ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Источники и историография по вопросу этнокультурных контактов китая с народами Центральной Азии в древности и средневековье
Источники и историография по вопросу этнокультурных контактов китая с народами Центральной Азии в древности и средневековье
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 22-05-2014 16:57 |
  • Просмотров: 11061

Глава 1. Источники

Основными источниками для изучения формирования этнокуль­турных особенностей древних народов являются нарративные доку­менты и материалы археологических исследований[1].

Сведения, касающиеся отношений западных цивилизаций со Среднекитайской равниной, содержатся в памятниках письменности почти всех периодов китайской истории. Древние письменные памят­ники Китая могут быть разделены на несколько групп, отличающихся характером содержащихся в них исторических свидетельств.

Первая группа китайских источников - это синхронные историче­ские источники. Она включает древнейшие летописи и записи речей правителей «Чуньню», «Шаншу», «Цзочжуань» и др.[2] Из официальных источников наиболее известны китайские династийные истории. Во- первых, они наиболее близки к описываемым в них событиям и ситуа­циям по времени создания. Во-вторых, в большинстве династийных историй выявлены особые разделы, посвященные соседним с Китаем государствам и народам. Внутри этих разделов имеются подразделы, уже конкретно описывающие положение в той или иной стране, у того или иного народа[3].

Также в эту группу источников можно включить сообщения путе­шественников. Например, Чжан Цянь (ум. в 114 г. до н.э.) - китайский путешественник и дипломат, которому мы обязаны большей частью сведений о народах, населявших Центральную Азию во II в. до н.э., после возвращения из путешествий должен был обобщить и система­тизировать свои впечатления, чтобы предоставить их в виде доклада императору. Его сведения легли в основу многих исторических произ­ведений древности[4]. Отдельные важные сведения содержатся в путе­вых записках других китайских путешественников. Пэй Цзюй, который был послан в начале VII в. на северо-запад с поручением расширить дипломатические и торговые связи с Западным краем[5] и разузнать побольше о его странах, составил подробное описание этих стран и ведущих к ним путей в «Записках и картах Западных земель», которые впоследствии были утеряны, но сохранились в выдержках из его жиз­неописания в династийной «Истории Суй»[6].

Вторая группа китайских источников создана авторами, которые не были непосредственными участниками событий, но использовали пер­воначальные источники при написании своих сочинений. Древнекитай­ская историографическая традиция сформировалась на базе «Шуцзи- на», «Цзочжуань», «Чуньцю», «Чжушу цзинянь», «Гоюя» и др. Хотя в этих произведениях дается обобщенная картина жизни страны, однако объективная историческая традиция смыкается с мифологической[7].

Отдельные элементы истории могли восходить к поздненеолитической эпохе, но объективно выявить их в первоначальной нарративной исто­риографии пока не представляется возможным[8]. Для ранних пись­менных памятников Китая на данный момент наиболее надежные сви­детельства могут быть установлены не ранее хронологии периода Шань-Инь. Однако, как и в большинстве древних письменных источни­ков, в этих описаниях много повторений данных, содержащихся в бо­лее ранних сочинениях того же рода, и не всегда ясна датировка.

Третья группа источников китайских авторов - сочинения фило­софов и религиозных деятелей. Их авторы не ставили перед собой задачу систематического изложения исторических событий. Однако, рассматривая философские и религиозные вопросы, авторы произве­дений обращались за примерами к реальным историческим событи- ям[9]. Например, для изучения комплекса проблем, связанных с рас­пространением буддизма в Китае, большое значение имеют сочинения ранних буддийских проповедников. Они были собраны и переведены на французский язык Хуэй Цзяо в работе 1968 г. «Жизнеописания вы­дающихся монахов»[10].

Античные[11], византийские[12], арабские[13] и персидские[14] источники по вопросу древних контактов Китая с населением окружающих терри­торий сопоставимы по важности с китайскими текстами[15]. Возникнове­ние в VII в. ислама и последовавшие затем завоевательные походы привели к тому, что в VIII в. арабский мир достиг границ Китая. В част­ности, в 713 г. в Чанъани, столице Тан, появилось первое посольство Халифата, а в 751 г. произошло непосредственное столкновение двух империй - известное сражение у реки Талас (крайний запад Киргизии), проигранное китайцами. Таким образом, начиная с VIII в. были уста­новлены довольно тесные связи между западом и востоком Азии. В этом процессе, помимо дипломатов, военных и купцов, участвовали и ученые. В разное время в Китае побывали (или ознакомились с ним косвенно): Ибн-Вахб (2 пол. IX в.), Ибн Хордадбех (ок. 820 - ок. 912), Абу Зайд Ас-Сирафи (? - 979), Абу Са'ид Г ардизи (XI в.), ал-Идриси (1099-1166) и др.[16] Среди арабских сочинений, посвященных различ­ного рода торговым путям и поездкам для установления дипломатиче­ских отношений, существует большое число работ IX-X вв., содержа­щих непосредственные сведения о самом ходе путешествия и некото­рые подробности о посещаемых путешественником странах. Наиболее содержательны в этом отношении записки Абу-Дулафа[17], Салламы ибн-Тарджумана[18], Тамима ибн-Бахра[19], Ибн-Фадлана[20]. В 1310 году появляется письмо перса - Рашид ад-Дина, закончившее его «Миро­вую историю». В этой книге можно было найти большое количество информации о Китае[21].

Одними из первых, кто принес сведения о Китае в Европу, были Плано Карпини[22] и Гильом де Рубрук[23]. Сочинение Плано Карпини явилось первым оригинальным европейским произведением о тех об­ластях Азии, о которых до него вообще не было достоверных сведе­ний[24].

Заметное место среди источников по этнической истории китайцев VII-XIII вв. занимают записки путешественников-иностранцев, побы­вавших в Китае (наибольшей известностью пользуются путевые за­метки венецианца Марко Поло, жившего в Китае уже после падения династии Сун[25]. В отличие от Карпини и Рубрука, цель миссии которых заключалась в том, чтобы установить дипломатические отношения с Китаем, у Марко Поло была иная цель - коммерческая. В своей книге Марко Поло кратко обрисовывает историческую ситуацию, которая сложилась в Китае к концу XIII в. В Срединном государстве к этому времени правила монгольская династия Юань. Марко Поло проводит четкую грань между китайцами и монголами.

Важными источниками по контактам являются памятники тюркской орхоно-енисейской письменности[26], согдийские[27], тохарские[28], тангут- ские[29] и прочие тексты в культурных центрах Центральной Азии.

Наряду с нарративными письменными источниками большое зна­чение для изучения истории контактов Китая с народами Центральной Азии имеет эпиграфика. Иньские гадательные надписи (XIV-XI вв. до н.э.)[30] и чжоуские тексты на бронзовых ритуальных сосудах (XI-VI вв. до н.э.) содержат материал, на основе которого оказывается возмож­ным проследить возникновение древнейших форм контактов. Среди эпиграфических памятников III в. до н.э. - III в. н.э. наибольшую цен­ность представляют тексты на бамбуковых пластинках, найденные в 1927-1934 гг. близ Цзюйяня (Внутренняя Монголия). Этот архив казен­ных и частных документов, насчитывающий более 10 000 фрагментов, датируется 102 г. до н.э. - 98 г. н.э.[31]. В конце 1960-х - начале 1970-х годов были сделаны новые важные находки эпиграфических памятни­ков - не только ханьских, но и циньских. На шелке и пластинках из Чанша представлены не только древние рукописи и карты начала II в. до н.э.[32]. Для более позднего времени важными эпиграфическими ис­точниками являются документы, обнаруженные в Дуньхуане в начале XX в.[33], фрески и рельефы, характерные для погребений некоторых соседних с китайцами народов - киданей, чжурчжэней, тангутов и т.д.[34]

Важным источником для понимания единства культур Централь­ной Азии и Северного Китая в древности стали наскальные изображе­ния. Последовательное научное исследования петроглифов в регионе началось в 1970-х годах. Это, прежде всего, касалось петроглифов Горного Алтая, расположенного на территории России, Казахстана и Монголии. Только на территории Республики Горный Алтай (на терри­тории России) к 1990-м годам удалось собрать и проанализировать информацию с более чем 200 памятников наскального искусства[35]. За последние годы новые наскальные изображения открыты в ранее не известных местах Алтая у с. Озерное, на Укоке и др.[36]. Появилось не­сколько монографий, тематических сборников, публикаций материалов и статей по наскальному искусству Горного Алтая. Также много на­скальных изображений было открыто и исследовано в Монгольском Алтае[37], на территории Казахстана в Западном Алтае[38].

Что же касается части Алтая, расположенной на территории Ки­тая, то исследования этого района начались гораздо позже. Работы 80-х гг. XX в. носили, в основном, информативный характер или каса­лись частных вопросов[39]. Сейчас такие исследования ведет Лю Чинь- янь[40]. В результате исследований комплексов петроглифов на всей территории Горного Алтая, стало очевидным, что в периоды палеоме- таллической эпохи и раннего железного века изобразительные сюжеты и манера исполнения не отличаются. Более того, искусство алтайской наскальной живописи имеет сходство по стилю и сюжетам с наскаль­ным искусством на территории других районов КНР, таких как горы Иньшань во Внутренней Монголии и Хэланьшань в Нинься-Хуэйском автономной районе[41]. В то время как поздние рисунки, выполненные в согдийской манере характерны для районов Горного Алтая, но уже не прослеживаются на других территориях.

Конечно, сходство на ранних этапах может являться проявлением традиционного уклада жизни в сходных условиях, но также может быть отражением этнополитической ситуации в регионе.

Историю этнокультурных контактов народов Центральной и Вос­точной Азии до появления письменных свидетельств возможно рекон­струировать только на основе археологических данных и интерпрета­ции находок с древних памятников. Изучая материальные остатки жизнедеятельности людей, археология предоставляет исследователю этногенеза данные, характеризующие культуру тех или иных древних человеческих коллективов. Однако проблема критериев для выделе­ния этнических общностей на археологическом материале еще не мо­жет считаться решенной в полном объеме[42].

Что касается археологических источников, то они многочисленны. Это, прежде всего, полные научные публикации археологических ис­следований наиболее важных памятников, которые могут служить ос­новой для исследовательской работы, соответствующие альбомы на­ходок и т.п. Помимо этого в качестве источников важны отчеты и со­общения об осмотре и раскопках археологических памятников в инте­ресующем нас регионе или публикации отдельных находок. Однако многие памятники не являются по-настоящему исследованными, а публикации не редко содержат лишь краткий перечень основных нахо­док, с минимальными описаниями, а часто и без них. Этим объясняет­ся неравномерность в изложении археологического материала в на­шем исследовании. Не имея возможности дать собственную характе­ристику отдельным предметам (нет данных о месте их регистрации и хранения), но, не считая себя в праве пренебречь ими, мы сочли необ­ходимым привести то упоминание или описание артефакта, которое дается в публикации.

Глава 2. Историография

С темой нашего исследования связан широкий круг вопросов, рас­смотрению которых посвящено большое количество работ отечест­венных и зарубежных авторов. Ввиду их многочисленности ниже мы остановимся на краткой характеристике тех направлений исследова­ний, которые послужили основанием данной работы, а также отметим те освещенные в них вопросы, которые представляются наиболее важными.

Весь комплекс историографической литературы можно сгруппиро­вать по основным направлениям исследований. Прежде всего, это перевод, изучение и комментирование письменных источников как китайских, так и западных. Во-вторых, это антропологические исследо­вания, касающиеся физиологических доказательств этнических кон­тактов населения Восточной и Центральной Азии в древности. В- третьих, это лингвистические исследования древних этнокультурных контактов. В-четвертых, это публикации и интерпретации археологиче­ских свидетельств этнокультурных контактов до начала функциониро­вания Шелкового пути. И, наконец, это литература, посвященная обобщению и анализу всего комплекса данных по вопросу этнокуль­турных контактов населения Центральной Азии с Китаем после откры­тия Шелковой дороги.

2.1 Изучение письменных источников для реконструкции этнокультурных контактов Китая с народами Центральной Азии

Что касается изучения китайских письменных источников, то в си­лу их важности для востоковедов и историков почти все они переводи­лись на русский и западноевропейские языки[43].

