глазковскую культуру[50]. Эта идея получила развитие в работах С.В. Киселева, который полагал, что прибайкальский нефрит мог передаваться не только на запад, но и на юго-восток, в древней­шие центры шан-иньской культуры.

По проторенным путям распространялись и другие культурные достижения, например, сейминско-самусьская бронза[51]. Культурные связи между племенами, населявшими в период развитой бронзы Вос­точный Туркестан и Южную Сибирь, и иньцами прослеживаются на примере распространения бронзовых зеркал, которые в тот период также распространялись с запада на восток[52].

В последующие периоды бронзовой эпохи контакты хуася с други­ми народами осуществлялись через племена, населявшие окраины Китая. Их история постоянно привлекает внимание отечественных ар­хеологов и востоковедов[53].

В VII в. до н.э. на Среднекитайскую равнину, в самое сердце этни­ческой территории формирующейся общности древних китайцев, вторглись иноплеменники - ди[54]. Первым из царств, непосредственно столкнувшимся с ди на северо-западных границах, было Цзинь[55]. По­литические события этого времени довольно подробно описаны в ли- тературе[56]. Начиная с 20-х годов VII в. до н.э. в источниках появляют­ся упоминания о двух группах ди - «белых» западных и «красных» восточных. В VI в. до н.э. после военной победы Цзинь над ди начина­ется их постепенная ассимиляция. В V в. до н.э. часть «белых ди» пе­ремещается на восток и основывает государство Чжуншань (Сяньюй). В отношении этнической принадлежности ди в науке сформировалось несколько мнений. Первой из них придерживался А. Масперо, который считал ди родственными древним китайцам и отличавшимися от них только уровнем культурного развития[57]. Вторую точку зрения вырази­ли Ф. Хирт и В. Эберхард, которые считали ди тюркоязычным наро- дом[58]. Третье мнение было высказано в одной из ранних работ Го Мо- жо. Обращая внимание на изменения в художественном стиле древне­китайских бронзовых изделий середины эпохи Чуньцю, Г о Мо-жо видел в этом результат внешнего влияния скифского искусства. Поэтому он считал возможным, что в формировании этнической группы ди прини­мали участие скифы[59]. Точка зрения Го Мо-жо находит подтверждение при последующих исследованиях археологических культур Северного Китая, где найдены следы скифской культуры. Племена кочевников ди появились на границах Китая как раз в тот период, когда в Евразии появились скифские народы в 1 тыс. до н.э. И именно к этому времени относится большое число предметов в «зверином стиле» в Северном Китае. В Ордосе предметы скифского искусства были изучены Ю.Г. Андерсоном[60]. Находки в Ордосе и других смежных регионах локализуются в широкой зоне, примыкавшей с севера к территории царства Цзинь эпохи Чуньцю.

Изменения, связанные с приходом племен ди, затронули практи­чески все основные стороны этнической специфики древнекитайского этноса, наложив свой отпечаток на его язык, материальную и духов­ною культуру и, наконец, на его самосознание. Под воздействием ин­тенсивных контактов с соседними народами существенно изменилась и внутренняя структура самой древнекитайской этнической общности.

Итак, в эпоху поздней бронзы на окраинах чжоуского конгломерата государств развивались самобытные культуры, которые поддерживали контакты с культурой Центральной равнины. Большое количество ви­дов предметов, в частности оружия создавались народами «варвар­ской периферии» самостоятельно и, закрепленные традицией, оказаливлияние на формирование комплексов вооружения последующих периодов[61].

По границам чжоуских государств существовали широкие зоны «смешанных» культур, в рамках которых влияние хуася осуществля­лось в одном ряду с другими культурными взаимодействиями. Харак­терный пример - культура верхнего слоя Сяцзядянь[62], где слились в едином комплексе традиции изготовления вооружения Центральной равнины, сибирско-ордосских степей и древнекорейских племен Ляо­нина. Следует, однако, учитывать, что культура верхнего слоя Сяцзя- дянь представляет собой лишь выдвинутую в контактную зону южную оконечность культурной общности, охватывавшей Ордос, Восточную Монголию и Забайкалье[63]. Географический ареал ее распространения - косвенное подтверждение справедливости гипотезы о том, что носи­телями культуры верхнего слоя Сяцзядянь были дунху, предки мон­гольских народов.

Культура верхнего слоя Сяцзядянь характеризуется относитель­ной полнотой опубликованных и исследованных материалов. Инвен­тарь отличается значительным своеобразием. Исследование отдель­ных памятников культуры Сяцзядянь началось в середине XX в. К чис­лу наиболее богатых находками относится раскопанная в 1963 г. моги­ла № 101 у д. Наньшаньгэнь (уезд Нинчэн, провинция Ляонин). Погре­бальный инвентарь составляют ритуальные сосуды, оружие, орудия труда из бронзы, три золотых кольца, два каменных топора и различ­ные изделия из кости. Среди бронзовых сосудов оказались изделия специфических форм, неизвестные на других памятниках. Так же сме­шан по характеру комплекс вооружения. Кинжалы, шлемы, наконечни­ки стрел, накладки на ножны специфичны. Четыре кинжала близки к карасукским «выемчато-эфесовым». Еще два кинжала сочетают раз­личные традиции. Точные аналогии этим предметам не известны, од­нако традиция украшать кинжалы изображениями животных примеча­тельна для искусства кочевников северных степей[64].

В 1958 г. в районе Наньшаньгэнь исследовалась могила со сход­ным инвентарем. Внутри при раскопках была найдена коллекция из 71 бронзового изделия. Для большинства из них характерно украшение зооморфными фигурами. Многие изделия оказались украшенными изображениями трех-четырех стоящих животных. Н.Л. Членова пред­лагает датировать этот комплекс временем около VI в. до н.э.[65] Одна­ко, судя по инвентарю, эта могила по дате близка к погребению № 101.

К тому же этапу относится наньшаньгэньская могила № 102. Вме­сте с костяком обнаружены бронзовые ножи, кельты, части сбруи (уди­ла, обоймы, бляшки), одно зеркало и ряд других предметов. Интерес вызывает найденная в могиле костяная пластинка с резным рисунком, изображающим человека на лошади с луком в руке. Как считает

А.В. Варенов, изображение такой лошади стилистически близко к изо­бражениям на оленных камнях[66].

Наньшаньгэньские аналогии прослеживаются и на других памят­никах в районе Чифэна и соседнего уезда Цзяньпин. Исследуя эти комплексы, ученые находят близкие аналогии в культуре плиточных могил из Восточной Монголии[67].

Памятники верхнего слоя Сяцзядянь выделяются своеобразной керамикой и изделиями из бронзы. В числе специфических бронзовых изделий можно назвать некоторые типы металлических сосудов, кель­ты с «веерообразным» лезвием, зеркала и зеркаловидные украшения, бляхи, изображающие животных и птиц. Б0льшая часть предметов вооружения, найденных в погребениях (шлемы, кинжалы, наконечники копий), восходит к более ранним бронзовым изделиям северных наро­дов. Для искусства примечательны украшения, выполненные в тради­циях «звериного стиля». В составе инвентаря прослеживается ряд элементов, сходных с одновременными находками на сопредельных территориях, что позволяет ставить вопрос о «смешанном» характере сяцзядяньских памятников[68]. Эти особенности свидетельствуют о са­мобытном характере культуры верхнего слоя Сяцзядянь, которая су­мела усвоить и переработать на собственной основе достижения дру­гих народов.

Археологические параллели для верхнего слоя Сяцзядянь про­слеживаются среди позднебронзовых раннескифских культур Цен­тральной Азии. Прежде всего следует отметить дворцовые памятники Восточного Забайкалья, которые можно включить в состав «карасук- ских по облику культур». С культурой верхнего слоя Сяцзядянь ее сближают длинные бронзовые ножи с упором для пальцев на рукояти, многоярусные бляшки, привески в виде ложечек или фигурок птиц с распластанными крыльями[69]. Такие же изделия отмечаются в коллек­циях случайных находок Ордоса и Монголии. Важность их заключается в том, что они как бы объединяют воедино Дунбэй и Забайкалье[70]. Это единство подчеркивается также тем, что изображения хищных птиц из рода орлов в отмеченной характерной позе (с распластанными крыльями) широко представлены на писаницах, обнаруженных в цен­тральных и восточных аймаках МНР, в Бурятии и Читинской облас­ти[71]. Определенное сходство в способе захоронения и в инвентаре прослеживается между верхним Сяцзядянь и культурой плиточных могил Восточного Забайкалья и Монголии[72]. Это относится к таким важным элементам, как триподы типа ли, некоторые формы ножей (особенно с ритмически повторяющимися фигурами людей или живот­ных на рукояти), полусферические и ярусные бронзовые бляшки[73].

Для определения связей культуры на поздних ее этапах значи­тельный интерес представляет погребение с двумя узкими кинжалами, «крылатым» копьем, зеркалом и некоторыми другими вещами, обна­руженными у сопки Известковой (Голубиной) в Приморье[74].

По вопросам этнической принадлежности культуры Сяцзядянь вы­сказываются различные точки зрения. Одна из них заключается в том, что она принадлежит племенам дунху. Антропологическое заключение, сделанное на основе анализа скелетных остатков из погребений и изображений на бронзовых изделиях, определяет, что носители куль­туры верхнего слоя Сяцзядянь являются классическими монголоида­ми, к которым относятся не только монгольские, но и многие тюркские народы. Более конкретным является замечание о форме прически, которая может быть существенным этноразличительным признаком. На упомянутых фигурках и рисунках у людей бритые головы, что отли­чается от прически как древних китайцев, укладывавших волосы на затылке с помощью шпилек, так и сюнну, носивших косу, но зато пол­ностью соответствует обычаю ухуаней, считавших, «что бритье головы приносит облегченье и удобство»[75]. В совокупности указанные выше моменты служат дополнительными, хотя и косвенными доказательст­вами в пользу дунхуской теории, которую в настоящее время разделя­ет большинство китайских археологов.

С.С. Миняев, проанализировав особенности погребальных соору­жений и обряда, высказал мнение о «протосюннуской» принадлежно­сти культуры верхнего слоя Сяцзядянь[76]. Есть определенное сходство между погребениями рядовых сюнну и могилами представителей верхнесяцзядяньских племен, которое можно объяснить их принад­лежностью к одному культурно-хозяйственному типу и взаимными кон­тактами. Но не исключено также, что отдельные дунхуские группы приняли непосредственное участие в формировании сюннуского пле­менного союза[77].

Комплекс вооружения - это один из разделов чжоуской культуры, в котором взаимные контакты отражались с наибольшей силой. Пись­менные источники сохранили сведения о военном деле позднего Чжоу, когда чжаоский Улин-ван организовал в своей армии кавалерийские отряды по образцу «варварских» и снабдил воинов соответствующим снаряжением и одеждой. Археология позволяет фиксировать подоб­ные воздействия и в более раннее время. Поэтому изучение оружия способствует выявлению культурной специфики окраин чжоуского Ки­тая и наглядно иллюстрирует соотношение общего и особенного в развитии этих районов по сравнению с конгломератом древнекитай­ских государств.