Одним из первых[44] в мировой науке в середине XIX в. Н.Я. Бичурин (Иакинф) дал сводку переводов данных из китайских ис­точников, где помимо прочей информации содержатся известия о внешних связях Китая и по описанию народов Запада и Севера[45]. Его переводы основных китайских источников «Цяньханьшу» («История ранней династии Хань»), «Хоуханьшу» («История поздней династии Хань»), «Вэйшу» («История династии Вэй»), «Суйшу» («История суй- ской династии»), «Таншу» («История династии Тан») и др., по мнению Л.И. Думана, выполнены значительно лучше, чем авторами XVIII в., например, Ж. Дегинем[46] или К. Висделу[47], которые давали лишь их пересказ. К XIX в. относятся переводы китайских источников С. Жюльеном и Э. Шаванном. Первый, собрал и прокомментировал содержащиеся в китайских хрониках сведения о тюрках с середины VI до X в.[48]. Э. Шаванн издал переводы сообщений о Западном крае, со­ставил полный каталог сведений китайских источниках о западных тюрках, перевел китайские документы, найденные А. Стейном и др.[49]

Указывая на точность свидетельств китайских историографов и их большие возможности в сборе и систематизации фактов по сравнению с их предшественниками и современниками-историками античного ми­ра, а также предлагая непосредственный материал для систематиче­ского сравнения античных и китайских свидетельств, Н.Я. Бичурин на основе выявленных материалов, сопоставимых в географическом и в историческом аспектах, создал фон, на котором исследователи уточ­няют отдельные детали обшей исторической картины. Попытки обра­ботать исторический материал целиком, в тех же хронологических и этнографических пределах, какие избрал Н.Я. Бичурин, пока не приве­ли к значительной переоценке общей картины исторического развития. В «Собрании сведений о народах, обитавший в Средней Азии в древ­ние времена», изданном в 1851 г. И переизданном через сто лет[50], ос­новной задачей Н.Я. Бичурина было создание достоверного историче­ского, историко-этнографического и историко-географического обзора части территории азиатского материка на период со II в. до н.э. по IX в. н.э. Повторные переводы некоторых произведений, переведен­ных Н.Я. Бичуриным, были предприняты в середине XX в. отечествен­ными востоковедами[51]. Сложным моментом при переводе и комменти­ровании этих текстов была правильная унификация географических и этнографических названий. Особенно эта сложность проявилась при сопоставлении текстов источников некитайских авторов (монгольских, персидских, арабских и турецких). Поэтому большое значение для ин­терпретации сведений древних авторов имеют археологические ис­следования.

Определению значения взаимодействия Востока и Запала для ду­ховного и материального прогресса в древности посвятил свои иссле­дования В.П. Васильев. В 1859 г. был опубликован его труд «История и древности Восточной части Средней Азии от X до XIII веков»[52]. В этой работе В.П. Васильев, продолжая труд Н.Я. Бичурина, демонстрирует свой подход к изучению средневекового прошлого народов сопредель­ных с Китаем стран. Во-первых, он расширяет и пытается критически осмыслить круг источников, пригодных для характеристики некитай­ских народов в период Древней истории. Во-вторых, он обращает вни­мание на важность периода с X по XIII в., который не был исследован Н.Я. Бичуриным из-за отсутствия сведений о нем в китайской офици­альной историографии[53]. В.П. Васильев разрабатывает вопросы, ставшие впоследствии основными для работ Б.Я. Владимирцова и С.А. Козина, исследовавших историю монгольского могущества в этот период[54]. В-третьих, В.П. Васильев пытается разрешить вопрос о при­чинах необычайного многообразия наименований кочевых народов, крайне затрудняющего возможность проследить реальные пути этно­генеза и этнического развития большинства из них. Эту ситуацию он объяснял тем, «что огромные пространства Средней Азии издревле говорили языками, близкими к нынешним, т.е. на востоке маньчжур­ским, в центре - монгольским и на западе - турецком»[55]. Подобной же теории придерживаются некоторые отечественные исследователи XX в.[56] В.П. Васильев приходит к выводу, что в кочевом мире военные столкновения в одной его части неизбежно вызывали резонанс на всем остальном пространстве расселения номадных племен[57].

В.П. Васильев вместе с другими востоковедами - К.Г. Залеманом, В.Р. Розеном и В.В. Радловым - содействовал организации Орхонской экспедиции с целью исследования открытых в Монголии образцов ру­нической письменности. После расшифровки и перевода тюркских тек­стов памятников Кюль-Тегина (731 г.) и Бильге-кагана (734 г.) В.П. Ва­сильев публикует свои переводы китайских текстов, выгравированных на этих памятниках[58].

Н.В. Кюнер, крупный отечественный востоковед, 50 лет тому назад в своем труде «Китайские известия о народах Южной Сибири, Цен­тральной Азии и Дальнего Востока» счел необходимым внести в ис­следования отечественных и зарубежных авторов частичные исправ­ления и уточнения[59]. По его замыслу, книга должна была служить до­полнением и продолжением труда Н.Я. Бичурина, но переросла в са­мостоятельное исследование, включив переводы разделов из хроник «Вэйчжи» (из летописи «Саньгочжи» - («Описание трех царств») и «Цзиньшу» («История династии Цзинь») и отрывки из других сочине­ний по той же тематике, не переведенных ранее.

Существуют библиографии переводов из китайских династийных историй и самих историй и сочинений, содержащих материал по во­просу этнокультурных отношений Китая с народами центральноазиат­ского региона. На русском языке - это введение Н.В. Кюнера к переиз­данию переводов Н.Я. Бичурина («Работы Н.Я. Бичурина (Иакинфа) над переводами китайских источников для "Собрания сведений о на­родах, обитавших в Средней Азии в древние времена”»), содержащее перечень 35 китайских работ. Оно включает их краткую характеристику и подробное изложение содержания глав, посвященных соседям Ки­тая. Существует и более полная работа такого рода «Библиография китайской литературы о народах Севера, Амура, Сибири, Монголии и Средней Азии», подготовленная Н.В. Кюнером к 1947 г.[60]

В.С. Таскин указал на некоторые существенные погрешности в пе­реводах Н.Я. Бичурина, что, по его мнению, послужило причиной неко­торых неверных выводов, сделанных отечественными учеными, кото­рые основывали свои исследования прежде всего на его работах[61].

  1. С.  Таскину принадлежит важная заслуга перевода и интерпретации китайских источников, непосредственно касающихся вопросов этно­культурных контактов некоторых народов Центральной Азии с Кита- ем[62]. В 1980-1990-е годы были опубликованы три тома из четырех­томника «Материалы по истории кочевых народов в Китае III-V вв.», в которых имеются переводы китайских источников, касающихся исто­рии кочевых народов в Китае. Все тексты сопровождаются подробны­ми комментариями[63]. Кроме того, Р.В. Вяткин и В.С. Таскин издали девять томов «Исторических записок» Сыма Цяня[64]. Также переводу китайских источников, содержащих важную информацию об этнокуль­турных контактах с народами Центральной Азии, посвятила свои рабо­ты Л.А. Боровкова[65].

Расшифровка тюркской орхоно-енисейской письменности, находки согдийских, тохарских, тангутских и прочих текстов в культурных цен­трах Центральной Азии и их тщательная обработка резко изменили устоявшиеся представления об уровне культурного развития и специ­фике политической истории центральноазиатского региона. Большое значение в вопросах этнической идентификации археологических ма­териалов сыграли переводы древнетюркских рунических текстов Е. Малова[66] и С.Г. Кляшторного[67].

Благодаря целому ряду разработок арабские и персидские источ­ники стали вполне сопоставимы по своему значению с китайскими. Среди арабских сочинений, посвященных различного рода торговым путям и поездкам для установления дипломатических отношений, су­ществует относительно большое число работ IX-X вв., содержащих непосредственные сведения о самом ходе путешествия и некоторые подробности о посещаемых путешественником странах. Эти сведения очень часто не укладываются в канонические формы, использовав­шиеся арабо-персидскими авторами при описании населенных мест­ностей Земли, ее географических поясов и различного рода дорог, по которым происходили постоянные сообщения между халифатом и странами, находившимися от него в разной степени отдаленности. Последнее уточнение очень важно потому, что в разные периоды ис­тории возможности контактов с отдаленными странами резко затруд­нялись из-за различного рода длительных миграций больших групп населения, прекращения дипломатических отношений с теми или иными соседними государствами, ухудшения состояния дорог и мно­гими других факторов.

В одном из медресе г. Мешхеда был обнаружен сборник геогра­фических сочинений, содержащий, в частности, две записки арабского литератора Абу-Дулафа Мисара ибн-аль-Мухалхила аль-Йанбуи аль- Хазраджи[68]. Эти записки важны своими сведениями по истории и гео­графии средневековой Азии, поскольку он сообщает о тех территориях и народах, которые стали ему известны на пути из Бухары в Китай[69].

В 1310 г. появляется письмо перса - Рашид ад-Дина, закончившее его «Мировую историю». В этой книге можно было найти большое ко­личество информации о Китае[70].

Из европейцев, которые принесли в Европу достоверные сведения о Китае и сопредельных территориях, следует упомянуть Плано Кар- пини[71]. Полных рукописных копий латинского оригинала труда Карпини известно не менее пяти, и все они хранятся в Западной Европе. Об­щепризнанно лучшим переводом до сих пор считается перевод сочи­нения Карпини, сделанный с латинского текста А.И. Малеиным, кото­рый был издан вместе с его же переводом сочинения другого путеше­ственника - Рубрука[72]. Из всех европейских путешественников только Рубрук оставил достоверное описание Каракорума периода расцвета. Он собирал сведения о местах по его маршруту, которые сам не мог посетить. Считается, что именно Рубрук первым в Западной Европе в своем сочинении отождествил жителей Китая с «Серами», известными из трудов древних географов.

Изучению письменных источников на европейских языках посвя­щено много литературы. В.В. Малявин в «Книге путешествий» предос­тавляет информацию о наиболее знаменитых путешественниках, по­бывавших на Востоке и оставивших после себя письменные свиде­тельства о странах, где они побывали[73]. В книгу были собраны и ин­терпретированы многие источники, посвященные оценке китайского мира европейскими путешественниками. Например, он анализирует «Книгу о разнообразии мира» Марко Поло[74]. Помимо анализа свиде­тельств источников, автор повествует об исторических процессах, в ходе которых происходило знакомство Востока и Запада.

Фундаментальной работой, в которой поднимаются некоторые во­просы, касающиеся исследуемой проблемы, является монография Д.В. Дубровской «Миссия иезуитов в Китае»[75]. Также руководствуясь китайскими и западными источниками, автор и другие исследователи выделяют периоды контактов между Европой и Китаем: первый - раз­витие связей Европы с Китаем воплотили францисканцы и Марко По­ло, второй, начиная в XVI в., - период активных взаимодействий евро­пейцев с Китаем. Он связывается с открытием морского пути в Индию и Китай вокруг Африки[76].

Некоторые вопросы по этнокультурным контактам Китая в эпоху средневековья рассматриваются в работах А.М. Позднеева[77], А.А. Бокщанина[78], М.Ф. Чигринского[79], О.Л. Фишман[80] и др.

В зарубежной историографии одной из важнейших работ по исто­рии распространения христианства в Китае является монументальный труд Боба Уайла «Unfinished Encounter: cristianity of China», где про­сматривается эволюция связей между Европой и Китаем начиная с прихода в Китай несториан в период династии Тан и заканчивая дея­тельностью иезуитов[81].

2.2 Изучение антропологических и лингвистических данных для реконструкции этнокультурных контактов Китая с народами Центральной Азии

Вторую группу исследователей, которые в своих работах касаются проблемы контактов центрально- и восточноазиатского населения, составляют антропологи. Они рассматривают проблему формирова­ния современного населения на основе краниологических, одонтоло­гических, серологических и других данных. Традиционная китайская историография основывалась на тезисе, что китайцы всегда сущест­вовали на той территории, которая является основой их государства. Одним из первых китайских исследователей, который критично отнес­ся к традиционной трактовке этногенеза китайцев был Лян Цичао[82]. Рассматривая этническую специфику китайцев, он ставит три основ­ных вопроса: во-первых, являются ли китайцы аборигенами или же они пришли на занимаемые территории извне; во-вторых, возник ли китайский этнос из одного источника или он представляет смешение разнородных элементов; и, в-третьих, где сложилось ядро этнической общности китайцев. В результате своих исследований Лян Ци-чао пришел к выводу, что основа китайского этноса возникла в результате смешения различных племенных групп на территории Среднекитай­ской равнины от Хэнани на западе до Шаньдуна на востоке.

Китайский ученый Вэй Цзюй-сянь в своем исследовании, опубли­кованном в 1937 г., полагает, что в процессе формирования этнической общности китайцев существовали два компонента. Одно из них иньцы - южное, сформировавшееся в Сычуани. Второй компонент этногенеза китайцев - ся, сформировавшиеся в северо-западных рай­онах Китая, по своему физическому типу относились к кавказской расе.

В последующие десятилетия этногенез китайцев рассматривался как совокупность ряда исторических и антропологических проблем.

В расовых классификациях начала XX в. китайцы обычно вклю­чались в монголоидную группу и описывались вместе с народами Се­верной и Центральной Азии[83]. Схему антропологических вариантов Северного Китая дал С.М. Широкогоров[84].

Большой вклад в разработку теории расоведения, методологии и принципов использования антропологического материала как истори­ческого источника внес Г.Ф. Дебец - основатель нового направления в науке о человеке - палеоантропологии. Именно он высказал мысль

о  широком распространении среди карасукцев дальневосточных уз­колицых монголоидов, близких к антропологическим типам древних северных китайцев. Результатом многолетней работы был его труд «Палеоантропология СССР»[85].

Развитие взглядов по этому вопросу отечественных и зарубеж­ных антропологов подробно проанализировано Н.Н. Чебоксаровым[86]. Н.Н. Чебоксаров провел анализ антропологического состава совре­менных китайцев (ханьцев) и других народов Китая, а также соседних стран Азии, позволивший выделить монголоидные, австралоидные и европеоидные компоненты. Ему удалось проследить этапы расовой трансформации китайского населения во все периоды его истории. Известно, что большинство населения Восточной и северной части Центральной Азии относится к монголоидной расе. Однако монголо­идные расы так неоднородны и разнообразны, что на данный момент в антропологической науке предпочитают отказаться от старого тер­мина «монголоидная большая раса» и пользоваться термином «мон­голоидные расы». В работе «Основные принципы антропологических классификаций» Н.Н. Чебоксаров[87] предложил северных монголои­дов назвать континентальными (они представлены, например, сибир­скими народами), а южных и восточных - тихоокеанскими (они пред­ставлены, например, малайцами)[88]. Он считал, что формировании континентальных монголоидов участвовали европеоиды, а в форми­ровании тихоокеанских монголоидов - негроавстралоиды[89].

Отдельный вопрос для исследователей составляют лингвистиче­ские связи китайского языка с языками запада Евроазиатского конти­нента. Сходство отдельных слов древнекитайского языка с индоевро­пейскими корнями было отмечено еще в XIX в., но планомерный ака­демический поиск индоевропейских и древнекитайских языковых соот­ветствий начался в 60-х годах XX в. В 1967 г. Я. Уленброк опубликовал статью, в которой утверждал, что количество китайско-индоевро­пейских соответствий настолько велико, что наступила пора говорить

об  их языковом родстве[90], а народы культуры крашеной керамики го­ворили на индоевропейских языках и пришли на территорию совре­менной провинции Ганьсу с запада между 3000 и 2500 годами до н.э.[91] В 1969 г. теорию Я. Уленброка поддержали Т. Улвинг[92] и Л.С. Василь- ев[93]. Однако в целом взгляды Я. Уленброка не встретили одобрения лингвистов, работающих в области истории китайского языка. В науч­ном обосновании китайско-индоевропейского родства далее всех про­двинулся Э. Пулиблэнк. Он отметил, что современные исследователи древнейшего состояния индоевропейских языков реконструируют та­кой этап их развития, когда основные морфемы в этих языках были чисто слоговыми. В этой древнейшей односложной форме они уже могут быть сравнены с древнекитайскими словами[94].

Южная часть Восточной Азии населена народами, языки которых впервые были использованы в типологической классификации языков Терьеном де Лакуперье[95]. Классификация языков В. Шмидта также основывается на многих типологических критериях[96]. В. Шмидт выде­лял в ареале Восточной Азии китайско-тибетские языки, к которым он причислял также и енисейские, считая их крайними северными языка­ми этой группы.

Лексические параллели сами по себе, еще не могут быть доказа­тельством древнего родства, но они приобретают доказательную силу, если отражают единую культурно-историческую эпоху идентичную или очень сходную природную нишу, в которой складывалась культура и протекала историческая миграция соответствующих этносов. Напри­мер, исследования последних лет в области лингвистики, в частности работы Э. Вайды, доказывают наличие древних родственных связей между дене-индейцами и енисейцами. Впервые убедительно доказана действительно имевшая место миграция древнего населения из рай­онов Центральной Азии в Северную Америку[97].

Происхождение общей лексики в протоевропейском и древнеки­тайском языках, с точки зрения лингвистов, может быть объяснено через заимствование. По степени распространения заимствованных слов можно судить об относительной древности этих заимствований. По этому критерию установлено, что енисейская лексика входила в сино-тибетскую еще в период сино-тибетского единства. В этот же пе­риод происходило и проникновение протоевропейской лексики в сино- тибетскую. Когда ностратические заимствования встречаются только в китайском, и не встречаются в других сино-тибетских языках, это озна­чает, что они были заимствованы в более позднее время - после раз­рушения сино-тибетского языкового единства.

С.А. Старостин, один из отечественных ученых, развивавших по­ложения, выдвинутые создателем ностратического сравнительного языкознания В.М. Илличем-Свитычем, вдвоем с С.Л. Николаевым соз­дал реконструкцию северокавказской семьи (продолжая работу, нача­тую в свое время Н.С. Трубецким). Он открыл и обосновал сино- кавказскую генетическую общность, включающую в себя северо­кавказские, енисейские и сино-тибетские языки - вторую макросемью языков Евразии[98]. Эта теория была поддержана и развита рядом уче­ных[99]. Исследователи, предложившие и наиболее активно разрабаты­вавшие саму идею сино-кавказской языковой общности, предлагали локализовать ее в западных областях Передней Азии, возможно даже, в Анатолии[100]. После распада этой макросемьи, по их мнению, сино- тибетцы и кеты двинулись на восток. Ряд исследователей, основыва­ясь на анализе культурной лексики сино-кавказского языка и данных палеоботаники и археологии, считает напротив местом формирования сино-кавказской языковой общности Восточную Азию[101].

В вопросе об этнокультурном взаимодействии Китая с народами Центральной Азии в древности важной составляющей является тохар­ская проблема. Хотя мы непосредственно не касаемся вопросов, свя­занных с контактами народов на территории Синьцзяна, однако тохар­ский вопрос затрагивает большую часть населения территорий Цен­тральной Азии[102]. Исследования письменного тохарского наследия продолжаются в течение всего XX века и до сих пор. Во-первых, важно определить место тохарских языков в индоевропейской семье[103]. Во- вторых, исследуется вопрос о пути прихода этого индоевропейского народа в оазисы Синьцзяна[104]. В-третьих, особого внимания заслужи­вает вопрос об определении археологической культуры, которая могла бы являться демографической средой для развития и распростране­ния тохарских языков. Так, в 1963 г. Б.В. Горнунг связал носителей тохарских языков с абашевской культурой Среднего Поволжья. В за­падноевропейской литературе к рубежу веков сложилось представле­ние, что носителями тохарских языков было население афанасьевской и, возможно, андроновской культуры[105]. В 2000 г. Л.С. Клейн обосновал точку зрения о происхождении тохарских языков из движущихся на восток групп фатьяновско-балановской культуры, соединившейся с карасукской культурой[106]. Принимая во внимание материалы с середи­ны 1 тыс. до н.э., происходящие из Синьцзяна и Центральной Азии, исследователи говорят о наличии раннего движения населения с вос­тока на запад[107]. Однако в самом археологическом материале призна­ков, указывающих на использование индоевропейской речи в тех или иных культурах, выявить невозможно при современном состоянии раз­работки этнокультурной проблематики[108]. Но исследования, проведен­ные в последние десятилетия в самом Синьцзяне, показывают, что скифо-сакский компонент в местных культурах в конце бронзового и начале железного веков проявляется с наибольшей интенсивностью[109].

На данный момент является очевидным, что синьцзянский комплекс в 1 тыс. до н.э. - 1 тыс. н.э. не был гомогенным. Но для того, чтобы ска­зать с уверенностью, какие именно компоненты культуры доисториче­ских археологических комплексов должны соответствовать этнокуль­турной специфике популяции, говорящей на тохарских языках, в на­стоящий момент не хватает данных.

2.3 Публикация, интерпретация и исследование археологических материалов этнокультурных контактов Китая с народами Центральной Азии до открытия Шелкового пути

Исследование археологических источников сложения древней культуры Китая было начато в конце XIX в. На то время основная часть археологических артефактов была результатом случайных на­ходок или раскопок незначительного количества памятников в основ­ном в Северной Хэнани (в окрестностях современного г. Аньян и Инь- сюя - иньского городища). Уже в этот первоначальный период ученым стало очевидно, что существовали тесные контакты между Централь- ноазиатстким регионом и Китаем. С.М. Георгиевский и Терьен де Ляку- перье, например, связывали истоки древней культуры Китая с какими- то древними сакскими элементами[110].

Научные археологические исследования в Китае фактически на­чинаются в 20-х годах XX в.[111]. С этого времени вопрос о тесных этно­культурных контактах Китая с культурами народов Запада стал актив­но обсуждаться в научном сообществе. К 60-м годам результаты ис­следований, относящиеся к древнейшим периодам истории Китая и Маньчжурии до эпохи Хань, были собраны Чжень Де-кунем[112]. Иссле­дования по археологии Китая от древности до эпохи Инь наиболее планомерно велись в Аньяне, Чжэнчжоу, Фэнси. На данный момент наиболее разработана археология Синьцзяна, Сычуани, Цинхая и Ганьсу.

Изучение кочевнических культур Восточного Туркестана учеными России и других европейских стран началось в XIX в. Одним из первых путешествие в Кашгар в 1858 г. удалось совершить известному казах­скому ученому Ч.Ч. Валиханову. В 1870-1890-х годах в Восточном Тур­кестане побывали экспедиции Н.М. Пржевальского, Г.Н. Потанина, Г.Е. Грумм-Гржимайло и др.

Наиболее существенные результаты в собственно археологиче­ском исследовании региона были достигнуты российскими и европей­скими учеными в конце XIX - первой трети XX в. В 1890-1891 гг. путе­шествие по Памиру, Тянь-Шаню и сопредельным областям совершил выдающийся шведский исследователь Свен Гедин. В дальнейшем, в 1893-1897, 1899-1902, 1906-1907 и 1927-1935 гг. он выступил органи­затором еще четырех экспедиций в Центральную Азию, включая Синьцзян и Тибет, в которых и сам принимал активное участие, внеся тем самым значительный вклад в развитие китайской археологии. Коллекции, собранные С. Гедином, были выставлены в крупнейших музеях Европы и привлекли к себе всеобщее внимание. Он опублико­вал несколько книг, переведенных на многие европейские языки, в том числе на русский. Все это способствовало активизации исследований синьцзянских древностей.

В 1898 г. в Восточном Туркестане работала экспедиция Д.А. Клеменца - первая специально снаряженная и направленная Им­ператорской Академией наук археологическая экспедиция в этом рай­оне. Д.А. Клеменц обследовал в Турфанском оазисе памятники Яр- Хото, Безеклик, Туюк-Мазар и некоторые другие, собрал ценные мате­риалы, зафиксировал рунические надписи в пещерах.

Большую коллекцию археологических находок собрал консул Рос­сии в Кашгаре Н.Ф. Петровский. Изучением древних памятников Синь­цзяна занимался и другой русский дипломат, консул в Урумчи

Н.Н. Коротков. Собранные ими материалы обрабатывались ведущими учеными того времени (например, академиком С.Ф. Ольденбургом).

С 1900 г. начал свои многолетние исследования в Восточном Тур­кестане А. Стейн[113]. В 1900-1901, 1906-1908, 1913-1915 гг. он совер­шил три большие экспедиции в пределы Синьцзяна и собрал археоло­гический материал.

Еще в 1902 г. в Восточном Туркестане начала работать Герман­ская археологическая экспедиция под руководством А. Г рюнведеля, а затем А. фон Ле Кока. В результате ее деятельности собраны мате­риалы по настенной живописи и средневековым рукописям. А. Грюн- ведель опубликовал древности из памятников Турфанского оази- са.А. фон Ле Кок издал серию монографий по фрескам Восточного Туркестана, опубликовал собранные манускрипты и археологические находки.

Также в начале XX в. в Восточном Туркестане работали японская экспедиция К. Отани и французская - П. Пельо.