В 1985 г. Ван Жэньсян опубликовал сводную работу, посвященную «поясным крюкам», застежкам поясов специфичной формы, которые хронологически распределяются от среднего этапа Чуньцю до време­ни Западной Цзинь[78]. Большинство предметов - это типичные кол­чанные крюки, применявшиеся воинами-кочевниками на всем про­странстве евразийских степей начиная с VII-VI вв. до н.э. Назначение этих типов крюков в том, что к ним крепился колчан, оружие или другое снаряжение на свисавшем на бедро всадника портупейном ремне. В китайской традиции это типичное снаряжение кочевника снабжается чжаньгоскими орнаментами, инкрустацией и нефритовыми вставками, что делает его престижным видом воинского костюма. Таким образом, для утверждения в китайской воинской культуре особых видов кочево­го армейского снаряжения появляется достаточно надежный хроноло­гический момент - вторая половина IV в. до н.э.[79] Другим примером могут служить поясные застежки в виде крюка на короткой пластине, применение которых в воинском костюме зарегистрировано циньской скульптурой. Эти пряжки-крюки отличаются тем, что на пластине вы­полняется какая-нибудь горельефная, часто тематическая сцена. Ана­логичные пряжки выявлены в воинском снаряжении европейского се­веросредиземноморского ареала. Они применяются и в снаряжении римских легионеров первых веков нашей эры[80]. Здесь для восточной и западной традиции очевидна общая основа в евразийской кочевой среде, вероятнее всего связанной с племенами, локализованными в степных и горных районах Центральной Азии, т.е. в соответствии с китайской письменной традицией наиболее связанных с расселением

юэджей[81].

Находки из памятников, исследованных в провинции Ганьсу, сви­детельствуют, что этот район представлял собой передаточную зону инфильтрации на юг культурных достижений народов центральноази­атского круга, в частности «звериного стиля» в искусстве[82]. Через Ганьсу продолжали осуществляться контакты и в эпоху поздней брон­зы - раннего железа. Однако связи осуществлялись тогда не столько по «горизонтали», сколько по «вертикали». Западный меридиональный путь (в рамках всей восточноазиатской области) продолжал исправно действовать и в последующие исторические периоды[83].

В 2012 г. в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая (между р. Бортала и Джунгарскими воротами недалеко от границы Китая и Казахстана) найдено крупное поселение с захоронениями бронзового века. Радиоуглеродный анализ находок, проведенный центром CHRONO Университета Куинс, показал, что им от 3,7 до 3,9 тысяч лет. В центре поселения располагалась особым образом оформленная постройка. Внутри постройки обнаружены кости животных, уголь и по­греба. По всей видимости, это могло быть ритуальным помещением. В 90 могилах были найдены человеческие останки, а также бронзовые и керамические изделия. На данный момент это единственный археоло­гический памятник в Синьцзяне, где одновременно присутствуют со­оружения для живых и мертвых[84].

Важным доказательством китайско-центральноазиатских культур­ных контактов бронзовой эпохи может служить находка группы из трех бронзовых сосудов в Яньчэне[85]. Более того, применив некоторые об­щие положения мифологии древнего мира, оказывается возможным исследовать их семантику[86]. Городище Яньчэн расположено в уезде Уцзин провинции Цзянсу, на расстоянии около 11,5 км от г. Чанжоу. Раскопки в Яньчэне были произведены еще в 1958 г.[87] При расчистке внутреннего рва городища археологи обнаружили три деревянные лодки[88], бронзовые предметы[89] и много керамики, предположительно датируемые эпохой Чуньцю (772-481 гг. до н.э.). Однако наибольший интерес вызывают найденные в том же слое в 150 м к северу от лодок бронзовые изделия, в особенности комплекс из трех вещей[90]. В осно­вании группы находится блюдо «пань» на трех ножках. С одной сторо­ны у «пань» оформлен короткий слив, с другой - плоская горизонталь­но расположенная ручка. Эти элементы, выполняя чисто функцио­нальное назначение, вместе с тем придают блюду сходство с живот­ным, причем слив выступает в качестве маленькой головки, а ручка - широкого хвоста. Из трех ножек две расположены «впереди», с обеих сторон от слива и на примерно равных от него расстояниях, а одна «сзади», как раз под ручкой. Все ножки слегка изогнуты и имеют утол­щения («копыта») в нижней части. Внешние стенки блюда украшены узором.

Внутри блюда «пань» стоял сосуд «и», изображающий жертвенное животное («си и»). Сосуд опирается на массивный поддон. Края устья как бы отогнуты. Через все тулово проходит широкая полоса узора. С одной стороны сосуда расположена голова животного на выгнутой массивной шее, с другой - округлая вертикально расположенная руч­ка-хвост. У животного тупая, словно обрубленная морда, выпуклые глаза со зрачками, обозначенными лунками, и выгнутые полумесяцем острые рога. Аналогичные сосуды, хотя и выполненные в другой ма­нере, широко представлены среди иньских и чжоуских бронз. Китай­ские исследователи интерпретируют их как «быков». Но по внешнему виду эти изделия больше напоминают улиток. При всем их различии как бык, так и улитка в мифологических сюжетах могут выступать в одном качестве - как хтонические персонажи.

Устье сосуда «си и» закрывало перевернутое блюдо «пань» с тре­мя колесиками. С одной стороны блюда на небольшом расстоянии друг от друга располагаются два изображения животных, скорее всего драконов, которые по форме напоминают угольники. Один конец тако­го угольника прикреплен к днищу «пань», а другой представляет собой голову животного, повернутую назад. На морде выделены глаза и ноз­дри, на шее изображена чешуя. Через вершины «угольников» прохо­дила ось, на которую надевалось одно из трех колес. Два других коле­са прикреплены с двух сторон блюда примерно на равных расстояниях от первого. Внешние стенки тулова блюда «пань» покрыты узором, который представляется близким так называемому «громовому узору» («лэй вэнь»), характерному для древнекитайских бронзовых сосудов. Уже сама по себе форма и нехарактерная для Китая конструкция из­делия подчеркивают его определенно ритуальный характер. Колесо со спицами и изображение пары ездовых животных (драконов) свиде­тельствуют о связи «пань» Яньчэна с колесничной символикой.

Прямых аналогий этим вещам на территории Китая нет. Гораздо шире изображения и модели колесниц распространены за пределами Китая, в культурах бронзового и раннего железного веков Евразии, в том числе среди петроглифов Средней и Центральной Азии[91]. «Пань» на колесиках из Яньчэн близки различные типы сосудов с колесиками, которые часто встречаются среди находок бронзового и раннего же­лезного века на территории Европы и Передней Азии[92].

Таким образом, модель колесницы из Яньчэна не имеет аналогий среди археологических находок эпохи Чжоу. В большом количестве бронзовые и глиняные модели повозок появляются только с эпохи Хань. Однако их внешний облик и семантика существенно отличаются от находки из Яньчэна. Не менее важно, что бронзовая модель колес­ницы входит составной частью в комплекс изделий, которые вместе образуют сложную композицию, символизирующую, судя по всему, вселенную. Сложная семантика комплекса показывает, что ряд его аспектов с трудом объясняется при помощи одной только древнеки­тайской мифологии, но многое проясняется при обращении к мифоло­гии индоевропейских народов. И хотя некоторые совпадения могут носить типологический характер и не обязательно свидетельствовать о заимствованиях с Запада, в то же время следует иметь в виду, что, если для Китая эпохи бронзового века модели колесниц и их описания в текстах уникальны, то на Ближнем Востоке, в Европе и Центральной Азии такие модели, а также изображения чудесных повозок в петрог­лифах исчисляются десятками. Это обстоятельство говорит о том, что не только сам колесный транспорт, но и связанные с ним религиозные и мифологические представления были, вероятно, привнесены в Китай извне. Согласно одной из существующих точек зрения, и коневодство, и культ коня, и колесницы попали к китайцам через посредничество народов урало-алтайской языковой семьи. По мнению некоторых ис­следователей, роль связующего звена в таком процессе выполняли индоевропейцы-тохары[93]. Однако вопрос о конкретных путях культур­ного заимствования по-прежнему остается открытым.

Таким образом, Северный Китай периода бронзового века следует считать своеобразной контактной зоной, где шло взаимное проникно­вение и смешение различных культурных элементов. Исследование бронз подтверждает вывод об особом положении региона, который, как и ряд других уделов, входил в политическую систему древнекитай­ских государств, но значительно отличался от них в этническом плане и вплоть до Чжаньго не включался в сферу хуася[94]. Древнекитайская культурная традиция явилась важным, но не единственным компонен­том в становлении культуры народов этого региона.

Для древнего Китая характерны оживленные контакты с «варвар­ской» периферией. Культурные достижения различных народов, а час­то и сами носители этих достижений активно проникали в районы, на­селенные хуася, и оказывали на их развитие существенное влияние. В старых китайских летописях и словарях содержатся многочисленные упоминания о «варварских» племенах, проживавших в пределах и на границах с ними.

Глобальное увлажнение степей в начале 1 тыс. до н.э. могло сти­мулировать переход к новым формам скотоводства в этом регионе и миграции древних кочевников на большие расстояния, вплоть до Ки­тая и Восточной Европы[95]. Слабо расчлененные евразийские степи представляли благоприятные возможности для передвижения коче­вых племен. Вследствие этого на всем протяжении степей Восточной Европы, Западной Сибири, Центральной Азии в эпоху бронзы и ранне­го железного века возникают культуры, обязанные своим единством не только однородности хозяйственного и бытового уклада ее носите­лей, но и наличию тесных связей и взаимодействию племен. В эпоху поздней бронзы, на рубеже 2 и 1 тыс. до н.э. кочевые племена, носи­тели европеоидного антропологического типа, продвинулись далеко на восток, распространив ареал своего обитания и границы культуры до Забайкалья, Восточной Монголии и Ордоса[96]. Сходство некоторых важных компонентов материальной культуры, а иногда их полное то­ждество, позволяют говорить о существовании культурно-истори­ческой общности[97].

Уже первые попытки классификации скифо-сибирских находок об­наруживают сходство скифских, центральноазиатских и китайских «ху­дожественных форм» (в основном, предметов в «зверином стиле»)[98] и дают право предполагать, что они связаны между собой и имеют одно общее происхождение[99]. Культуры скифо-сибирского облика возника­ли и развивались на разной предшествующей основе, не в единых центрах, а по всей территории их распространения. Все это позволяет выделить локальные варианты: Минусинскую котловину, Саяно-Алтай, Монголию, Внутреннюю Монголию и районы Северного Китая. Наибо­лее актуальным и сложным становится вопрос, когда и благодаря кому появилось скифо-сибирское искусство. Существуют стилевые законо­мерности и даже в сходство между минусинскими и северокитайскими (ордосскими) бронзами[100]. С.А. Теплоухов и Э.Х. Минз одними из пер­вых связали группу предметов скифо-сибирского звериного стиля с «карасукской культурой» X-VIII вв. до н.э и Северным Китаем, усмат­ривая в этом сходстве генетическую связь[101]. С.В. Киселев считал, что карасукская культура из Аньяна (XV-XIV вв. до н.э.) через Суйюань (XIV-XIII вв. до н.э.) проникла на Енисей, где в VII в. до н.э. на ее осно­ве сложилась тагарская культура и скифо-тагарское искусство[102].