Результаты академических экспедиций конца XIX - первой трети XX в. позволили поставить вопрос о взаимосвязях кочевых и оазисных культур Восточного Туркестана, о влиянии на них Китая, о существо­вавших между ними торговых и культурных контактах, о религиозных воззрениях кочевников; даже реконструировать (благодаря настенной живописи) внешний облик представителей отдельных племен.

К сожалению, большая часть находок происходила из сборов на поверхности или приобреталась у местных жителей, а проводившиеся раскопки не всегда строго документировались. Поэтому для характе­ристики культур древних и средневековых кочевников Восточного Тур­кестана было необходимо проведение новых археологических иссле­дований и сопоставление полученных находок с письменными источ­никами. Среди археологических памятников были выделены отдель­ные кочевнические элементы, связанные, прежде всего, с ранними - скифским и хуннским - этапами. Для более поздних периодов созданы обобщающие работы, основанные большей частью на письменных и эпиграфических источниках.

В 1902 г. на XIII конгрессе ориенталистов было окончательно оформлено создание Международного союза для изучения Централь­ной и Восточной Азии, во главе которого встали члены российского национального комитета академики В.В. Радлов и С.Ф. Ольденбург[114]. В 1906-1908 гг. путешествие в Восточный Туркестан совершил пол­ковник Генерального штаба российской армии, впоследствии ставший фельдмаршалом, регентом и президентом Финляндии, К.Г.Э. Маннергейм.

Самые крупномасштабные археологические исследования древ­ностей Восточного Туркестана проведены экспедициями Император­ской Академии наук в 1909-1910 и 1914-1915 гг., которые возглавлял С.Ф. Ольденбург. Им были проведены обследования в районе Кашгара и Шикшина. Завершением этого периода в истории изучения древно­стей Восточного Туркестана можно считать Центральноазиатскую экс­педицию Н.К. Рериха.

В результате работ, проводившихся учеными разных стран в те­чение нескольких десятилетий с конца XIX до первой трети XX в., соб­ран обширный археологический материал, который был частично об­работан, осмыслен и введен в научный оборот.

Исследование археологического материала с территории Цен­тральной Азии, сопоставление скифских, центральноазиатских и ки­тайских «художественных форм» также привело ученых к выводу, что памятники на всей этой огромной территории тесно связаны между собой и имеют общее происхождение[115].

Накопленный обширный материал позволил исследователям сде­лать обобщения межцивилизационного уровня. Для древнейших пе­риодов истории наиболее показательными являются предметы мате­риальной культуры, связанные с бытом, поскольку они отражают про­цесс заимствования и адаптации новых технических элементов в ме­стной традиции.

Контакты между населением Восточной и Центральной Азии на­блюдаются уже с эпохи палеолита. Нижнепалеолитические культуры

Китая стали активно исследоваться начиная с 40-х годов XX в. В фун­даментальной работе «О возникновении локальных различий в куль­туре палеолитического периода», опубликованной в 1951 г.[116],

С.Н. Замятнин выделил три области развития позднепалеолитической культуры - европейскую приледниковую, средиземноморско­африканскую и сибирско-китайскую, положив начало сравнительному анализу древнейших культур этих регионов.

В 1960-1980-е годы в археологии палеолита преобладал локаль­но-культурный подход в объяснении вариаций инвентаря отдельных памятников каменного века. Были выделены многочисленные культу­ры (локальные группировки), основанные главным образом на типоло­гии и статистике наборов артефактов и реже на стилистике их оформ­ления. Однако археологические исследования на территории Евразии показывают единство палеолитических культур этого региона. Не ис­ключая локальности и специфики отдельных элементов, их следует рассматривать, тем не менее, в плоскости взаимосвязей и взаимо­влияний.

В 20-х годах XX в. начинается последовательное и систематиче­ское изучение неолитических культур Восточной и Центральной Азии. Раскопки неолитических памятников были предприняты Ю.Г. Андерсо­ном в провинции Ганьсу. Находки Ю.Г. Андерсона, обнаружившего в начале XX в. в бассейне Хуанхэ крашеную керамику, напоминающую аналогичные неолитические памятники запада Евразии, возбудили интерес к поискам прародины китайцев далеко за пределами совре­менного Китая. Ю.Г. Андерсон, обобщая результаты своих исследова­ний, выдвинул теорию о том, что «протокитайцы» - создатели культу­ры крашеной керамики - были мигрантами с Запада. Первоначально они, продвигаясь в восточном направлении, достигли Ганьсу, а затем проникли на территорию Хэнани[117]. Б. Карлгрен предложил несколько иную интерпретацию фактов, полученных Ю.Г. Андерсоном: «протоки­тайцы» обитали в бассейне Хуайхэ еще в донеолитическое время, а впоследствии туда переселились и смешались с «протокитайцами» другие племена, принесшие с собой культуру крашеной керамики. В оценке и интерпретации Ю.Г. Андерсоном неолитической крашеной керамики Китая важным является то, что он первым обратил внимание на сходство яншаоской росписи с орнаментацией керамики из Анау, Суз и Триполья[118]. В этой связи он выдвинул гипотезу о том, что куль­тура крашеной керамики была привнесена в Китай извне, с запада. Следует, однако, сказать, что с течением времени (на протяжении двух десятилетий) взгляды Ю.Г. Андерсона на данную проблему эволюцио­нировали вплоть до полного отхода от прежней точки зрения. Так, в работе 1923 г. «Ранняя китайская культура» он выдвигал предположе­ния о заимствованном характере ганьсуской и хэнаньской крашеной керамики и о том, что тысячи километров, отделяющие Ганьсу и Хэ­нань от Анау, Суз и Триполья, не могли служить непреодолимой пре­градой[119], а в 1934 г. утверждал, что крашеная керамика проникла в Китай уже «в законченном виде», и ученые стоят «в начале большого периода исследований, когда все свидетельствует о том, что Цен­тральная Азия была "землей обетованной", откуда в Китай проникла крашеная керамика»[120]. Позже Ю.Г. Андерсон пересмотрел свои преж­ние взгляды[121]. Причиной этого, по его собственным словам, было то, что, когда он писал первые работы по этой проблеме, ему было из­вестно лишь хэнаньское яншао. Новые данные давали совершенно иную картину: во-первых, крашеная керамика, не имеющая, по мнению Ю.Г. Андерсона, ничего общего с яншаоской, была обнаружена в Синьцзяне; во-вторых, он пришел к выводу, что «наиболее близкие соответствия с западом встречаются не в яншао, а в мачане», а «по­разительные совпадения между росписью Триполья и мачана не нуж­даются в комментариях»; в-третьих, мачанская роспись, по Ю.Г. Ан­дерсону, обнаруживает сходство не только с трипольской, но и с синь- цзянской[122].

Все это позволило Ю.Г. Андерсону предложить иную концепцию: крашеная керамика в Китае автохтонна. Вместо предполагавшегося ранее импорта с Запада имело место взаимовлияние ближне- и даль­невосточного региональных комплексов крашеной керамики. Причем Ю.Г. Андерсон вполне допускал, что в ряде случаев не Восток, а, на­против, Запад был подвержен влиянию, что отразилось в «орнаменте смерти», автохтонном для Китая, но известном также как в Анау, Триполье, так и в Скандинавии (эта мысль была подсказана ему Б.Л. Бо­гаевским, работавшим в Стокгольме с китайскими коллекциями)[123].

В итоге Ю.Г. Андерсон пришел к выводу, что «нет никаких следов, указывающих на то, что какая-либо другая раса принимала участие в изготовлении хэнаньской и ганьсуньской керамики в период яншао»; «все говорит о том, что китайцы были гончарами с самого начала по­явления культуры яншао»; «никоим образом не будет преувеличением допустить, что дальневосточные провинции расписной керамики обра­зуют культурный комплекс столь же многообразный и обширный, как и ближневосточный»[124]. Высказанные им идеи и собранная им богатая коллекция яншаоской керамики послужили отправной точкой для мно­гих исследователей.

Л.С. Васильев реконструирует предысторию формирования в бас­сейне Хуанхэ культры яншао, считая, что на рубеже 4-3 тыс. до н.э. из Ирана в Центральную Азию шла интенсивная инфильтрация земле­дельцев, в результате чего на этих территориях возникли перемеще­ния масс земледельческого населения. Вследствие перемещений но­сителей культуры расписной керамики Центральной Азии одна из пле­менных групп, где-то в районе современного Синьцзяна, вступила в контакт с местными доземледельческими монголоидными племенами, населявшими тогда Северный Китай, Монголию и ряд смежных рай­онов Азии[125]. Позднее Л.С. Васильев отказался от поисков черт прямо­го сходства между яншао и анау[126]. Однако он придерживался тезиса о том, что центром первоначального формирования культуры яншао была территория Ганьсу[127].

Таким образом, одна из наиболее важных проблем, которая могла бы помочь ответить на вопрос о возможных влияниях и определить приоритетную роль Запада или Востока в древних контактах - это во­прос о поиске прототипов изображенных на яншаоской керамике ор­наментов и дешифровке семантики росписи. В китайской научной ли­тературе нет ни одного исследования, посвященного этому вопросу. Но если в последнее время все большее число китайских археологов, так или иначе, затрагивают эту проблему, то раньше внимание к ней было незначительно[128]. Большинство китайских археологов[129] подчер­кивает непрерывную преемственность ганьсуньского орнамента, ре­шительно отвергают теорию западных влияний[130].

Однако это мнение не совпадает с выводами европейских и оте­чественных исследователей. Уже к концу 1920-х гг. высказанная впер­вые Ю.Г. Андерсоном идея о возможном западном происхождении яншао (или мощном западном влиянии на него) стала очень популяр­ной у историков. На этих позициях стояли О. Менгин, Г. Шмидт, О. Франке[131]. В 1930-е гг. и в последующие десятилетия этой концеп­ции придерживались Л. Бахофер, Ч. Бишоп, Ч. Фитцджеральд, Э. Вернер, Ф. Бергман, Р. Груссэ, М. Лер, А. Салмони и др.[132] Из ар­хеологов точку зрения о сходстве яншаоской росписи с трипольской и анауской первым поддержал шведский археолог Т. Арне. В 1925 г., через два года после того, как Ю.Г. Андерсон высказал эту идею, вы­шло в свет его исследование, где он попытался рассмотреть китай­скую неолитическую керамику в еще более широком контексте, вклю­чив в него также Японию и Индию. Сопоставляя китайский и японский неолитические орнаменты, Т. Арне пришел к выводу, что «вероятно, не будет слишком смелым предположение, что первобытная распис­ная японская керамика была импортирована из Китая или, по крайней мере, скопирована с китайской»[133]. Сравнение росписи яншаоской ке­рамики с ее западными аналогам дает, по мнению Т. Арне, право ут­верждать, что «связь между Китаем и юго-востоком Европы существо­вала с самого начала неолитической эпохи, хотя все связующие этапы и неизвестны»[134].

Обосновывая тезис о западных корнях китайского неолита, ни Ю.Г. Андерсон, ни его последователи не подкрепляли свои доводы сравнительным анализом семантики орнамента. Их предположения строились на основе исключительно внешнего, визуального сопостав­ления росписей, что само по себе не может служить строгим доказа­тельством. Впоследствии одно из направлений исследования древней керамики Китая ориентировалось на содержательную сторону яншао- ской росписи. Кроме уже называвшихся Ю.Г. Андерсона и Б. Карлгре- на[135] в числе наиболее заметных его представителей на первом этапе исследования следует упомянуть X. Рид. Ей принадлежит большая статья о символике погребальной керамики, где она сравнивает мно­гочисленные западные образцы с китайскими и предлагает свои объ­яснения их семантики[136]. По мнению X. Рид, «орнамент смерти» можно обнаружить не только на изделиях из Ганьсу, но и на большом числе керамических сосудов эпохи неолита из Северной, Западной, Цен­тральной и Южной Европы. Анализ этнографических источников при­вел ее к выводу о том, что узор типа death pattern использовался в целях апотропеической магии (для отвращения зла, против «дурного глаза» и т.п.) и тесно связан с культом мертвых. Последней проблеме посвящена специальная работа X. Рид[137], в которой она прослеживает китайско-европейские параллели в ритуалах, связанных с плодороди­ем и почитанием предков.

К семантике китайского энеолитического орнамента обращалась шведская исследовательница М. Билин-Альтин. В одной из своих ра­бот она посвятила его семантике небольшой раздел[138]. Изображения змей, похожие на аналогичные из Суз, по ее мнению, связаны с «пер­вобытным культом плодородия»; «плодородие в широком смысле» символизируют и треугольники; зигзаги обозначают молнию и плодо­носящий дождь; волнистые линии - воду; каури - сексуальный символ; более сложные узоры, такие, как меандр, опять-таки изображают пото­ки низливающегося дождя.

Характерной особенностью, присущей дешифровкам К. Хентце, является стремление к широким обобщениям историко-культурного плана. Он без колебаний говорит не просто о сходстве, но о безуслов­ном, на его взгляд, генетическом родстве яншаоских росписей и изо­бразительного искусства самых разных народов, культур и континен­тов - от древних цивилизаций Ближнего Востока до Южной Америки.

К. Хентце ставит яншаоские, иньские и чжоуские изображения в один ряд с ближневосточными, юго-восточноазиатскими, центральноамери­канскими, приписывая им одинаковую семантику и общее происхожде­ние. По его убеждению, не подлежит сомнению, например, тот факт, что «древнеамериканские культуры оплодотворялись из Азии»[139]. Ана­логии между древнекитайской и американскими культурами проводи­лись и до К. Хентце, но при этом они подкреплялись более или менее вескими наблюдениями и не носили безапелляционного характера (Э. Эркес, например, не настаивал на генетическом родстве[140]).

Применительно к яншаоскому орнаменту К. Хентце высказывал мнение о том, что, судя по его семантике, яншао нельзя отождествлять с тибетскими или тюркскими пограничными народностями. «Орнамен­тация яншао так же связана с земледелием, календарем и астральным культом, как и роспись керамики из Элама, Суз I и Суз II»[141]. Отдель­ные яншаоские сюжеты прямо выводятся им с Ближнего Востока и объясняются с помощью шумерских мифов[142].

Как одного из идейных последователей К. Хентце можно назвать немецкую исследовательницу Н. Науманн. В своих исходных посылках она фактически копирует взгляды бельгийского синолога. Специально не занимаясь семантикой яншао, Н. Науманн вместе с тем широко привлекает яншаоские образцы в качестве аналогий при интерпрета­ции искусства японской неолитической культуры дзёмон. В своем по­нимании смысла яншаоских изображений она повторяет К. Хентце. Отметив поразительные, на ее взгляд, совпадения в образцах древне­го искусства дзёмона, яншао, Центральной Америки, Ирана, Ближнего Востока, Крита и Греции, Н. Науманн пришла к выводу, что «предпола­гать их самостоятельное возникновение было бы абсурдно». Истоки она, как и К. Хентце, предлагает искать в Месопотамии, откуда «с за­пада на восток и распространялись названные религиозные идеи и связанная с ними символика»[143].

Важным исследованием семантики яншаоской орнаментации ста­ла книга А. Буллинг[144]. От предшествующих работ она отличается не только большей полнотой и широким охватом материала, но и стрем­лением подвести под интерпретацию образов неолитического искусст­ва теоретическую базу, т.е. выработать метод исследования. Рассмот­рев семантику яншаоской орнаментации, А. Буллинг присоединилась к тем, кто выводил корни китайского неолита с Запада. По ее убежде­нию, связи между Дальним Востоком и Западом должны были сущест­вовать еще в доисторическую эпоху. Это, как она полагает, подтвер­ждается концептуальной общностью доисторических культур Востока и Запада, проявившейся, в частности, в содержании неолитической рос­писи. Яншаоские узоры, по мнению А. Буллинг, - «символы универ­сальной религиозной концепции, медленно распространявшейся из своего центра в Западной Азии на дальние окраины древнего мира»[145]. Однако в настоящее время отождествления А. Буллинг не имеют дока­зательной силы, поскольку базируются лишь на внешнем подобии.

Из западных авторов XX в. больше никто к семантике яншаоской росписи специально не обращался. Отдельные замечания или оценки можно встретить в обобщающих работах по китайской археологии[146] или в публикациях, в какой-то степени затрагивающих эту проблему[147].

Одним из первых российских исследователей культурных контак­тов в период неолита был Б.Л. Богаевский[148]. Его работа была написа­на после общения с Ю.Г. Андерсоном на основе изучения его коллек­ций китайской неолитической керамики. В течение сорока лет после появления публикации Б.Л. Богаевского никто из отечественных исто­риков яншаоским орнаментом не занимался. В качестве исключения можно упомянуть статью Ю.В. Бунакова, где автор попытался сравнить некоторые древнекитайские пиктограммы с изображениями на неоли­тической керамике, ограничившись при этом лишь сообщением о внешнем сходстве знаков[149]. Кроме этого, В.С. Киселев в 1960 г. отме­тил «поразительные совпадения» между орнаментацией яншао и рос­писями Анау и Убайда[150]. Л.С. Васильев также внес вклад в выяснение смысла изображений древнейшего китайского искусства. В моногра­фии, посвященной генезису древнекитайской цивилизации, он отвел этой проблеме специальный раздел[151]. В своих оценках Л.С. Васильев широко опирался на предшественников - Ю.Г. Андерсона, Б.Л. Богаевского, К. Хентце, А. Буллинг, а также использовал выводы Б.А. Рыбакова, сделанные на основе анализа орнаментации триполь­ской керамики.

Семантике яншаоских изображений посвящены две работы Т.И. Кашиной, представляющие собой суммарное изложение взглядов А. Буллинг, Ю.Г. Андерсона, X. Рид, Б. Карлгрена, Б.Л. Богаевского и соответственно разделяющие все достоинства и недостатки их концепций[152].

Пробуждение интереса к данной проблематике в России происхо­дит в 1980-х годах, когда была опубликована статья П.М. Кожина[153].

Работа носла обобщающий характер и ставила целью выработать ме­тодологию и методику структурного аспекта анализа неолитического орнамента. П.М. Кожин попытался продемонстрировать новый, осно­ванный на строго объективных критериях подход к проблеме типоло­гической и генетической классификации яншаоских росписей.

В отечественной литературе появился целый ряд оригинальных и содержательных работ, в центре внимания которых - интерпретация древних изображений[154]. А в книге Я.А. Шера предпринята попытка обосновать главные принципы семантических истолкований[155].

Одновременно с археологическими раскопками памятников неоли­тических культур на территории Китая начинаются исследования и на территории Центральной Азии. Однако они касаются, прежде всего, культур бронзового века. В 1897 г. Н.М. Ядринцев в статье «О следах азиатской культуры и южнорусских и скифских древностях» и П. Рей- неке в работе «О некоторых связях древних китайцев с народами ски­фо-сибирского круга» в «Журнале этнологии» независимо друг от дру­га предприняли первую попытку классификации скифо-сибирских на- ходок[156]. Работы этих ученых затронули проблему, которая в даль­нейшем обрела большое значение для истории искусства кочевых на­родов Евразии.

Вопросы, когда и благодаря кому появилось скифо-сибирское ис­кусство, являются одними из наиболее сложных в отечественной и зарубежной историографии. Еще в конце XIX в. некоторые исследова­тели обратили внимание на стилевые закономерности и даже сходство между минусинскими и северокитайскими (ордосскими) бронзами[157].

С.А. Теплоухов и Э.Х Минз одними из первых связали группу предме­тов скифо-сибирского звериного стиля с «карасукской культурой» X­VIII вв. до н.э и Северным Китаем, усматривая в этом сходстве генети­ческую связь[158]. С.В. Киселев считал, что карасукская культура из Ань- яна (XV-XIV вв. до н.э.) через Суйюань (XIV-XIII вв. до н.э.) проникла на Енисей, где в VII в. до н.э. на ее основе сложилась тагарская куль­тура и скифо-тагарское искусство[159]. Обилие источников послужило основой для создания различных гипотез происхождения культуры. Они были проанализированы Э.Б. Вадецкой[160].

Иньская традиция стилевых изображений в Центральной Азии су­щественно отличается от карасукской. Эти отличия впервые выделил Б. Карлгрен в середине XX в.[161] М.Н. Погребова и Н.Л. Членова связы­вают эту традицию с металлургией Среднего и Ближнего Востока[162], М.И. Ростовцев относит эти орнаментальные традиции к вавилоно­ассирийскому искусству[163], ряд отечественных и зарубежных ученых считают, что своим происхождением они обязаны комплексу, локали­зованному где-то в Центральной Азии. Подробно этот вопрос был рас­смотрен Л.С. Васильевым[164].

В 1929 г. Ю.Г. Андерсон, рассматривая в своей работе древние художественные изделия, происходящие с территории Северного Ки­тая, назвал их «суйюаньскими бронзами» (по названию провинции в Китае)[165]. В 1930 г. Э.Х. Минз предложил название «ордосские брон­зы»[166]. Проблемы хронологии и культурной принадлежности ордосских бронз многократно поднимались в работах исследователей[167].

В 1962 г. С.И. Руденко была опубликована монография «Культура хуннов и Ноинулинские курганы», в которой он проделал сопостави­тельный анализ художественных изделий хуннских памятников Забай­калья, Ноин-Улы, Сибирской коллекции Петра I, алтайских курганов скифо-сарматского времени и наиболее характерных ордосских пред­метов из других памятников[168]. А.В. Давыдова проводила археологиче­ские исследования в Дерестуйском могильнике и пришла к выводу о возможности выделения хуннского пласта среди многих сибирских художественных бронз, выполненных в «зверином стиле»[169]. М.И. Артамонов в книге «Сокровища саков», вышедшей в 1973 году, анализируя стилистические особенности забайкальских, монгольских и ордосских находок, определил их как «огрубевшие реплики ранее соз­данных образцов, хорошо известных в скифо-сибирском искусстве»[170]. П.Б. Коновалов исследовал проблемы, касающиеся искусства хунну, в Забайкалье[171].

Начиная с 1970-х годов С.С. Миняевым проводились специальные исследования в области изучения бронзолитейного производства у хунну[172]. Проблемы хронологии и культурной принадлежности ордос- ских бронз многократно поднимались в работах исследователей. Под­робно этот вопрос был рассмотрен в статье Е.С. Богданова и Д.О. Кузнецова[173]. Из зарубежных исследователей второй половины XX в. наиболее интересны для нашей темы работы Э. Банкер[174], пред­положившей существование ряда региональных культур с самостоя­тельными художественными и металлургическими традициями, кото­рые могли быть взаимосвязаны между собой и иметь общие черты, но не обязательно должны быть идентифицированы с хунну[175].

Значительный вклад в изучение археологических материалов с территории Древнего Китая, а также по аналогиям древних артефактов в памятниках Центральной Азии внесли китайские, японские[176] и евро­пейские исследователи. Первоначально западные ученые уделяли внимание отдельным разделам культуры кочевых народов Севера, в частности «звериному стилю» в искусстве, предметам вооружения. Проблемой «китайско-сибирских» бронз на первоначальном этапе за­нимались П. Райнеке, Э. Минз, А. Тальгрен, М. Ростовцев, А. Сальмони. Ведущая роль в области исследования древнекитайских и ордос- ских бронзовых изделий долгое время принадлежала шведским восто­коведам - Б. Карлгрену, О. Карлбеку и О. Йенсу. Ю.Г. Андерсон опуб­ликовал несколько специфических бронзовых изделий, которые позво­лили выделить самостоятельную провинцию «звериного стиля» на территории Китая - суйюаньскую. Сравнивая эти материалы с изде­лиями других районов, Ю.Г. Андерсон показал значительную культур­ную роль степных обитателей Евразии[177]. Позже он предложил назвать эту провинцию ордосской[178]. Он сравнил находки из зоны Ордоса с коллекциями Минусинского музея и отметил их сходные черты. В ко­нечном счете он пришел к выводу, что часть их принадлежала сюнну[179] ханьского и доханьского времени[180]. Как стало известно позднее, в «ордосской коллекции» были представлены изделия не только сюнну, но и дунху и иных культурных традиций. Но в целом публикации Ю.Г. Андерсона сохраняют свою ценность до сих пор при реконструк­ции этнокультурных процессов в степной зоне Центральной и Север­ной Азии.

Б. Карлгрен основное внимание уделял бронзам Центральной равнины[181]. При изучении этих находок он проанализировал надписи и орнаменты и предложил новую периодизацию бронзовых изделий.