На настоящее время данные говорят о том, что карасукская куль­тура распространена в основном в Хакасско-Минусинских межгорных степных котловинах Среднего Енисея Южной Сибири и в Казахстане. Распространение отдельных бронзовых изделий зафиксировано на территории от Центрального Казахстана до Монголии и Северного Китая. Обилие источников послужило основой для создания различ­ных гипотез о происхождении культуры[103]: 1) автохтонное (местное) происхождение карасукской культуры и ее компонентов на базе анд- роновской культуры и при участии западных импульсов[104]; 2) цен­трально-азиатское (юго-восточное)[105]; 3) китайское или ордосское происхождение[106]; 4) западное, из Казахстана[107] или Ирана и приле­гающих областей[108]. Разрабатываются гипотезы о возможной мигра­ции населения с юга на позднем карасукском этапе[109].

Антропологический аспект этой проблемы также противоречив. Идея о китайском происхождении южносибирской карасукской культу­ры, в частности, аргументировалась тем, что у карасукцев в отличие от их предшественников в Сибири присутствовал монголоидный эле­мент[110]. Исследования В.П. Алексеева поставили под сомнение вывод о монголоидной примеси у карасукцев. Использовав новый важней­ший антропометрический признак - профилировку лицевого скелета - не употреблявшийся в прежних работах антропологов, он показал, что антропологический тип карасукцев обнаруживает сходство с памиро- ферганской расой[111]. Исходя из этого, тезис о миграции из Китая в Си­бирь карасукцев-монголоидов не находит подтверждения[112]. Однако незначительный монголоидный компонент также присутствует. Он указывает на близость карасукцев с андроновцами Казахстана и Верхнего Притоболья[113]. Это, однако, не исключает того, что бронзо­вая культура карасукцев (как и ордосская) была очень близка, может быть, даже родственна иньской бронзовой культуре. Подобная бли­зость теоретически может быть объяснена различно. Либо карасук- ская культура служила исходным материалом для формирования инь- ской, либо, что более вероятно, обе эти родственные культуры (кара- сукская и иньская) генетически восходят к какой-то третьей, еще не­достаточно известной бронзовой культуре[114]. Именно на территории Минусинской котловины, а также в районах Северного Китая и Внут­ренней Монголии происходит наибольшее количество находок как ка- расукского облика, так и предметов в скифо-сибирском зверином сти­ле. Это может объясняться не только преемственностью развития традиций, но и существованием в этих двух регионах в эпоху бронзы и в скифское время металлургических центров, которые удовлетворяли запросы различных этнических групп населения (местных и пришлых).

Основная масса вещей является случайными находками и проис­ходит из районов Северного Китая (Внутренней Монголии) и Минусин­ской котловины[115]. Самые ранние образцы датируются XIII в. до н.э. и найдены в памятниках на территории Северного Китая[116]. На террито­рии Северного Китая и Внутренней Монголии карасукская традиция доживает до IV в. до н.э. Что же касается Минусинской котловины, то здесь эта традиция существует до V в. до н.э.

Я.А. Шер считает, что под воздействием карасукской художест­венной традиции сформировались и некоторые образы раннескифской традиции звериного стиля[117]. Однако образ хищника, который часто встречается на оленных камнях и в центральноазиатских петроглифах раннескифского времени, вероятно, имеет совсем иное происхожде­ние. Д.Г. Савинов полагает, что подобные изображения «фантастиче­ского хищника» были сначала представлены на печатях-амулетах мур- габского стиля из Маргианы, а несколько позже данный образ стано­вится одним из ведущих в искусстве населения окуневской культуры

Южной Сибири[118]. Такие же изображения в больших количествах встречены в горах Хэланьшань (провинция Нинся, Китай), горах Инь- шань (север Ордоса). Они датируются IX-VIII вв. до н.э.[119] Так как больше ни в каком регионе Центральной Азии классических петрогли­фов такого рода и в таком количестве не встречено, то эту традицию изображения хищников в раннескифское время принято называть «хэ- ланьшаньской»[120]. В этой художественной манере выполнены изобра­жения хищников на оленных камнях Северной Монголии в Ушкин- Увэра[121] и на камне 9-го жертвенника Жаргалант[122]. Аналогии этим изображениям можно встретить и среди предметов пластического ис­кусства. Это зеркало из могилы № 1612 Шанцуньлиня, найденное в китайской провинции Хэнань[123], бронзовые бляшки-подвески из слу­чайных находок в Ордосе[124], гравированное изображение на топоре из собрания Ю.Г. Андерсона[125], две серповидные пластины, обнаружен­ные в районе с. Хорум-Даг Республики Тыва[126], бронзовые поясные подвески из верховьев р. Янцзы[127]. Эти находки свидетельствуют о существовании восточной провинции распространения хэланьшань- ской традиции[128].

Иньская традиция стилевых изображений в Центральной Азии су­щественно отличается от карасукской. Отличия проявились в значи­тельной стилизации образов, композиционных решениях, в формах самих изделий, на которых были нанесены изображения (в основном на бронзовых сосудах и оружии)[129]. М.Н. Погребова и Н.Л. Членова связывают эту традицию с металлургией Среднего и Ближнего Восто- ка[130], М.И. Ростовцев относит эти орнаментальные традиции к вавило­но-ассирийскому искусству[131], ряд отечественных и зарубежных уче­ных считают, что своим происхождением они обязаны комплексу, ло­кализованному где-то в Центральной Азии. Подробно этот вопрос был рассмотрен Л.С. Васильевым[132]. Однако наиболее ярко «иньская» тра­диция проявилась в Аньяне в XIV-XII вв. до н.э. и просуществовала в районах Центрального и Северного Китая до X в. до н.э. Китайские ученые связывают ее появление с предшествующими традициями ки­тайского неолита. Представляется наиболее вероятным мнение о про­исхождении сибирского искусства именно из Китая. Так, согласно тео­рии Т.Г. Фриша, основой для его возникновения послужила традиция оформления фигуры животных завитками (вихревой и С-видный орна­мент на нефритовых и бронзовых предметах эпохи Шан-Инь)[133]. Еще в начале XX в. К. Йеттмар, X. Хюттель высказали мнение, что образ свернувшегося хищника в скифо-сибирском зверином стиле сформи­ровался на базе китайских «кольцевидных зооморфных композиций». С этим мнением соглашаются и многие современные отечественные и зарубежные исследователи[134]. Основным доказательством служат найденные в Китае подвеска из Фэнси[135], украшения из жадеита с изо­бражением «дракона, кусающего себя за хвост»[136]. Кроме того, боль­шое количество нефритовых кольцевых зооморфных украшений нахо­дятся в частных коллекциях, в музеях Европы и Америки и в основном датируются эпохой Шан-Инь. Большую дискуссию среди ученых вызы­вает вопрос, - кто же был изображен на этих нефритовых дисках? На­пример, В.Е. Ларичев считает, что это дракон, «кусающий себя за хвост», и интерпретирует некоторые «сцены» как «изображение собы­тия вселенского масштаба,. чудовище заглатывает Солнце и захва­тывает хвостом Луну»[137]. С.В. Алкин, изучая нефритовые скульптур­ные изображения С-видной формы северо-восточного Китая, датируе­мые эпохой неолита (5-3 тыс. до н.э.), пришел к выводу, что это изо­бражения личинок насекомых, в которых воплощались представления об идее рождения, поскольку в большинстве случаев на нефритовых подвесках существо изображалось часто очень схематично, без лап, с большой головой и невыраженным телом-хвостом[138].

В Китае неолитическая традиция украшения подобными сущест­вами различных предметов получила свое продолжение позже не только в камне, но и в металле. В эпоху Шан-Инь они служили элемен­тами декора бронзовых сосудов. Анализ данного материала позволяет признать, что мнение о заимствовании сюжета свернувшегося в кольцо животного из древнекитайской изобразительной традиции не лишено оснований. В конце XX в. М.Н. Погребова, Д.С. Раевский[139] и Е.В. Пе- реводчикова[140] возражали против этой гипотезы, ссылаясь на значи­тельные хронологические разрывы в тех случаях, где предполагается прямая преемственность. Однако в последние годы появились новые материалы, помогающие заполнить имеющиеся лакуны. Так, IX-VIII вв. до н.э. датируется нож с навершием в виде свернувшегося «хищника» из могилы № 101 памятника Наньшаньгэнь, бляшка и бронзовые удила с изображенным на них образом животного из могилы Сяохэйшигоу[141]. В очень близкой манере выполнены изображения на оленных камнях из Архангайского и Баянхонгорского аймаков в Монголии, относящиеся к началу 1 тыс. до н.э.[142] Такая же ситуация характерна для большин­ства изображений на минусинских бляшках, которые датируются в пределах VIII-VI вв. до н.э.[143], практически для всех изображений по­добного типа VII в. до н.э. из Лесостепи, Северного Причерноморья, Северного Кавказа. Однако, сохраняя позу, свернувшееся животное преобразуется в пантеру. Этот процесс проходил на раннем этапе возникновения и распространения иконографической схемы. Напри­мер, VIII (IX) в. до н.э. датируется курган Аржан, в котором была най­дена «аржанская пантера»[144]. Идентичная бляха была найдена в Мон­голии[145].

Таким образом, иконографические и хронологические ряды убеди­тельно доказывают, что зарождение и распространение образа свер­нувшегося животного связано с формированием в Центральной Азии этого сюжета на основе китайских изобразительных традиций. Кочев­ники творчески переработали не совсем понятное для них свернув­шееся животное в «утробной позе» в кошачьего хищника, в соответст­вии с потребностями украшения предметов и с внутренней семантикой самого образа[146].

Тагарская культура (IX-I вв. до н. э.) - одна из культур скифского типа Центральной Азии, хотя ее памятники сосредоточены исключи­тельно в Хакасско-Минусинских котловинах, но многие бронзовые ме­таллические вещи встречены на широкой территории. В раннетагар- ских памятниках прослеживаются элементы, генетически связанные как с карасукской культурой, так и с западными районами, и позво­ляющие усматривать казахстано-среднеазиатский импульс культур­ных инноваций на Среднем Енисее в первой половине 1 тыс. до н.э.[147] Для исследования места проживания и трассирования возможных ми­граций населения использованы современные изотопные методы, позволяющие по костным остаткам (людей и овец, коров, лошадей) определить место рождения[148]. Удалось показать, что, например, на­селение раннетагарского времени Юго-Западной Хакасии (памятники Хыстаглар, Казановка) проживало здесь с конца эпохи бронзы (памят­ник Анчил-чон). А люди и лошади, захороненные в некоторых могилах кургана Аржан-2, родились или выросли к северу от Тувы, в Хакасии. Царица Аржана-2 не являлась уроженкой Хакасии или Тувы, возмож­но, следует искать объекты с таким низкорадиогенным стронцием в памятниках скифского времени Алтая или Монголии[149].

Необходимо также отметить, что по антропологическому типу та- гарцы были европеоиды и весьма близки скифам Европы, лишь к кон­цу тагарской эпохи монголоидная примесь увеличивается[150].

Искусство весьма разнообразно, отражает сложные системы ми­ропонимания общества и является одним из важных центров сосредо­точения скифо-сибирского звериного стиля[151].

К рубежу эр происходят также значительные изменения в тагар- ской культуре и обществе, что можно объяснить целым рядом причин: во-первых, бронзовые изделия сменяются железными; во-вторых, на­ряду со склепами появляются большие грунтовые могильники и час­тично меняется погребальный обряд, что, видимо, связано с притоком нового более монголоидного населения[152].

Ордосская культурная традиция в гунно-сарматское время важна для понимания всего комплекса этнокультурных процессов, происхо­дивших в Центральноазиатской части евразийского субконтинента в контексте появления и формирования искусства сюнну.

Особое значение в этом плане приобретает исследование памят­ников ранней эпохи сюнну. Новые связанные с их культурой находки позднего этапа Чжаньго (около III в. до н.э.) сделаны на территории автономного района Внутренняя Монголия (могильники Хулстай, Сиго- упань, Алучжайдэн) и провинции Шэньси (пункты Налиньгоуту, Лицзя- папь и др.). Вместе с такими памятниками, как Юйлунтай, Суцзигоу и Ваэртугоу, они относятся ко второму этапу памятников сюнну, которые распространены также на территории Монголии и Забайкалья[153]. Та­ким образом, протосюннуская и раннесюннуская традиция оказывается одним из наиболее ранних культурных образований центральноазиат­ской степной зоны.

Важность периода эпохи поздней бронзы для истории Восточной Азии обусловливается тем обстоятельством, что именно в чжоуское время начался переход от развитой бронзы к железному веку и цен­трализованной империи (Цинь). Именно тогда складывались многие стереотипы поведения и мышления китайцев, которые четко проявля­лись затем на протяжении столетий. С развитием археологических исследований в Китае в источниковедении чжоуской эпохи возникла благоприятная возможность корреляции материальных и письменных источников. Ведь многие сочинения создавались современниками опи­сываемых событий, да и эпиграфика отличалась исключительным бо­гатством. Это открыло возможность точного датирования как памятни­ков в целом, так и отдельных находок, способствуя разработке и уточ­нению восточноазиатской хронологической шкалы.

В отчетах 1925 г. С.А. Теплоухов отнес находки из Ноин-Улы, Юго­Западного Забайкалья, Минусинского края и Алтая к культуре хунну. В то же время, отметив стилистическую близость анималистических изо­бражений с названных территорий, исследователь высказал мнение о вхождении их в группу предметов скифо-сибирского стиля[154]. Г.И. Боровка, проанализировав стилистические особенности обнару­женных предметов, пришел к заключению о принадлежности погребе­ний в ноин-улинских горах местному варианту скифо-сибирской куль­туры[155]. Г.П. Сосновский указывал на сходство стиля и техники изго­товления предметов с изображениями животных из Ноин-Улы, Дэре- стуя, Сибирской коллекции Петра I, Минусинского края, Кузнецкого района Западной Сибири, Алтая, Северного Китая (Ордоса) и Мань­чжурии[156]. Среди находок северокитайских древностей ученых особен­но заинтересовали находки «скифского облика», выполненные в «зве­рином стиле» и факт их близости с «сибирскими бронзами». В 1962 г. С.И. Руденко проделал сопоставительный анализ художественных изделий хуннских памятников Забайкалья, Ноин-Улы, Сибирской кол­лекции Петра I, алтайских курганов скифо-сарматского времени и наи­более характерных ордосских предметов из других памятников и при­шел к выводу о хуннском происхождения значительного большинства вещей «ордосской бронзы» и теснейшей связи хуннского изобрази­тельного искусства с изобразительным искусством других евразийских коневодческих племен эпохи и в первую очередь с «сако- юэчжийскими» и южно-сибирскими племенами[157]. А.В. Давыдовой на основании стилистических особенностей предметов с изображениями животных, обнаруженных в Дерестуйском могильнике, было высказано мнение о возможности выделения хуннского пласта среди многих си­бирских художественных бронз, выполненных в «зверином стиле», и датировки их III-I вв. до н.э.[158] М.И. Артамонов, анализируя стилисти­ческие особенности забайкальских, монгольских и ордосских находок, определил их как «огрубевшие реплики ранее созданных образцов, хорошо известных в скифо-сибирском искусстве»[159]. Решая некоторые проблемы, касающиеся искусства хунну, П.Б. Коновалов пришел к вы­воду о существовании у хунну самостоятельного, со своими сюжетны­ми и композиционными особенностями, очага этого искусства[160]. Он обратил внимание на существование у хунну, наряду с памятниками скифо-сибирского звериного стиля, произведений иного стилистиче­ского направления - следов проникновения элементов китайской куль­туры, не исключая при этом и обратного влияния[161]. Начиная с 1970-х годов С.С. Миняевым проводились специальные исследования в об­ласти изучения бронзолитейного производства у хунну[162]. Рассматри­вая хуннские броши с точки зрения технологии производства, автор указал на преемственность в металлургических рецептах скифского и хуннского времени, характерную как для забайкальских, так и для ор- досских металлургических центров[163]. По мнению исследователя, как процесс переработки изначально зооморфных скифо-сибирских сюже­тов можно рассматривать становление «геометрического» стиля в ис­кусстве хунну. Таким образом, С.С. Миняев предположил, что эстети­ческие критерии изобразительного искусства формировались у хунну вне зоны скифо-сибирского мира[164]. Важной вехой для формирования этого мнения стали раскопки в 1960-1980-х годов погребальных ком­плексов на территории Ордоса и близлежащих районов, где китайски­ми археологами было обнаружено большое количество предметов «скифского облика», связанных с декоративной, монументальной скульптурой и живописью ханьского Китая. Эти находки наглядно про­демонстрировали связь культур скифо-сибирского круга с Ордосом (памятник - Таохунбала, где впервые в данном регионе в предметах погребального инвентаря проявились скифо-сибирские традиции[165]). Плато Ордос, как указывает С.С. Миняев, традиционно считается пра­родиной сюнну, они появились там после 209 г. до н.э.[166], а их первые контакты со скифским древним искусством происходят на рубеже III-II вв. до н.э.[167]. Однако Э. Банкер предположила существование ряда региональных культур с самостоятельными художественными и ме­таллургическими традициями, которые могли быть взаимосвязаны между собой и иметь общие черты, но не обязательно должны быть идентифицированы с хунну[168]. Появление сходных образцов предме­тов искусства на обширных территориях исследовательница связала с политическим объединением племен. В то же время репертуар обра­зов (довольно ограниченный) может указывать на этническую или по­литическую близость с Саяно-Алтаем, в также, возможно, на общую систему верований[169]. А.А. Ковалев называет IV в. до н.э. временем сложения определенного религиозно-политического единства населе­ния Ордоса и Саяно-Алтая[170] и связывает это с племенами лоуфань и байян. По мнению М.И. Артамонова, в Ордосе предметы, выполнен­ные в скифо-сибирском зверином стиле, появляются благодаря юэч- жам, которые до конца III в. до н.э. занимали степи Джунгарии, Восточ­ную Монголию до Ордоса[171].

Эти исследования позволяют утверждать, что в IV в. до н.э. на территорию Ордоса проникают народы, которые позже вошли в состав сюннуского племенного союза. Эти процессы послужили импульсом для возникновения ордосских художественных бронз, которые являют­ся по своей сути самыми поздними образцами скифо-сибирского ис­кусства в центральноазиатском регионе. III-II вв. до н.э. можно считать верхней границей существования скифо-сибирской художественной традиции, поскольку именно в это время в Центральной Азии создает­ся крупное государственное межплеменное объединение, распростра­нившее власть сюнну от Хингана на востоке до Монгольского Алтая и Тянь-Шаня на западе, от Забайкалья и Саян на севере и до Гоби и Ор- доса на юге. Почти беспрерывные войны повлекли за собой мощные миграции этнически различного населения, что, несомненно, повлияло на искусство кочевых народов Центральной Азии[172].

В конечном счете можно понять, что развитие сюннуского анима­листического искусства шло по двум направлениям: одно в сторону упрощения и стилизации скифо-сибирских образов, второе - наоборот, в сторону формирования новых художественных канонов. Процессы, связанные с первым направлением, в основном проходили на терри­тории Саяно-Алтая, Минусинской котловины и Монголии. Анималисти­ческие изображения, постепенно утрачивая свое первоначальное смы­словое содержание из-за многократного тиражирования, продолжают там встречаться вплоть до рубежа эр. Второе направление связано, прежде всего с влиянием китайских художественных традиций. Именно вследствие их прямого воздействия в сюннуском искусстве появляют­ся новые персонажи, например, драконы на поясных пластинах[173]. Данные поясные пластины были сделаны китайскими мастерами спе­циально для «варваров». Наряду с изготовлением дорогих украшений из золота и серебра для знати и правителей различных этнокультур­ных областей китайскими мастерами было налажено массовое произ­водство и тиражирование различных предметов из бронзы для пред­ставителей низшего сословия. Современные отечественные исследо­ватели предполагают, что центр их производства находился на терри­тории одной из современных провинций Северного Китая (Нинся, Шэньси, Шаньси, Хэбэй, Ганьсу, или где-то в районе Внутренней Мон­голии), так как в основном в памятниках данного региона находят предметы анималистического искусства, связанные с кочевническим миром[174]. Археологический материал свидетельствует о том, что ис­кусство сюнну является самобытным художественным явлением, воз­никшим в среде кочевников центральноазиатского региона под влия­нием традиций, проникавших как с Запада, так и с Востока. В конечном счете искусство сюнну просуществовало сравнительно короткий срок (II в. до н.э. - II в. н.э.) и следы его почти полностью исчезли срезу по­сле распада сюннуского племенного союза.

Таким образом, контакты народов Центральной Азии и Китая в эпоху до начала активного функционирования Шелкового пути уже четко прослеживаются на археологическом материале с памятников этих регионов.

Во-первых, материальные свидетельства указывают на продвиже­ние через степной пояс и центральноазиатские пустыни в излучину Хуанхэ культур с бронзовой металлургией, звериным стилем раннего облика, чьим северным, сибирским ответвлением является сейминско- самусьско-турбинская группа памятников. Их путь четко фиксируется от Монголии и Синьцзяна по наскальным изображениям колесничных сюжетов. Проникновения культур этого облика из Центральной Азии, очевидно, неоднократны. Примером могут являться контакты с жунами и ди китайских летописей.

Во-вторых, прослеживается проникновение скифо-сакских племен, расселявшихся во Внутренней Монголии на север от р. Хуанхэ в Чжаньгоское время. Влияние этих культур проявилось в типах керами­ческих и бронзовых сосудов, повторяющих сакские формы.

В-третьих, это взаимовлияние прослеживается на примере про­никновения и внедрения в восточноазиатский регион сарматских типов боевых поясов с пряжками в виде рамчатых блях с сюжетными изо­бражениями. В дальнейшем, преимущественно через тюркскую среду, распространяются наборные пояса со сложным фигурными бляхами, наборами бубенцов (всаднический пояс) и пряжками, у которых язычок заменяется широкой, подогнанной к размеру рамки защитной пласти­ной с коротким шипом на переднем конце, продевавшимся в отверстие ремня. Весь этот набор становится характерным для маньчжурского и приамурского регионов.

В-четвертых, этнокультурные контакты способствовали появлению у китайцев разработанной стратегии, касающейся сферы отношений с окружающими кочевыми племенами до раннеханьской эпохи. Начиная с этого времени политика по отношению к варварам состояла в том, чтобы приобщить их верхушку к китайскому образу жизни, возбудить интерес к китайским товарам, добиться того, чтобы товары, постав­ляемые из Китая, приобретали в обществе особую ценность и значе­ние. Насколько такого рода политика могла быть реализована, можно наблюдать на многочисленных исторических примерах китайской борьбы с варварами. В Средние века эти задачи неоднократно реали­зовывались сравнительно успешно. Это имело место в отношении к государству чжурчженей, империи киданей, северному государству Цзинь и целому ряду других разновременных политических образова­ний.