Начиная с конца 1930-х годов в различных изданиях стали появ­ляться статьи М. Лера, посвященные бронзовым изделиям древнего Китая. Он отмечал значительную степень общности между сибирскими и сюйюаньскими находками и проследил их влияние на оружие собст­венно Китая[182]. Выяснилось, что в происхождении и развитии многих китайских форм оружия значительную роль сыграли северные и за­падные влияния - вплоть до Поволжья, Ирана и Месопотамии. Осо­бенно большое значение, по мнению М. Лёра, имели культуры бронзо­вого века Сибири[183].

Среди работ 1950-х годов интерес представляет большая статья К. Йеттмара[184]. В ней подчеркивалась идея этнической неоднородно­сти носителей ордосских бронз. Прослеживая на конкретных категори­ях изделий параллели между Минусинской котловиной и Ордосом, К. Йеттмар отмечал также роль их контактов с китайскими культурами191.

Значительное внимание уделено археологии Китая У. Уотсоном. Его монография «Культурные границы в древней Восточной Азии» посвящена анализу материалов, связанных с проблемой евразийских контактов в древности[185]. Привлекая большой объем накопленных данных, автор доказывал существование широкой контактной зоны, которая проходила через степные районы Евразии. Диффузия здесь осуществлялась в обоих направлениях - как с запада на восток, так и с востока на запад, но большинство новшеств возникало под влиянием высокоразвитых цивилизаций соседних регионов.

Говоря о проблеме идентификации древних памятников североки­тайских кочевников, Э. Банкер[186] предположила существование ряда региональных культур с самостоятельными художественными и ме­таллургическими традициями, которые могли быть взаимосвязаны между собой и иметь общие черты, а репертуар образов может указы­вать на этническую или политическую близость с Саяно-Алтаем, а также, возможно, на общую систему верований[187].

Следует упомянуть также работы Н. Барнарда, Д. Гудрича, М. фон Деваль, Д. Кейтли, Дж. Тристман, В. Чейза, посвященные раз­личным аспектам изучения бронзового века Китая. Кроме того, за по­следнее десятилетие на Западе опубликовано множество книг под многозначительными названиями «Древний Китай» или «Древние ки­тайцы», но в основном они, как правило, популярно излагают извест­ные факты и не вносят каких-либо новых идей в изучение китайско- центральноазиатских контактов.

Поскольку предметы быта и военное снаряжение (в отличие от ар­тефактов, связанных с духовно-ритуальной жизнью) довольно четко отражают процессы взаимовлияния культур даже в незначительных временных рамках, то основные обобщающие выводы о контактах ученые делают, рассматривая, прежде всего эти комплексы находок. Именно этот аспект материальной культуры лег в основу исследова­ний советских и российских ученых.

Первые публикации отечественных ученых, в которых прямо или косвенно затрагивались проблемы контактов, касались, прежде всего, находок в Центральной Азии. Впервые вопрос о влиянии азиатской культуры на древности Запада поставил в конце XIX в. Н.М. Ядринцев. В начале XX в. в столь же общем плане о некотором воздействии древнекитайской цивилизации на сибирскую бронзовую культуру упо­минал В.А. Городцов[188]. О культурных параллелях бронзового века Китая и Минусинской котловины писал и С.А. Теплоухов[189]. Однако разработка проблемы контактов Китая с народами северной части Центральной Азии на современном уровне была начата С.В. Киселевым[190]. Еще в 1930-е годы он пришел к мысли о том, что характерные для карасукских памятников предметы помимо Минусинского края рас­пространены также на восток до Нерчинска, найдены в Монголии и Ордосе. Они чрезвычайно близки к монетным ножам чжоуского Китая. Он считал, что возможно их южное, сравнительно с Енисеем, первона­чальное распространение. Эти идеи получили затем дальнейшее раз­витие, подкрепляясь большим по объему археологическим материа­лом многолетних раскопок в Хакасии и на Алтае. Наиболее полно С.В. Киселев изложил свои взгляды в монографии «Древняя история Южной Сибири»[191]. Он считал, что многие предметы вооружения и украшения были принесены в Минусинскую котловину племенами, ко­торые населяли север Китая, а они, в свою очередь, начали произво­дить эти изделия под влиянием шан-иньских и чжоуских образцов. Проникновение северокитайских переселенцев с суйюаньскими брон­зами на Енисей С.В. Киселев относил к концу династии Шан.

Такой подход к вопросу происхождения сибирских культур вызвал серьезную критику ученых того времени. М.П. Грязнов, например, счи­тал, что хотя некоторые формы изделий заимствовались с юго-востока от племен Монголии или создавались совместно с ними в процессе культурного общения, но роль Китая в этих контактах сильно преуве­личена. Особую критику вызвало утверждение С.В. Киселева об уча­стии элементов культуры Древнего Китая в сложении карасукской культуры на Енисее[192]. Отвечая на критику, С.В. Киселев не только не согласился с замечаниями М.П. Грязнова, но и заявил, что восточно­азиатская генетическая линия «...вообще гораздо более сильна, чем мы считали»[193]. Он снова повторил свою мысль о культурах района Ордоса и провинции Жэхэ, что именно они оказали заметное влияние на развитие культур бронзового века Монголии, Забайкалья и Южной Сибири[194]. В последующие годы он продолжал разрабатывать свои взгляды о воздействии культур бронзы Китая на обширные территории Сибири и Восточной Европы (для доказательства использовались ре­зультаты анализа распространения бронзовых кельтов). В то же время он отмечал внезапное появление высокоразвитой бронзовой индуст­рии в Китае и предполагал, что истоки ее следует искать на террито­рии Центральной Азии[195]. По мнению С.В. Киселева, обоюдные контак­ты продолжались в западночжоуское время и в период Чуньцю. Одна­ко для той эпохи он, прежде всего, отметил оригинальное развитие собственно китайских форм.

Исследования С.В. Киселева, хотя и касаются в основном периода Шан-Инь, полезны также и для изучения культур других исторических периодов. Постановка вопроса о необходимости использования китай­ских древностей для датирования центральноазиатских и сибирских культур оказалась правомерной и перспективной при дальнейших ис­следованиях.

Основные идеи С.В. Киселева получили позже развитие в работах его учеников В.В. Волкова и Э.А. Новгородовой. В.В. Волков считал, что количество и разнообразие форм изделий карасукского типа в Ор- досе, Забайкалье, Монголии позволяет предполагать, что движение и проникновение новых форм шло с юга на север, из центральноазиат­ских степей в Сибирь[196]. Он широко использовал материалы по цен­тральноазиатскому и отчасти древнекитайскому оружию для датировки оленных камней Монголии[197]. Э.А. Новгородова, посвятившая карасук- ской проблеме специальное исследование, считает, что именно среди центральноазиатских народов следует искать предков карасукских племен. Она отметила их большое влияние на металлургию собствен­но Китая[198].

Иной точки зрения придерживалась Н.Л. Членова[199]. В рамках сво­ей глобальной концепции развития бронзового века Евразии в конце 2 - начале 1 тыс. до н.э. она изучила элементы сходства ордосских и китайских бронз с бронзами западных культур. Н.Л. Членова детально разработала западную хронологическую шкалу для датировки находок на территории Сибири. В итоге возникла парадоксальная ситуация: параллели сибирских культур, установленные в свое время на основе сравнения с китайскими комплексами[200], остались прежними, тогда как возраст самих этих комплексов в значительной степени удревнился.

Большое внимание китайской археологии уделял А.П. Окладников. Он, в частности, писал о значительной роли Забайкалья в становлении и развитии культур бронзы степного Востока, которые оказывали зна­чительное влияние и на Китай[201]. Исследуя некоторые предметы кара- сукской культуры в совместной с Р.С. Васильевским книге он пришел к выводу, что эта культура распространялись с запада на восток, дос­тигнув пределов Северного Китая[202]. Рассматривая историю народов Дальнего Востока, используя археологические материалы Северного Китая, он пришел к выводу о единстве культуры аборигенов северо- востока Китая в 1 тыс. до н.э., а также к заключению, что носители этой культуры были предками тунгусов[203].

Помимо вышеназванных работ можно упомянуть также публика­ции Е.Н. Черных, Е.Е. Кузьминой, М.Д. Хлобыстиной, П.М. Кожина. К материалам Ордоса, Северо-Восточного и Северного Китая обраща­лись и другие отечественные археологи, изучающие бронзовый и ран­ний железный век Сибири, Дальнего Востока и Восточной Азии в це- лом[204].

Особо следует отметить работы археологов Новосибирска. Ана­лиз исследования древностей Восточной Азии на основании ориги­нальных работ китайских и японских археологов проведен в публика­циях В.Е. Ларичева[205]. Ему удалось наметить культурные связи Мань­чжурии с Китаем эпохи Инь-Чжоу, с Ордосом, Монголией, а через них с Сибирью, Казахстаном и еще дальше на запад.

После 1970-х годов вышло в свет несколько монографических ис­следований, посвященных анализу древнейшего прошлого народов Китая. Этнической истории древнего Китая посвящена коллективная монография М.В. Крюкова, М.В. Софронова и Н.Н. Чебоксарова[206]. По их мнению, чжоуское завоевание способствовало складыванию древ­некитайской этнической общности «хуася». Она была автохтонной для бассейна Хуанхэ, что не исключает активного воздействия на нее в процессе становления со стороны различных племен, говоривших на сино-тибетских, протоалтайских, австроазиатских и австронезийских языках, а также народов, принадлежавших к «скифскому миру». На окраинах эти влияния были значительно сильнее, поэтому многие чжоуские царства вплоть до IV-III вв. до н.э. не входили в сферу хуася либо занимали промежуточное положение.

Важными для оценки взаимодействия народов Восточной и Цен­тральной Азии в древности и раннем средневековье стали современ­ные исследования П.М. Кожина[207], Ю.С. Худякова[208], С.А. Комиссаро­ва[209], С.В. Алкина[210] и др., которые активно привлекают отечествен­ный, китайский, японский и европейский археологический и историо­графический материал.

Сибирское отделение Академии наук сначала СССР, а затем Рос­сии на протяжении нескольких десятилетий публикует серию трудов и сборников по наиболее важным вопросам истории Китая «История и культура востока Азии»[211]. Несколько томов посвящены вопросам ар­хеологии Китая[212]. В томах серии «Новое в археологии Китая. Иссле­дования и проблемы» древности Восточной Азии анализируются на широком фоне ранней истории соседних с нею столь же обширных и значимых по своеобразию и мощности влияния культур Центральной Азии[213]. В этой серии представлены статьи и монографии по палеоли­ту и неолиту, а также археологии эпохи Инь, Чжоу и Западной Хань; публикуются обзоры, охватывающие материалы основных культурно­хронологических этапов ранней истории Восточной Азии; а также ста­тьи, посвященные отдельным наиболее интересным открытиям и на­ходкам последних десятилетий[214].

Начиная с 1970-х гг. для анализа бронзовых предметов в археоло­гических исследованиях стали применяться различные стабильные изотопы[215] и изотопы свинца[216].

Изотопная систематика по свинцу была проведена по бронзовым артефактам из памятников скифского времени Минусинской и Уюкской (Тува) котловин. Проанализированы бронзовые изделия из элитного кургана Аржан-2 (Тува) - бронзовые котлы, молот, наконечники стрел; из могильников Теплая и Баданка-III-IV (юг Красноярского края) - зер­кала, ножи, удила, псалии; из могильников тагарской культуры (Мину­синская котловина) Иптыг, В. Аскиз, Казановка-II-III, Б. Ерба-I, Шаман Гора и Колок - боевые топоры, чеканы, кинжалы, ножи, зеркала и ук­рашения одежды[217].

С конца 1990-х годов в радиоуглеродной лаборатории ИИМК РАН начато создание компьютерной базы данных, которая сейчас включа­ет около 8 тыс. определений, выполненных как в лаборатории ИИМК РАН, так и взятых из литературных источников. В настоящее время более 2 тыс. определений относятся к памятникам бронзового - же­лезного веков Евразии, включая регионы Европейской части России, Западной и Восточной Сибири и Монголии. Исследуемые памятники расположены между 42-54о с.ш. и 28-11о в.д., охватывая практически весь пояс евразийских степей. Эти базы данных используются для хронологических сопоставлений. Кроме того, определены позиции ключевых памятников исследованных регионов на календарной вре­менной шкале. Для исследования памятников были использованы стабильные изотопы углерода и азота. Наибольший интерес пред­ставляет использование изотопов стронция в костных остатках, по­зволяющее определить место рождения индивида и возможную миграцию[218].