Данные современной науки, особенно археологии, позволяют за­ключить, что возникновение и начальный этап развития древнекитай­ской цивилизации являются результатом взаимных влияний разных культур, результатом сложного процесса культурного синтеза. За мно­гие десятилетия исследований разнообразных памятников культур бронзы накоплен материал, который позволяет говорить о достаточно тесных взаимоотношениях культур Китая и северных районов Цен­тральной Азии, что особенно отчетливо проявилось в воинской атри­бутике.

Е.Б. Баринова

Из книги «Этнокультурные контакты Китая с народами Центральной Азии в древности и средневековье»



[1]    Кашина Т.И. Керамика культуры Яншао. История культуры востока Азии. Новосибирск: Наука СО, 1977.

[2]    Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайской цивилизации. М.: Наука, 1976.

[3]    В данном случае наиболее сложным вопросом является проблема право­мерности приложения метода датировки, разработанного в эксперименталь­ной физике, непосредственно к материалам исторической науки.

[4]     Reinecke P. Über einige Beziehungen der Altertümer Chinas zu denen des skythish sibirischen Volkerkreises // Zeitschrift fur Ethnologie. Bd. XXXIX. B., 1897. S. 141-163.

[5]    Грязнов М.П., Маннай-оол И.Х. Окончание расколок кургана Аржан // Ар­хеологические открытия, 1974. М., 1975. С. 196-198; Грязнов М.П. Аржан - царский курган раннескифского времени. Л.: Наука, 1980.

[6]    Киселев С.В. Неолит и бронзовый век Китая // СА. 1960. № 4. С. 244; Чле­нова Н.Л. Хронология памятников карасукской эпохи. М.: Наука, 1972; Она же. Карасукские кинжалы. М.: Наука, 1976. 104 с.

[7]    Членова Н.Л. Хронология памятников карасукской эпохи ...

[8]    Васильев Л.С. Генезис древнекитайской бронзы и этнокультурные связи Инь / VII МКАЭН. М.: Наука, 1964. С. 2-4. Археолог Ли Цзи, раскапывавший иньское городище в Сяотуни, считает, что иньская культура могла возникнуть в результате амальгамации местных неолитических культур и так называе­мых «протошанцев». См.: Li Chi. The beginnings of Chinese civilization. Seattle: University of Washington Press, 1957. P. 21.

[9]    Karlgren B. Some Weapons and Tools of the Yin Dynasty // BMFEA. 1945. № 17. P. 101-144.

[10]   Кожин П.М. Значение орнаментации керамики и бронзовых изделий Се­верного Китая в эпохи неолита и бронзы для исследования этногенеза // Эт­ническая история народов Восточной и Юго-Восточной Азии в древности и средние века. М.: Наука, 1981. С. 154.

[11]   Застежки поясов китайских воинов, так называемые поясные крюки, кото­рые хронологически распределяются от среднего этапа Чуньцю до времени Западной Цзинь, аналогичны типичным колчанным крюкам, применявшимся воинами-кочевниками на всем пространстве евразийских степей начиная с VII-VI вв. до н.э. Однако в китайской традиции эти изделия дополняются типичными китайскими орнаментами, инкрустацией, нефритовыми вставками и становятся престижным видом воинского снаряжения.

[12]   Чайлд Г. Древнейший Восток в свете новых раскопок. М.: Изд-во иностран­ной литературы, 1956. С. 358.

[13]   Кожин П.М. Об иньских колесницах // Ранняя этническая история народов Восточной Азии. М.: Наука, 1977. С. 278.

[14]   Вайнштейн С.И., Денисова Н.П. Новые материалы по этнографии и ар­хеологии Тувы // Полевые исследования Института этнографии. 1974. М.: Наука, 1975. С. 201.

[15]   Yuan Jing, Flad R. Two Issues Concerning Ancient Domesticated Horses in China // BMFEA. 2003. Vol. 75. P. 110-126.

[16]   Кожин П.М. Проблемы историко-культурных и этнических контактов насе­ления Евразии с IV тыс. до н.э. по первые века н.э.: (происхождение и древ­няя история колесного транспорта). М., 1982. Депонировано ИНИОН АН СССР. № 13481 от 30.06.1983.

[17]  Избицер Е.В. Погребения с повозками степной полосы Восточной Европы и Северного Кавказа III-IIтыс. до н.э. Автореф. дис. ... к.и.н. СПб.: Ин-т истории материал. культуры, 1993.

[18]   Черемисин Л.В., Борисова О.В. Колесный транспорт в наскальных изобра­жениях Синьцзяна и Внутренней Монголии // Евразия: культурное наследие древних цивилизаций. Вып. 2: ГоризонтыЕвразии. Новосибирск: Изд-воНГУ, 1999. С. 129-134.

[19]   Barbieri-Low A. Wheeled Vehicles in the Chinese Bronze Age (2000-741 BC) // SPP. 2000. № 99; Кожин П.М. Китай и Центральная Азия эпохи Чингисхана: проблемы палеокультурологии. М.: Форум, 2011. С. 215.

[20]    Fairservis W. The origins of oriental civilization. N.Y.: The New American Library, 1959. P. 130.

[21]   Childe V.G. The socketed celt in upper Eurasia // Annual Report of the Institute of Archaeology of the University of London. L., 1954. P. 10, 12-13.

[22]   Chang Kwan-chi. Chinese prehistory in pacific perspective // Harvard journal of Asiatic studies. 1959. Vol. 22. P. 107-116; Jing Yuan, Flad R. Research on Early Horse Domestication in China // Equids in Time and Space: Papers in Honour of Vera Eisenmann / Ed. M. Mashkour. Oxf.: Oxbow, 2006. 124-131.

[23]     Childe V.G. The Diffusion of Wheeled Vehicles // Ethnographisch - archaeologische Forschungen. В., 1954. Bd. 2. S. 1-17; Piggott T.S. The Earliest Wheeled Transport from the Atlantic Coast to the Caspian Sea. L.: Thames & Hudson, 1983. 272 p.; Кожин П.М. Об иньских колесницах ... С. 278-287; Он же. Колесничные сюжеты в наскальном искусстве Центральной Азии // Архео­логия, этнография и антропология Монголии. Новосибирск: НаукаСО, 1987.

С.  109-126; Raulwing P. Horses, Chariot and Indo-Europeans // Foundations and Methods of Chariotry Research from the Viewpoint of Comparative Indo-European Linguistics. Budapest: Archaeolingua, 2000; Худяков Ю.С., Комиссаров С.А. Ко­чевая цивилизация Восточного Туркестана. Новосибирск: НГУ, 2002.

[24]  Худяков Ю.С. Археология Южной Сибири. Новосибирск: НГУ, 1985. С. 7.

[25]  Loehr M. Chinese Bronze Age Weapons. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1956.

[26]   Наиболее ранние типы карасукских ножей были сильно изогнуты, когда как выпрямленные ножи и ножи с кольцевым навершием и навершием в виде головы животного («звериный стиль») относятся к наиболее поздним. Именно эти поздние карасукские бронзовые ножи были найдены в Аньяне и Чжэнь- чжоу (эти ножи не имеют китайских прототипов ни в камне, ни в бронзе). Неко­торые из них, по словам С.В. Киселева, настолько похожи на карасукские, что он не взялся бы их различить. См.: Киселев С.В. Неолит и бронзовый век Ки­тая // СА. I960. № 4. С. 259.

[27]   Childe V.G. The socketed celt in upper Eurasia ... P. 10, 12-13.

[28]  Западночжоуский могильник на территории современного района Фаншань на юго-западе Пекина.

[29]   Наиболее известный пример - могила Фу Хао. См.: Кучера С.Р. Некоторые вопросы культуры Китая в эпоху Инь (по материалам, найденным в могиле Фу Хао) // X науч. конф. «Общество и государство в Китае»: Тез. и докл. М.: Нау­ка, 1979. Ч. 1. С. 207-218.

[30]   Jettmar K. Cultural and Ethnic Groups West of China // Asian Perspectives (Honolulu). 1985 (1981). Vol. 24. № 2. P. 149.

[31]   На данный момент предназначение предмета не выяснено. Условным на­званием «модель ярма» удобнее всего охарактеризовать его внешний облик. Дискуссия по вопросу предназначения этого предмета приведена в работах М.П. Кожина и М.Д. Хлобыстиной. См.: Кожин П.М. К вопросу о происхождении иньских колесниц // Культура народов зарубежной Азии и Океании. Сб. МАЭ. Л., 1969. Т. 25. С. 30-32; Хлобыстина М.Д. К изучению минусинских культо­вых древностей // СА. 1970. № 3. С. 188; Варенов А.В. О функциональном предназначении «моделей ярма» эпохи Инь и Чжоу // Новое в археологии Китая. Исследования и проблемы. Новосибирск: Наука, 1984. С. 42-51.

[32]  Кожин П.М. Китай и Центральная Азия ... С. 189.

[33]  Кучера С. Китайская археология, 1965-1974: палеолит - эпоха Инь: наход­ки и проблемы. М.: Наука, 1977; Кожин П.М. Об иньских и чжоуских бронзовых ритуальных котлах // IX науч. конф. «Общество и государство в Китае». Ч. 1. М.: Наука, 1978. С. 40-49; Он же. Значение орнаментации керамики и бронзо­вых изделий ... С. 131-161;

[34]   Кожин П.М. Кносские колесницы // Археология Старого и Нового Света. М., 1966. С. 76-81; Он же. Гобийская квадрига // СА. 1968. № 3. С. 35-42; Он же. К проблеме происхождения колесного транспорта // Древняя Анатолия. М.: Наука, 1985. С. 169-183; Он же. Первые повозки // ВИ. 1986. № 7.

С.185-189; Он же. Этнокультурные контакты на территории Евразии в эпохи неолита - раннего железного века (палеокультурология и колесный транс­порт). Автореф. дис. ... д.и.н. Новосибирск, 1990. С. 22, 23.

[35]   Боевая колесница с конной запряжкой была наиболее характерным видом вооружения ближневосточных государств 2 тыс. до н.э. От них колесничный транспорт быстро распространяется в среду кочевников в результате интен­сивных столкновений на границах империй. Находки колесниц и их снаряже­ния характерны для памятников эпохи бронзы Поволжья, Зауралья, Сибири, Казахстана и др. Через кочевников традиция использования колесниц в бое­вых действиях приходит на Восток. См.: Piggott T.S. The Earliest Wheeled Transport ...; Hancar F. Das Pferd in prähistorischer und früher historischer Zeit. Vienna; Munich: Verlag Herold, 1955; Childe V.G. The Diffusion of Wheeled Vehicles ... S. 1-17; Littauer М.А., Crouwel J.H.Wheeled Vehicles and Ridden Animals in the Ancient Near East. Leiden; Köln: E.J. Brill, 1979; Raulwing P. Horses, Chariot and Indo-Europeans ...; КожинП.М.Обиньскихколесницах ...

С.278-287; Новоженов В.А. Наскальные изображения повозок Средней и Центральной Азии (к проблеме миграции населения степной Евразии в эпоху энеолита и бронзы). Алматы: АиФ Казахстан, 1994; Нефедкин А.К. Боевые колесницы и колесничие древних греков (XVI - I вв. до н.э.). СПб.: Петербург­ское Востоковедение, 2001.

[36]    Близкие стилистически рисунки выявлены в Синьцзяне (Худяков Ю.С., Комиссаров С.А. Кочевая цивилизация ... Рис. 7, 2), на Памире (Кожин П.М. Колесничные сюжеты ... С. 118. Рис. Б - 12) в индийском штате Мадхья- Прадеш (IndiaPerspectives. Oct. 6. P. 12: URL: http://indiandiplomacy.in/India Perspectives.aspx).

[37]  Li Chi. The beginnings of Chinese civilization ... P. 15.

[38]   Godrich L.C. China earliest contacts with other parts of Asia. Canberra: The Australian National University. 1962. P. 6-7; Fairservis W. The origins of oriental civilization ... P. 129.

[39]    Кожин П.М. Об иньских и чжоуских бронзовых ритуальных котлах ...

С.40-49; Shaughnessy E.L Sources of Western Zhou History inscribed bronze Vessels. Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1991; КрюковВ.М.РитуальнаякоммуникациявдревнемКитае. M.: ИВ РАН, 1997; Крюков В.М. Текст и ритуал. Опыт интерпретации древнекитайской эпиграфи­ки эпохи Инь-Чжоу. М.: Памятники исторической мысли, 2000.

[40]   Хлопин И.Н. Эпоха бронзы Юго-Западного Туркменистана. СПб.: Петер­бургское востоковедение, 2002. С. 84-97. Табл. 1, 3, 10, 17, 18, 23, 28, 29, 30, 32, 34, 42. 53, 56.

[41]  Sarianidi V.NecropolisofGonur. Athens: KaponEditions. 2007.

[42]   Киселев С.В. Древняя история Южной Сибири // МИА. № 9. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 119-120; Кожин П.М. Этнокультурные контакты населения Евразии в энеолите - раннем железном веке (палеокультурология и колесный транспорт). Владивосток: Дальнаука, 2007. С. 250, 251.

[43]   Born G.M. Chinese Jade: An Annotated Bibliography. Chicago: Celadon, 1982; Childs-Jonson E. Enduring Art of Jade Age China: Chinese Jades of the Late Neolithic through Han Periods. 2 vols. N.Y.: ThrockmortonFineArt, 2001-2002.

[44]  Комиссаров С.А. Древние нефриты Восточного Туркестана (Синьцзяна): их распространение и использование // Евразия: культурное наследие древних цивилизаций. Вып. 2: Горизонты Евразии: Сб. науч. ст. / ред. и сост. О.А. Митько. Новосибирск: Изд-во НГУ, 1999. С. 7.

[45]   Шефер Э. Золотые персики Самарканда. Книга о чужеземных диковинах в империи Тан / пер. с англ. Е.В. Зеймаля и Е.И. Лубо-Лесниченко / Сер. Куль­тура народов Востока. М.: Наука, 1981. С. 296, 447.

[46]  Dematte P. The Chinese Jade Age: Between Antiquarianism and Archaeology // Journal of Social Archaeology. 2006. Vol. 6. № 2. P. 202-226.

[47]  Комиссаров С.А. Древние нефриты Восточного Туркестана . С. 7.

[48]   Цицзя (2400-1900 до н.э.) - луншаноидная культура на территории совре­менного Китая в верховьях р. Хуанхэ, на западе провинции Ганьсу и востоке провинции Цинхай.

[49]  Комиссаров С.А. Древние нефриты Восточного Туркестана ... С. 7-9.

[50]    Городцов В.А. К вопросу о киммерийской культуре // Труды Научно­исследовательского института археологии и искусствознания. Т. II. М., 1928. С. 46-60.

[51]   Новое в советской археологии: Памяти С.В. Киселева. К 60-летию со дня рождения. М.: Наука, 1965. С. 52.

[52]   Варенов А.В. Древнейшие зеркала Китая, отражающие этнокультурные контакты // Проблемы древних культур Сибири. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 1985. С. 164-166.

[53]  Ларичев В.Е. Древние культуры Северного Китая // Дальневосточный фи­лиал Сибирского отделения АН СССР. Т. 1. 1959. С. 75-95; Он же. О проис­хождении культуры плиточных могил Забайкалья // Археологический сборник. Т. 1. Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1959. С. 63-73; Итс Р.Ф. Этническая исто­рия юга Восточной Азии. Л.: Наука. 1972.; Он же. Золотые мечи и колодки невольников. М.: Наука, 1976.

[54]   Крюков М.В, Софронов М.В, Чебоксаров Н.Н. Древние китайцы: пробле­мы этногенеза. М.: Наука, 1978. С. 179-184.

[55]  Врайонебассейнар. Фэньхэ.

[56]   Legge J. The Chinese Classics. 2nd edition. 5 vols. Oxford: Clarendon, 1893­1895; rpt.: Taipei: SMC, 1991. Р. 113-327.

[57]  Maspero H. La Chine antique. P.: de Boccard, 1927. P. 20.

[58]  Prusek J. Chinese Statelets and the Northern Barbarians, 1400-300 В.^ Praha: Academia, 1971. Р. 209.

[59]    Го Мо-жо. Бронзовый век / пер.с кит. Г.А. Богданова, Ф.С. Быкова, Д-У. Исина, Лин-Кюн-И, Н.Ц. Мункуева. Под ред. проф. Ян Хин-Шуна. М.: Изд-во иностр. лит., 1959. С. 434.

[60]  AnderssonJ.G.SelectedOrdosBronzes// BMFEA. 1933. № 5. P. 142-154.

[61]   Итс Р.Ф. Царство Дянь и его место в социальной и культурной истории //

Историко-филологические исследования:           Сб. статей памяти акад.

Н.И. Конрада. М.: Наука, 1974. С. 344-357; Итс Р.Ф. Золотые мечи ...

[62]   Эта культура получила свое название по одному из наиболее представи­тельных памятников, открытых в окрестностях Чифэн.

[63]    Памятники культуры верхнего слоя Сяцзядянь выявлены на северо- востоке Китая в провинциях Хэбэй и Ляонин, а также в прилегающих районах Внутренней Монголии.

[64]  Комиссаров С.А. Комплекс вооружения древнего Китая ... С. 89.

[65]  Членова Н.Л. Карасукские кинжалы. М.: Наука, 1976. С. 64.

[66]   Варенов А.В. К интерпретации наскальных изображений колесниц Цен­тральной Азии. Новосибирск, 1983. (Препринт).

[67]   Волков В.В. Бронзовый и ранний железный век Северной Монголии. Улан- Батор: Изд-во АН МНР, 1967. С. 49-50.

[68]     Бродянский Д.Л. Дальний Восток и скифо-сибирское культурно­историческое единство // Тез. докл. Всесоюз. археол. конф. «Проблемы ски­фо-сибирского культурно-исторического единства». Кемерово: КемГУ, 1979. С. 80-83; Комиссаров С.А. Северокитайские бронзовые кинжалы чжоуского времени и проблема «смешанных» культур // XIII науч. конф. «Общество и государство в Китае»: Тез. и докл. М.: Наука, 1982. Ч. 2. С. 36-37.

[69]  Кириллов И.И. Образ птицы в искусстве племен дворцовой культуры брон­зового века Восточного Забайкалья // Тез. докл. Всесоюз. археол. конф. «Проблемы скифо-сибирского культурно-исторического единства». Кемерово: Изд-во КемГУ, 1979. С. 136-139; Он же. Восточное Забайкалье в древности: Автореф. дис. ... д.и.н. Новосибирск, 1981; Кириллов И.И, Кириллов О.И. Но­вые данные о культурно-исторических контактах восточно-забайкальских племен в эпоху бронзы // Древнее Забайкалье и его культурные связи. Ново­сибирск: СО, 1985. С. 22-33.

[70]   Andersson J.G. Hunting Magic in the Animal Style // BMFEA. 1932. № 4. P. 221-317; Киселев С.В. Монголия в древности. М.: Изв. АН СССР / Сер. ис­тории и философии. 1947. Т. 4. С. 355-372; История Монгольской Народной Республики. 3-е изд., перераб. и доп. М.: Наука, 1983. С. 91-92.

[71]   Окладников А.П., Запорожская В.Д. Петроглифы Забайкалья: В 2-х ч. Ч. 2. Л.: Наука, 1970; КирилловИ.И. Образ птицы в искусстве ... С. 136-139.

[72]   Д.Д. Нимаев настаивает на полном различении плиточников и носителей «культуры каменных ящиков Маньчжурии». См.: Нимаев Д.Д. Этнический со­став древнего населения Центральной Азии (конец I тыс. до н. э. - 1-я поло­вина I тыс. н.э.) // Исследования по исторической этнографии монгольских народов. Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1986. С. 56-70.

[73]   Гришин Ю.С. Бронзовый и ранний железный век Восточного Забайкалья. М.: Наука, 1975. С. 45; Novgorodowa E. Alte Kunst der Mongolei. Leipzig: E.A. Seemann Verlag, 1980. S. 100-104; Гришин Ю.С. Памятники неолита, бронзового и раннего железного веков лесостепного Забайкалья. М.: Наука. 1981. С. 107-195.

[74]   Окладников А.П., Шавкунов Э.В. Погребение с бронзовыми кинжалами на р. Майхэ (Приморье) // СА. 1960. № 3. С. 282-288.

[75]   Материалы по истории кочевых народов в Китае группы данху / пер., пре- дисл. и коммент. В.С. Таскина. М.: Наука, 1984. С. 64.

[76]   Миняев С.С. К проблеме происхождения сюнну // Информ. бюл. / Между- нар. ассоциация по изучению культур Центральной Азии. Вып. 9. М., 1985. С. 70-78; Он же. Исчезнувшие народы. Сюнну // Природа. 1986. № 4. С. 42-53.

[77]  Комиссаров С.А. Комплекс вооружения древнего Китая ... С. 89.

[78]  Ван Жэньсян. Обзор коллекции поясных крюков // КГСБ. 1985. Вып. 3.

[79]  Кожин П.М. Китай и Центральная Азия ... С. 63.

[80]   Новиченкова Н.Г. Римское военное снаряжение из святилища у перевала Гурзуфское седло // ВДИ. 1998. № 2. С. 64, 65. Рис. 14. С. 51-67.

[81]  Кожин П.М. Китай и Центральная Азия ... С. 64.

[82]  ДеопикД.В. Всадническая культура в верховьях Янцзы и восточный вари­ант «звериного стиля» // Культура и искусство народов Средней Азии в древ­ности и средневековье. М.: Наука, 1979. С. 62-67.

[83]   Чеснов Я.В. Историческая этнография стран Индокитая. М.: Наука, 1976. С. 114-115.

[84]   Материалы портала «Научная Россия»: URL: http://scientificrussia.ru/articles/bronze-age-settlement

[85]   Фотография верхнего из сосудов вынесена на обложку журнала «Вэньу». См.: Вэньу. 1959, № 4. (на кит. яз.).

[86]   Евсюков В.В., Комиссаров С.А. Бронзовая модель колесницы эпохи Чунь- цю в свете сравнительного анализа колесничных мифов // Сибирь, Централь­ная и Восточная Азия в средние века / ред. В.Е. Ларичев. Новосибирск: Наука, 1975. С. 52-66.