Особенно информативные результаты археологических материа­лов дает применение изотопов стронция[219]. Изотопный состав строн­ция может служить индикатором места рождения и достижения зрело­сти и индикатором миграции племени, если в различных скелетах со­ответственно разного возраста наблюдаются отличия в изотопном составе. Базой археологических материалов для исследования по этому признаку являются образцы человеческих костей из захороне­ний поздней бронзы Южной Сибири[220] и Восточной Азии.

Необходимость максимально детального исследования контактов населения древнего Китая и Центральной Азии определила ряд неот­ложных задач. В первую очередь, учитывая необходимость и актуаль­ность разработок общеисторической и общекультурной проблематики, в распоряжение специалистов по древнейшей истории Азиатского ре­гиона необходимо предоставить по возможности более детальную, а в хронологическом плане широкую, от палеолита до железного века, информацию о результатах раскопок памятников культуры Китая и Центральной Азии. Введение в научный оборот подробного обзора материалов по археологии Восточной и Центральной Азии следует сопровождать детальным ознакомлением с основными выводами ар­хеологов по ключевым проблемам ранней истории региона и его древ­них культур, их теоретическими обобщениями, общеисторическими построениями и концепциями.

2.4. Публикация, интерпретация и исследование археологических материалов этнокультурных контактов Китая с народами Центральной Азии после открытия Шелкового пути

Изучение и осмысление характера этнокультурных контактов Ки­тая с окружающими народами было одним из основных сюжетов миро­вой историографии. Постановка основных теоретических проблем раз­работки концепций внешней политики Китая с древнейших времен стала актуальной во второй половине XX в., когда было накоплено и исследовано необходимое количество источников. В 1960-е годы вы­шли в свет две основополагающие работы, которые в наиболее обоб­щенном и систематизированном виде представили синоцентрическую концепцию строения мира, лежавшую в основе внешней политики Ки­тая с конца 1 тыс. до н.э.

Томон Курихара посвятил свое исследование рассмотрению при­нятой в китайской официальной идеологии имперской доктрины уст­ройства мира, известной как «универсальное государство /монархия/» или «мироустроительная монархия»[221]. Именно эта доктрина, полу­чившая окончательное оформление в эпоху Хань, по мнению боль­шинства исследователей, определяла характер взаимоотношений Ки­тая с другими странами в течение большей части его истории. В осно­ве своей эта доктрина опиралась на идею разделения мира на две части, разные по своим качествам: Китай, с одной стороны, и все ос­тальные окружающие его территории, населенные варварами, с дру- гой[222].

Вышедшая в 1968 г. под редакцией Дж. Фэрбэнка книга «Китайский мировой порядок. Традиционные отношения Китая с другими государствами»[223] посвящена комплексу вопросов, связанных с проблемой взаимоотношений Китая с другими государствами с древнейших вре­мен и вплоть до начала XX в. Как причину появления синоцентрического восприятия мира Ж. Фэрбэнк выделяет осознание китайцами исто­рического «первенства» своей культуры. В традиционных китайских терминах Китай был центром мира, а другие народы занимали по от­ношению к нему периферийное положение. В сфере межгосударст­венных отношений эти представления воплотились в теорию зависи­мости правителей других государств от китайского императора.

Трактовка понимания китайцами внешних связей как «даннической системы» была высказана им в статье, написанной совместно с Дэн Сыюем «По поводу цинской даннической системы»[224]. Авторы пришли к мнению, что данная модель была связана в большой мере с пред­ставлениями китайцев об их культурном, а не политическом преобла­дании над окружающими народами.

Это, вероятно, можно объяснить тем, что китайцы воспринимали свою культуру не как китайскую, а как единственно возможную, и ки­тайское государственное устройство также представлялось им имею­щим универсальный характер. Это мнение было высказано Ван Гунъу[225] в работе, посвященной анализу свидетельств источников, прежде всего историй династий, касающихся взаимоотношений с Ки­таем народов, которые находились на качественно более низком уровне развития, чем китайцы.

Однако с критикой «синоцентризма» как единственной теории, ха­рактеризующей китайское ведение мира, выступил Ян Ляньшэн[226], ко­торый своим исследованием впервые поставил под сомнение широко распространенную в литературе точку зрения о том, что китайцы прак­тически не имели никакого представления о других цивилизациях или не испытывали к ним никакого интереса. Он ссылается на китайские источники, в которых подробно и с большой точностью описывается Восточная Римская империя, Индия и другие государства.

В отечественной синологии большое внимание разработке вопро­сов китайской теории внешних связей уделяли Л.С. Переломов, А.А. Бокщанин, А.С. Мартынов, Ю.Л. Кроль, С.Н. Гончаров, Л.И. Думан и многие другие.

А.А. Бокщанин считает, что китайскую теорию внешних связей можно охарактеризовать как теорию не «даннической», а «вассальной зависимости» других государств от Китая. Под «вассальной зависимо­стью» он подразумевает зависимость самого общего характера, как «зависимость низших от высшего»[227].

Л.И. Думан в своей работе по исследованию истоков формирова­ния системы китайских внешних связей подчеркивал ее устойчивость, обеспечившую функционирование вплоть до XX в. Он объяснял это тем, что эта система является лишь частью комплекса китайских пред­ставлений о мире[228].

Не противоречит этому мнение А.С. Мартынова, который считает, что «с эпохи Хань и вплоть до 2-й половины XIX века китайское обще­ство пользовалось одной неизменной в своих главных чертах доктри­ной внешних сношений», которая была построена на «принципе соот­ветствия законов природы и общества»[229].

Ю.Л. Кроль в китайской модели мира выделяет не два элемента, как было принято раньше - Китай и «варвары», а три, включая импе- ратора[230]. Влияние мироустроительной деятельности императора ос­лабевает по мере удаления от центра. Это, по мнению исследователя, свидетельствует об иерархической организации социума.

Основная научная дискуссия 1980-х годов развернулась вокруг возникшего еще в 1960-е годы в мировом китаеведении вопроса о том, являлась ли теория синоцентризма единственной в восприятии китай­цами внешнего мира[231]. В России разработка этого вопроса, получила отражение в материалах ежегодной конференции «Общество и госу­дарство в Китае». В ней приняли участие М.В. Крюков, А.С. Мартынов, Ю.Л. Кроль, С.Н. Гончаров. Не останавливаясь подробно на этой про­блеме, скажем лишь, что стимулом для обсуждения послужила работа X. Франке[232], критиковавшего концепцию абсолютного синоцентризма и выявившего в истории Китая периоды (в частности VI-XII вв.), когда он находился в отношениях равенства с сильными соседями. М.В. Крю­ков, пойдя дальше, стал настаивать на существовании в эти периоды в Китае помимо теории синоцентризма другой равноценной ей теории, которая «признавала законность такого положения, когда Китай был одним из "двух государств”, сопоставимых по своему статусу и связан­ных между собой узами родства»[233].

В целом проблема концепций внешней политики Китая в древно­сти и средневековье на данный момент еще находится в процессе ре­шения.

Практическое осуществление внешнеполитических доктрин и на­лаживание постоянных связей с государственными образованиями Восточного Туркестана, Центральной Азии и др. стало возможным с открытием и началом активного использования трасс Великого Шелко­вого пути, начиная со II в. до н.э. Представления о Шелковом пути в той форме, в которой они сложились в современной научной литера­туре, по мнению П.М. Кожина, в целом являются некоторой исследова­тельской фикцией, поскольку все проявления тесных прямых контактов и параллелизмов в духовной и материальной культуре между крайним Востоком материка Евразии и Западной Азией, представляются в той или иной мере следствием функционирования «Шелкового пути», трактуемого очень расширительно[234]. Фактически Шелковый путь - это сравнительно устойчивая торговая дорога, трассированная от древней Чанъани (Сиань, пров. Шэньси), через Западный Край, вдоль северных предгорий Тибета (либо - Северная ветвь по бассейну Тарима), выхо­дящая в районе Кашгара из Центральной Азии, а затем петляющая по территории западного мира, доступного знаниям и взглядам арабских и европейских средневековых торговцев и географов.

Литература, посвященная истории Шелкового пути и его функцио­нированию, чрезвычайно обширна. В работах А. Хюльзеве и М. Леве[235], Юй Инши[236], И.М. Рашке[237] особое внимание уделяется изучению раннего периода истории Шелкового пути. Более обширную информацию по проблемам взаимоотношений Китая с другими госу­дарствами, в том числе и по трассам Шелкового пути содержатся в исследованиях А. Стейна[238], Ф. Бергмана[239], А. Хермана[240], С. Уайт- филд[241]. Среди работ китайских и японских ученых надо отметить Хуан Вэньби, К. Нагасава, Т. Окадзаки[242], Сиратори Куракити[243].

Особый вклад в изучение проблем, связанных с осуществлением политических и торговых контактов по Шелковой дороге, внесли отече­ственные ученые. А.М. Мандельштам[244], А.М. Зелинский[245], И.Б. Пьян- ков[246] рассматривали главным образом центральный участок Шелково­го пути, проходящий через Памир. На фоне этих исследований выде­ляется работа Е.И. Лубо-Лесниченко[247], который не только проанали­зировал весь накопленный источниковый материал по этому вопросу, обобщил и систематизировал результаты исследований других уче­ных, но, главное, привлек обширный археологический материал (в ча­стности, находки шелковых тканей), который, по его словам, является индикатором движения по Шелковому пути, а часто значительно до­полняет противоречивые данные письменных источников.

Интенсивность этнокультурных контактов следует оценивать в не­скольких аспектах. Во-первых, по количеству импортных товаров в местных комплексах. Во-вторых, по проявлению инородных элементов в традиционной материальной культуре. В-третьих, по способам адап­тации и жизнеспособности инородных элементов (религиозных пред­ставлений, обрядов, новых орнаментальных мотивов и т.д.) в духовной сфере.

В связи с этим особого внимания заслуживают работы ученых по исследованию проникновения китайского импорта в регионы Цен­тральной Азии: прежде всего шелка, изделий из металла (монет, зер­кал), лаковых изделий, посуды и т.д.

Наибольшее внимание отечественных и зарубежных исследова­телей было уделено, естественно, шелку: техническим и культурным аспектам его производства, роли шелка как важной статьи китайского импорта, и, наконец, процессу распространения шелководства внача­ле в Восточном Туркестане, Сибири и Центральной Азии, а затем в Иране и Средиземноморье.

Интерес к шелководству, производству шелковых тканей и их рас­пространению объясняется также обилием письменных источников, содержащих сведения по этим вопросам, а также огромным количест­вом накопленного археологического материала.

Среди письменных источников основной материал содержат па­мятники древней китайской классической литературы, энциклопедии и сборники и, главное, династийные истории, свод которых был приве­ден Е.И. Лубо-Лесниченко в соответствующем разделе докторской диссертации[248].

Именно с анализа сведений, имеющихся в сочинениях, началось изучение древнекитайских шелковых тканей. Еще в XVIII в. китайский ученый Жэнь Дачунь написал работу «Объяснения шелковых тканей» («Ши цзэн»)[249], где акцентировал внимание на выявлении типов и на­именований шелковых тканей, встречающихся в древних китайских письменных источниках.

В начале XX в. было положено начало изучению проблем, связан­ных с шелком, на основе археологических источников. Первые мате­риалы были привезены и опубликованы А. Стейном, исследовавшим преимущественно южный участок Шелкового пути[250]. В 1924-1925 гг. Монголо-Тибетская экспедиция Русского Географического общества под руководством П.К. Козлова исследовала в Северной Монголии памятник рубежа н.э. Ноин-Улу, давший богатейший материал шелков, который был проанализирован в институте исторической технологии ГАИМК[251].

Шелк был главным товаром, шедшим на экспорт, и играл значи­тельную роль во внешней политике Китая. Именно на этот его аспект обратил внимание К. Рихтгофен, введший в 70-х годах XIX в. термин «шелковый путь», рассматривая вопросы прохождения и функциони­рования торговых путей, связывавших Китай с близлежащими и отда­ленными регионами[252]. Результатом активных контактов по Шелковому пути стало распространение шелководства в Восточном Туркестане, Центральной Азии, а затем в Иране и Средиземноморье. Этот процесс рассматривался Р. Хеннингом[253], А.А. Иерусалимской[254], Вадой Хиро- ши[255], Е.И. Лубо-Лесниченко[256] и другими учеными.