[87]   По мнению китайских археологов, на месте древних развалин находилась столица чжоуского удела Янь. Упоминание о расположении здесь города, относящегося к землям древнего яньского правителя (цзы), содержится в ханьском сочинении «Юэ цзюэшу». Замечание о том, что «уский ван захватил земли цзы, который подчинялся Юэ», приведено также в описании уезда. См.:

Cheng Te-k'un. Archaeology in China. V. 3: Chou China. Cambridge: W. Heffner & Sons Ltd., 1963. Р. 40.

[88]  Лодки были выдолблены из одного ствола дерева. Одна из них экспониру­ется ныне в Нанкинском музее.

[89]   О бронзах Яньчэна поминается в монографиях Чжэн Дэкуня и Чжан Гуан- чжи. См.: Cheng Te-k'un. Archaeology in China. V. 3 ... Р. 50; Chang Kwan-chi. Chinese prehistory in pacific perspective ... Р. 421, 422.

[90]   Описаниегруппысосудовианализдаетсяпо: см.: ЕвсюковВ.В., Комисса­ровС.А.БронзоваямодельколесницыэпохиЧуньцю ...

[91]  ШерЯ.А. Петроглифы Средней и Центральной Азии ...

[92]   К одной из наиболее ранних форм (конец 3 тыс. до н.э.) относится керами­ческая модель повозки с массивными сплошными колесами и кузовом в виде вазы из Будакалаш (Венгрия). Сочетание в модели сосуда и колеса сохраня­ется также в более позднее время. Характерны в этом отношении керамиче­ская чаша (около XI-IX вв. до н.э.) из Канья (Венгрия), бронзовая повозка- котел из кургана X в. до н.э. в Пеккатель (Германия); бронзовый сосуд на че­тырехколесной платформе, найденный в районе Ганновера (Германия) и т.д. См.: FoltinyS.TheOldestRepresentationsofWheeledVehiclesinCentralandSouth-EasternEurope// AmericanJournalofArchaeology. 1959. V. 63. № 1. P. 53-58; Bona I. Clay models on Bronze Age Wagons and Wheels in the Middle Danube Basin // Acta Archaeologica Hungaricae. 12. 1960. P. 83-111; Bichir Ch. Autour du Probleme des plus Anciens Modeles de Chariots Decouverts en Roumanie // Dacia. Nouvelle serie. 1964. Vol. VIII. P. 70-74; МонгайтАЛ.Ар­хеологияЗападнойЕвропы. Бронзовый и железный век. М.: Наука, 1974.

С. 76; Чередниченко Н.Н. Колесницы Евразии эпохи поздней бронзы // Энео­лит и бронзовый век Украины. Киев: Наукова думка, 1976. С. 145. Прямым аналогом этим изображениям среди вотивных моделей является колесница из Трундхольма (Дания). См.: Евсюков В.В., Комиссаров С.А. Бронзовая мо­дель колесницы эпохи Чуньцю . С. 55.

[93]   Евсюков В.В., Комиссаров С.А. Бронзовая модель колесницы эпохи Чунь- цю ... С. 64.

[94]   Крюков М.В., Софронов М.В., Чебоксаров Н.Н. Древние китайцы: пробле­мы этногенеза ... С. 279-283.

[95]   Боковенко Н.А, Килуновская М.Е., Красниенко С.В., Кулькова М.А. Лаза­ретов И.П., Семенов Вл.А. Развитие древних культур Центральной Азии в контексте климатических изменений (по материалам Минусинско-Хакасских котловин и Тувы) // Адаптация народов и культур к изменениям природной среды, социальным и техногенным трансформациям / отв. ред. А.П. Деревян­ко, А.Б. Куделин, В.А. Тишков. М.: РОССпЭн, 2010. С. 118.

[96]  Худяков Ю.С. Иранско-тюркский культурный симбиоз в Центральной Азии // Проблемы политогенеза кыргызской государственности: Документы. Иссле­дования. Материалы. Бишкек: ГПТ КГУ им. И. Арабаева, 2003. С. 134-139.

[97]   Бернштам А.Н. Очерк истории гуннов. Л.: Изд-во ЛГУ им. А.Л. Жданова, 1951; Грязнов М.П. Об едином процессе развития скифо-сибирских культур // Тез. докл. Всесоюз. археол. конф. Кемерово: КемГУ, 1979. С. 4-7; Марты­нов А.И. Скифо-сибирское единство как культурно-историческое явление // Скифо-сибирское культурно-историческое единство. Материалы I всесоюзной археологической конференции. Кемерово: Изд-во КГУ, 1980. С. 11-20; Вол­ков В.В. Ранние кочевники Северной Монголии // Мировоззрение древнего населения Евразии. М., 2001. С. 330-354.

[98]   «Ордосские бронзы» - результаты раскопок и случайные находки на тер­ритории к северу от Великой китайской стены, находки из Ноин-Улинских и больших алтайских курганов.

[99]   Ядринцев Н.М. О следах азиатской культуры в южнорусских и скифских древностях // Труды археологического съезда. VIII. Т. IV. М.: Товарищество: типография А.И. Мамонтова, 1897. С. 176.

[100]Reinecke P. Über einige ...

[101]   Теплоухов С.А. Опыт классификации древних металлических культур Минусинского края // Материалы по этнографии. Л.: Рус. музей, 1929. Т. IV. Вып. 2. С. 41-62; Minns E.H. Small bronzes from Northern Asia // The Antiquaries Journal. Vol. 10. L., 1930. Р. 1-23.

[102]Киселев С.В. Древняя история Южной Сибири. М.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 116.

[103]  Вадецкая Э.Б. Археологические памятники в степях Среднего Енисея. Л.: Наука, 1986.

[104]  Поляков А.В. Периодизация «классического» этапа карасукской культуры: по материалам погребальных памятников: Автореф. дис. ... к.и.н. СПб., 2006; Лазаретов И.П. Заключительный этап эпохи бронзы на Среднем Енисее: Автореф. дис. . к.и.н. СПб., 2006.

[105]  Watson W. Archaeology in China. L.: MaxParrish, 1960; Новгородова Э.А. Центральная Азия и карасукская проблема. М.: Наука, 1970; Волков В.В. Оленные камни Монголии. Улан-Батор: Изд-во АН МНР, 1981.

[106]Киселев С.В. Древняя история Южной Сибири ...

[107]Вадецкая Э. Б. Археологические памятники ...

[108]Членова Н.Л. Хронология памятников карасукской эпохи. М.: Наука, 1972.

[109]Лазаретов И.П. Могильник Тюрим (о времени появления атипичной кера­мики в карасукских комплексах) // Археологические вести. СПб., 2008. № 15. С. 37-54.

[110]Дебец Г.Ф. Палеоантропология СССР // ТИЭ. Новая серия. Т. IV. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1948. С. 82; Киселев С.В. Древняя история Южной Сибири ... С. 114-116.

[111]  Современные представите этой расы - узбеки и таджики. См.: Алексе­ев В.П. Антропологические типы Южной Сибири (Саяно-Алтайское нагорье) в эпоху неолита и бронзы // Вопросу истории Сибири и Дальнего Востока. Ново­сибирск: СО АН СССР, 1961. С. 382-383.

[112]  Грязнов М.П. История древних племен Верхней Оби и раскопки близ с. Большая речка // МиА. № 48. 1956. С. 38-41.

[113]Громов А.В. Население юга Хакасии в эпоху поздней бронзы и проблема происхождения карасукской культуры // Антропология сегодня. СПб., 1995. Вып. 1. С. 130-150.

[114]  Существует мнение, что корни карасукской культуры следует искать на территории Среднего и Ближнего Востока. См.: Членова Н.Л. Основные во­просы происхождения тагарской культуры Южной Сибири // Вопросы истории Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск: СО АН СССР, 1961. С. 279-283.

[115]  Членова Н.Л. Происхождение и ранняя история племен тагарской культу­ры. М.: Наука, 1967; Она же. Карасукские кинжалы ...; Волков В.В. Бронзовый и ранний железный век Северной Монголии ...; НовгородоваЭ.А. Централь­ная Азия и карасукская проблема ... ; Она же. Древняя Монголия (некоторые проблемы хронологии и этнокультурной истории). М.: Наука, 1989.

[116]  Salmony A. Sino-Siberian art in the collection of C.T. Loo. P.: C.T. Loo Pub., 1933; Loehr M. Ordos daggers and knives. New material, classification and chronology. First Part: Daggers // Artibus Asiae. Vol. XII, 1-2. 1949. Р. 23-83; Ibid. Ordos daggers and knives. New material, classification and chronology. Second Part: Knives // Artibus Asiae. Vol. XIV. 1-2. 1951. P. 77-162.; УЭнь.Древние украшения в зверином стиле северного Китая // КГСБ. 1981. № 1. С. 45-61; Членова Н.Л. Карасукские кинжалы ... ; Она же. О степени сходства компо­нентов материальной культуры в пределах «скифского мира» // Петербург­ский археологический вестник. СПб., 1993. № 7. С. 49-75; Варенов A.B.Кара- сукские ножи и кинжалы из Восточного Туркестана: находки, аналогии, контак­ты, проблемы // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Материалы V Годовой сессии ИАЭТ СО РАН. Т. 3. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 1997. С. 170-175.

[117]  Шер Я.А. О возможных истоках скифо-сибирского звериного стиля // Во­просы археологии Казахстана. Вып. 2. Алматы; М.: Гылым, 1998. С. 226.

[118]Савинов Д.Г. Образ фантастического хищника, окуневская традиция и зве­риный стиль // Скифы. Хазары. Славяне. Древняя Русь: Междунар. конф. па­мяти М.И. Артамонова. Тез. докл. СПб., 1998. С. 71.

[119]  Ковалев A.A.О происхождении оленных камней западного региона // Ар­хеология, палеоэкология и палеодемография Евразии. М.: ГЕОС, 2000. С. 154-158. Рис. 8: 3-5, 12, 15.

[120]Богданов Е.С. Образ хищника в пластическом искусстве кочевых народов Центральной Азии: Скифо-сибирская художественная традиция. Дис. . к.и.н. Новосибирск, 2003. С. 70; Он же. Образ хищника в пластическом искусстве кочевых народов Центральной Азии (скифо-сибирская художествен-ная тра­диция). Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2006.

[121]Волков В.В. Оленные камни Монголии. Улан-Батор: Изд-во АН МНР, 1981. Рис. 8:8; 10:4.

[122]Волков В.В. Ранние кочевники Северной Монголии ... С. 330-354. Рис. 6.

[123]Богданов Е.С. Образ хищника в пластическом искусстве ... Дис. к.и.н. Но­восибирск, 2003. Таб. LXXVI, 5.

[124]Там же. Таб. LXXVI. 6-8.

[125]Там же. Таб. LXXVI. 1.

[126]Там же. Таб. LXXVI. 3, 4.

[127]Там же. Таб. LXXVI. 9.

[128]Ковалев A.A.О происхождении оленных камней ... С. 154-156.

[129]  Karlgren B. Some Weapons and Tools of the Yin Dynasty // BMFEA. 1945. № 17. P 101-144; Ibid. Notes on the grammar of early bronze decor // BMFEA. 1951. № 23. P. 1-53. Fig. 122; 371; Варенов A.B.Чжукагоу памятник эпохи Шан из Ордоса с «карасук-тагарским» кинжалом // Гуманитарные науки в Сибири. № 3. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 1996. С. 97-102.