В уже упомянутой монографии «Китай на Шелковом пути» Е.И. Лубо-Лесниченко дал подробный анализ технологических и орна­ментальных особенностей китайских шелковых тканей; выявил центры их производства на территории Китая; на основе археологических и письменных материалов проследил направления распространения шелков за пределы Империи; собрал воедино и систематизировал б0льшую часть находок шелковых тканей и изделий из них на всех участках Шелкового пути[257]. Существование такого детального и глубо­кого исследования избавляет нас от необходимости подробно оста­навливаться на проблемах проникновения китайских шелковых тканей в Центральную Азию и Южную Сибирь в рамках нашей работы.

Важной статьей китайского импорта были зеркала. Наряду с дру­гими видами вывозимых товаров они дают ценнейший материал по истории внешних связей Китая. Зеркала неоднократно копировались, что способствовало усваиванию и переработке орнаментальных моти­вов и сюжетов и обогащало искусство отдаленных от Китая районов. К VII-VI вв. до н.э. относятся наиболее древние упоминания о зеркалах в древнейших письменных памятниках «Шицзине», «Шуцзине» и «Цзоч- жуани»[258]. Первые упоминания о находках китайских зеркал на терри­тории Южной Сибири и Центральной Азии относятся к XVII-XVIII вв. - в книге голландца Н. Витсена, в сочинении пленного шведского офи­цера Ф. Страленберга. Несколько привозных зеркал находились в кол­лекции Д. Мессершмидта, собранной им во время путешествий 1719-1728 гг. Хотя эта коллекция не сохранилась до настоящего вре­мени, она известна по рисункам художников XVIII в., хранящихся в ар­хиве Российской академии наук[259].

Наиболее древние китайские зеркала периода Чжаньго (V-III вв. до н.э.) были изучены Н. Барнардом[260]. Проблемам типологии и дати­ровки китайских зеркал также посвящено несколько работ Б. Карлгрена (доведена до конца Западной Хань - I в. н.э.)[261]. В одной из своих ра­бот он подчеркивает, что китайские зеркала отличаются чистотой ме­талла. Это было обусловлено их ритуально-магическими свойствами, что часто находило отражения в надписях на зеркалах[262]. Работы Б. Карлгрена были продолжены А. Буллингом[263], Л. Вандермейрсом[264], С. Камманном[265], Н. Томсоном[266], известным японским специалистом С. Умехарой[267].

Среди отечественных исследователей следует отметить обоб­щающее исследование Г.Г. Стратановича[268]. Он считал, что в древнем и раннесредневековом Китае бытовали три различных по форме типа зеркал: с ручкой (женские), плоские с отогнутым наружу бортиком (в древности они были вогнутыми), слегка чечевицеобразные (мужские). Довольно много китайских зеркал различных периодов было найдено при раскопках памятников Центральной Азии и Южной Сибири. Б.А. Литвинский собрал воедино часть материала из археологических отчетов и систематизировал находки китайских зеркал на территории Центральной Азии, уделяя преимущественное внимание образцам из Ферганы[269]. Китайские зеркала, найденные в Фергане, стали объектом исследования Н.Г. Горбуновой[270].

М.П. Лаврова занималась комплексным исследованием китайских зеркал, найденных за пределами Китая, в частности, хранящимися в коллекции Русского музея[271]. Аналогичную работу проделал Е.И. Лубо- Лесниченко на основе материалов, собранных в Государственном Эр­митаже, музеях на территории России, Центральной Азии, зарубежных коллекциях[272].

Датировкам бронзовых зеркал, найденных в хуннских погребениях, большое внимание уделил Ц. Доржсурен[273]. Опираясь на исследова­ние М.П. Лавровой, он изучал тип ханьских зеркал TLV, которые были найдены на памятниках Центральной Азии и Южной Сибири.

В этой же работе Ц. Доржсурен привел подробный анализ китай­ских бронзовых монет, уделив особое внимание специфическим осо­бенностям разновидностей монет «у-шу», выпускавшимся в Китае на протяжении восьми сотен лет (с 118 г. до н.э. до 618 г. н.э.). Пробле­мам проникновения китайских монет на Запад посвящены работы О.И. Смирновой[274], Е.В. Зеймаль[275], Б.А. Литвинского[276] и др. На осно­ве находок многочисленных китайских монет[277] в Минусинской котло­вине С.В. Киселев проследил периодичность и интенсивность взаимо­отношений кыргызов с Китаем и даже выявил определенную зависи­мость этих связей от политических событий в регионе[278].

Одним из аспектов китайского влияния на культуру Запада стало проникновение некоторых технологических особенностей и орнамен­тальных мотивов в изготовлении серебряных блюд, чаш, кувшинов и т.д., которые были успешно восприняты центральноазиатскими масте­рами художественной обработки металла. Большое внимание иссле­дованию орнамента на китайских изделиях из серебра и разработке его хронологии для VIII-IX вв. уделил Б. Гилленсворд[279]. Принимая во внимание результаты его исследований и опираясь на археологиче­ские находки на памятниках Центральной Азии и Южной Сибири Б.И. Маршак собрал довольно значительный материал по аналогиям и заимствованиям из китайского искусства в западной торевтике[280].

Степень обеспеченности фактическим материалом (большое ко­личество предметов китайского импорта, найденного в инвентаре па­мятников на территории Центральной Азии, Южной Сибири, Монголии и Китая) подтверждает сопричастность Китая к событиям политической истории западных и северных государственных объединений (Кыргыз­ского, Уйгурского и др.) и отдельных народов. Достижения отечествен­ной и зарубежной науки дают нам возможность выделить в истории Центральной Азии и Южной Сибири пласт ее взаимодействия с китай­ской цивилизацией.

Е.Б. Баринова

Из книги «Этнокультурные контакты Китая с народами Центральной Азии в древности и средневековье»

 

 



[1]  В пределах XVIII-XIX вв. исторические источники были связаны исключи­тельно с нарративной традицией тех народов, которые использовали и со­хранили письменную культуру. В XX в. и, тем более, в XXI в., в состав истори­ческих источников активно включаются материалы, обнаруживаемые в про­цессе полевых археологических работ. Более того, археологический факт может стать самостоятельным историческим источником при последователь­ной процедуре интерпретации.

[2]  Перечисление письменных источников см.: Баринова Е.Б. Влияние матери­альной культуры Китая на процессы инкультурации Средней Азии и Южной Сибири в домонгольское время. М.: ИЭА РАН, 2011. Табл. 1, 2.

[3]  Во всех указанных исторических сочинениях, начиная с «Шицзи», содержа­лись сведения о Центральной Азии. Более того, во всех династийных истори­ях традиционно выделялась отдельная глава для «сообщений о Западном крае», в которой рассказывалось о центральноазиатских странах и народах. В частности в них упоминаются Большие Юэчжи (тохары, а впоследствии и основанное ими Кушанское царство), Дася (Бактрия), Тухоло (Тохаристан), Давань (Фергана), Кангюй, Иеда и Идань (эфталиты), тюрки и т.д. См.: Гуса­ков В. В. Центрально-азиатская политика Китая в эпоху династии Хань // Во­просы истории Кыргызстана, 2008. № 2. С. 44-50.

[4]   Например, Сыма Цянь, составляя главу о Давани в «Шицзи» (II-I вв. до н.э.), по-видимому, полностью следует изложению Чжан Цяня. Наряду с опи­санием конкретных особенностей посещенных Чжан Цянем стран и быта их населения Сыма Цянь вводит типологическую категорию «тун» (тождество), позволяющую ему группировать выделенные объекты. При этом в качестве главного критерия установления сходства между странами Западного края историк принимает «су» (обычаи). «Усунь, - пишет, например, Сыма Цянь, - находится к северо-востоку от Давани на расстоянии примерно двух тысяч ли. Это кочевое государство, там занимаются скотоводством, обычаи - такие же, что и у сюнну... Канцзюй находится на северо-западе от Давани на расстоя­нии примерно двух тысяч ли. Это кочевое государство, и обычаи там в основ­ном такие же, как и у юэчжи» и т.д. Цит. по: Крюков М.В., ПереломовЛ.С., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков. М.: Наука, 1979. С. 251. Большую ценность «Исторические записки» представляют для изуче­ния политического строя сюнну. Эта работа содержит главные сведения по организации сюннуского общества. Другие авторы либо повторяют, либо до­полняют картину отдельными деталями. См.: Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / пер., предисл. и коммент. В.С. Таскина. Вып. 2. М.: Наука, 1973. С. 4.

[5]   В большинстве исторических сочинений, начиная с «Шицзи», содержались сведения о Центральной Азии. Более того, во всех династийных историях традиционно выделялась отдельная глава для «сообщений о Западном крае». В одних случаях подразумевалась территория Восточного Туркестана, в других - не только этот регион, но также Центральная Азия и государства, расположенные к западу от нее.

[6]   Jäger F. Leben und Werk des P'ei Kü // OZ. 1922-1923. P. 81-115, 216-231; Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути: Шелк и внешние связи древ­него и раннесредневекового Китая. (Серия «Культура народов Востока. Мате­риалы и исследования»). М.: Наука - Вост. лит., 1994. С. 253.

[7]   Бань Гу, автор «Ханьшу» (нач. II в.), при написании своей книги широко пользовался данными Сыма Цяня, хотя они зачастую получали у него иное освещение. См.: Синицын Е.П. Бань Гу - историк древнего Китая. М.: Наука, 1975. С. 39. Так дело обстояло с изложением сведений об иноземных госу­дарствах и народах. В главе, посвященной Западному краю, Бань Г у форму­лирует свой подход к изложению материала. Всю совокупность объектов он выделил по принципу «непохожести», но сами по себе эти объекты он анали­зирует затем посредством установления черт общности хозяйственных и бы­товых особенностей народов Запада.

У автора V в. Фань Е в «Хоуханьшу» характеристика стран и народов, грани­чивших со Срединной империей, во многом отличается от того, что мы видим у Бань Гу. Во-первых, он более детально подходит к описанию особенностей Запада, во-вторых, он вводит термины, обозначающие частичное сходство или отличие. Важнейшими критериями сравнительной характеристики иных стран и народов Фань Е считал обычаи, язык, пищу и одежду.

Отметив необычность внешности жителей Западного края, ни Сыма Цянь, ни Бань Гу еще не подозревали, по-видимому, что эта особенность может слу­жить критерием для дифференциации групп населения соседних с Китаем территорий. Лишь у Чэнь Шоу, а затем у Фань Е физический тип населения впервые начинает фигурировать в числе типологических признаков, позво­ляющих установить черты сходства и различий между отдельными чужезем­ными странами.

Автор «Цзиньшу» сер. VII в. Фан Сюанлин также уделяет внимание внешнему облику соседних народов. Он впервые фиксирует существование еще одного типа, резко отличающегося как от древних китайцев, так и от населения За­падного края.

[8]  Кожин П.М. Китай и Центральная Азия эпохи Чингисхана: проблемы палео­культурологии. М.: Форум, 2011. С. 53.

[9]     Behr W. Three Sound-Correlated Text Structuring Devices in Pre-Qin Philosophical Prose // BJOAF. 2005. Vol. 29. P. 15-33; Bloom I. Mencius. Translations from the Asian Classics / ed. P.J. Ivanhoe. New York: Columbia University Press, 2009.

[10]  Houei-kiao. Biographies des Moines eminents. Louvian: Institut orientaliste, Bibliotheque de l'Universite, 1968.

[11] Plinii Secundi C. Naturalis Historiae Libri XXXVII / ed. Carolus Wayhoff. Lipsciae, 1897-1902; Псевдо-Арриан. Плавание вокруг Эритрейского моря / пер. С.П. Кондратьева // ВдИ. 1940. № 2. С. 264-281; Пьянков И.В. Средняя Азия в известиях античного историка Ктесия (текст, перевод, примечания), Душанбе: Дониш, 1975.

[12]  Византийские историки Дексип, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патри­ций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец / пер. с греч. Г. Дестуниса. СПб.: Типография Леонида Демиса, 1860.

[13] Зайончковский А. Старейшие арабские хадисы о тюрках (VIII-XI вв.) // Тюр­кологический сборник. К 60-летию А.Н.Кононова. М.: Наука, 1966. С. 194-201; Асадов Ф.М. Арабские источники о тюрках в раннее средневековье. Баку: Элм, 1993.

[14] Якубовский А.Ю. Арабские и персидские источники об уйгурском турфан- ском княжестве в IX-X веках // Тр. Отдела Востока [Государственного Эрми­тажа]. Т. IV. Л.: ГЭ, 1947. С. 423-443; Кадырбаев А.Ш. «Мусульманские» языки и мусульмане в культуре и науке Китая XIII-XIV вв. (по материалам китайских династийных историй