[130]  Погребова М.Н., Членова Н.Л. Кавказский кинжал, найденный в Китае // Сибирь и ее соседи в древности. Вып. 3: Материалы по истории Сибири. Но­восибирск: Наука, 1970. С. 294.

[131]Ростовцев М.И. Юг России и Китай - два центра развития звериного сти­ля // Миф. София: Нов български университет, 2001. № 7. С. 293.

[132]Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайской цивилизации ... С. 274.

[133]Frisch T.G. Scythian art and some Chinese parallels // oA. 1949. Vol. II. № 1. P. 16-24.

[134]Kossak G. Von den Anfängen des skytho-iranishen Tierstil. München: Skythika, 1987. S. 29; Курочкин Г.Н. Изображения свернувшегося хищника в тагарском искусстве // КСИИМК. Вып. 207. 1993. С. 65; Васильев С.А. К вопросу о проис­хождении сюжета «хищник, свернувшийся в кольцо» в скифском зверином стиле. Каталог изображений. СПб.: Гос. Университет, 2000. С. 18-19; Сави­нов Д.Г. Ранние кочевники верхнего Енисея. СПб.: СПбГУ, 2002. С. 67.

[135]  В могиле № 60 памятника Фэнси. См.: Вэнь Гуан, Цзин Чжичунь. Гео- археологическое изучение древних китайских нефритов // КГСБ. 1993. № 2. Цвет. вклейка.

[136]    В могиле Фу-хао (Аньян). См.: Вэнь Гуан, Цзин Чжичунь. Гео- археологическое изучение .

[137]Ларичев В.Е., Бородовский АЛ. Божество из Карахана (опыт астральной интерпретации каноничного образа) // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Т. VIII. Материалы Годо­вой сессии. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2002. С. 371-372.

[138]Алкин C.B.Энтомологическая идентификация хуншаньских нефритов (по­становка проблемы) // III годовая сессия Института археологии и этнографии СО РАН, ноябрь 1995. Новосибирск, 1995. С. 14; Он же. Археологические сви­детельства существования культа насекомых в неолите северо-восточной Азии // Древние культуры северо-восточной Азии. Астроархеология. Палео­информатика. Новосибирск: Наука, 2003. С. 135. Рис. 21.

[139]Погребова М.Н., Раевский Д.С. Ранние скифы и древний Восток (к истории становления скифской культуры). М.: Наука, 1992. С. 121.

[140]  Переводчикова Е.В. Язык звериных образов. Очерки искусства евразий­ских степей скифской эпохи. М.: Восточная литература, 1994. С. 138.

[141]Для китайской изобразительной традиции характерен поворот головы жи­вотного в фас. Лапы животного расположены в той же позиции, что у «скре­бущих» хищников, а эффект свернутости достигнут благодаря форме хвоста и сгибанию туловища.

[142]Волков В.В. Оленные камни Монголии ... Рис. на с. 127, 157, 192.

[143]Курочкин Г.Н. Изображения свернувшегося хищника в тагарском искусстве ... С. 63, 65.

[144]Грязнов М.П., Маннай-оол М.Х. Курган Аржан - могила «царя» раннескиф­ского времени // Ученые записки Тув. науч.-исслед. ин-та яз., лит. и ист. Вып. XVI. Кызыл, 1973. С. 204-205. Рис. 4.

[145]Волков В.В. Оленные камни Монголии ... С. 115.

[146]  Минасян P.C.Изображения свернувшегося хищника и лежащего оленя в творчестве скифо-сибирских племен // АСГЭ. Вып. 30. 1990. С. 61-76.

[147]  Членова Н.Л. Происхождение и ранняя история племен тагарской культу­ры. М.: Наука, 1967.

[148]  Лохов К.И., Бережная Н.Г., Матуков Д.И. Изотопы углерода, азота и стронция в костных остатках памятников скифской эпохи Южной Сибири и Центральной Азии (опыт определения мигрантов, сравнительного анализа диеты древнего населения) // Археология Южной Сибири: идеи, методы, от­крытия. Красноярск, 2005. С. 91-93.

[149]Cugunov K., Parzinger H., Nagler A. Der skythenzeitliche Fürstenkurgan Arzan 2 in Tuva. Mainz: Verlag Philipp von Zabern. 2010.

[150]Козинцев А. Г. Антропологический состав и происхождение населения та- гарской культуры. Л.: Наука, 1977.

[151]  Завитухина М.П. Древнее искусство на Енисее. Скифское время. Л.: Ис­кусство, 1983; Дэвлет М.А. Петроглифы скифо-сибирского звериного стиля в Саянском каньоне Енисея // Скифо-сибирский мир. Кемерово, 1984. С. 23-24; Боковенко Н.А. Наскальное искусство скифской эпохи // Международная кон­ференция по первобытному искусству. Кемерово: Изд-во КемГУ, 1998. С. 86-87; Советова О.С., Миклашевич Е.А. Хронологические и стилистиче­ские особенности среднеенисейских петроглифов // Археология, этнография и музейное дело. Кемерово, 1999. С. 47-74.

[152]  Боковенко Н.А, Килуновская М.Е., Красниенко С.В., Кулькова М.А., Лаза­ретов И.П., Семенов Вл.А. Развитие древних культур Центральной Азии в контексте климатических изменений (по материалам Минусинско-Хакасских котловин и Тувы) // Адаптация народов и культур к изменениям природной среды, социальным и техногенным трансформациям / отв. ред. А.П. Деревян­ко, А.Б. Куделин, В.А. Тишков. М.: РОССпЭн, 2010. С. 118.

[153]Древние культуры Монголии. Сб. ст. / отв. ред. Р.С. Васильевский. Новоси­бирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1985. С. 41-96; Bemmann J. Was the Center of the Xiongnu Empire in the Orkhon Valley? // Xiongnu Archaeology: Multidisciplinary Perspectives of the First Steppe Empire in Inner Asia / Ed. U. Brosseder and

B.  Miller. Vol. 5. Bonn: Rheinische Friedrich-Wilhelms-Universität Bonn, 2011. Р. 441-462.

[154]  Теплоухов С.А. Раскопки курганов в горах Ноин-Ула // Краткие отчеты экс­педиции по исследованию северной Монголии в связи с Монголо-Тибетской экспедицией П.К. Козлова. Л.: Изд-во АН СССР, 1925. С. 21-22.

[155]  Боровка Г.И. Культурно-историческое значение археологических находок экспедиции Академии наук // Краткие отчеты экспедиции по исследованию северной Монголии в связи с Монголо-Тибетской экспедицией П.К. Козлова. Л.: Изд-во АН СССР, 1925. С. 23-34.

[156]Сосновский Г.П. Дэрестуйский могильник // ПИДО. 1935. 1-2. С. 174-175.

[157]Руденко С.И. Культура хуннов и Ноинулинские курганы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962.

[158]Давыдова А.В. К вопросу о хуннских художественных бронзах // СА. 1971. № 1. С. 94.

[159]Артамонов М.И. Сокровища саков. М.: Искусство, 1973. С. 160, 236.

[160]  Коновалов П.Б. Хунну в Забайкалье (Погребальные памятники). Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1976. С. 73; Он же. Центрально-азиатский очаг скифо­сибирского культурно-исторического единства // Историко-культурные связи народов Центральной Азии. Улан-Удэ: БФ СО АН СССР, 1983. С. 29-35; Он же. Некоторые итоги и задачи изучения хунну // Древние культуры Монголии. Новосибирск, 1985. С. 47.

[161]Коновалов П.Б. Хунну в Забайкалье ... С. 73, 216-217.

[162]  Миняев С.С. Бактрийские латуни в сюннуских памятниках // Бактрийские древности. Л.: Наука, 1976. С. 109-110; Он же. Производство и распростране­ние поясных пластин с зооморфными изображениями: по данным спектраль­ного анализа // Дэвлет М.А. Сибирские поясные ажурные пластины: II в. до н.э. - I в. н.э. / САИ. Вып. Д 4-7. М.: Наука, 1980. С. 29-34; Он же. Бронзовые изделия сюнну: типология, производство, распространение. Автореф. дис. . к.и.н. Л., 1982; Он же. Производство бронзовых изделий у сюнну // Древние горняки и металлурги Сибири: межвузовский сборник. Барнаул, 1983. С. 47-84; Он же. О дате появления сюнну в Ордосе // Проблемы хронологии в археологии и истории. Барнаул, 1991. С. 108-120; Он же. Художественная бронза сюнну: проблема формирования сюжетов и образов // Проблемы куль- турогенеза и культурного наследия. Материалы конференции. Ч. II. СПб., 1993. С. 88-92; Он же. Новейшие находки художественной бронзы и пробле­ма формирования «геометрического стиля» в искусстве сюнну // АВ. 1995. № 4. С. 121-135; Он же. Бронзовая пластина-пряжка из Дырестуйского мо­гильника // АВ. 1998. № 5. С. 155-158.

[163]Миняев С.С. Производство бронзовых изделий у сюнну ... С. 70.

[164]Там же. С. 129-135.

[165]  Комиссаров С.А. Комплекс вооружения древнего Китая. Эпоха бронзы. Новосибирск: Наука СО, 1988. С. 100.

[166]Миняев С.С. О дате появления сюнну в Ордосе ... С. 116.

[167]Миняев С.С. Новейшие находки художественной бронзы ... С. 133.

[168]   Rawson J, Bunker E. Ancient Chinese and Ordos Bronzes Catalogue exhibition. Hong Kong; London. Hong Kong: The Royal Asiatic Ceramic Society, 1990; So J, Bunker E. Traders and raiders on China's northern frontiers. Seattle; L.: Arthur M. Sackler Gallery, 1995; Bunker E. Ancient bronzes of the eastern Eurasian steppes from the Arthur M. Sackler collection. N.Y.: Arthur M. Sackler Fondation, 1997.

[169]Bunker E. Ancient bronzes of the eastern Eurasian steppes ... Р. 77.

[170]Ковалев A.A.О связях населения Саяно-Алтая и Ордоса в V-III вв. до н.э. // Итоги изучения скифской эпохи Алтая и сопредельных территорий. Барнаул: Изд-во Алт. гос. ун-та, 1999. С. 81.

[171]Артамонов М.И. Сокровища саков ... С. 122.

[172]  Богданов Е.С. Образ хищника в пластическом искусстве ... Дис. ... к.и.н. С. 86.

[173]  Золотые пластины от наборного пояса, найденные в княжеской могиле Шицзышань (провинция Цзянсу, Южный Китай) эпохи Западная Хань (175­118 гг. до н.э.). См.: Вэй Чжэн, Ли Хужэнь, Цзоу Хоубэнь. Результаты раскопок западно-ханьской могилы Шицзышань, г. Сюйчжоу, провинции Цзянсу // КГ. № 8. 1998. С. 1-20; Кан Ин Ук, Богданов Е.С., Леонтьев Н.В. Ажурная пла­стина ордосского типа из Минусинского музея // Древности Алтая. Известия лаборатории археологии. № 4. Горно-Алтайск: Изд-во ГАГУ, 1999. С. 160; Бо­гданов Е.С. Поясные пластины из Шицзышаня // Проблемы археологии, этно­графии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Т. V. Материалы VII Годовой сессии. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО Ран, 1999. С. 269-275.

[174]  Богданов Е.С. Образ хищника в пластическом искусстве ... Дис. ... к.и.н. С. 88; Ковалев A.A.О связях населения Саяно-Алтая и Ордоса ... С. 80.

Читайте также: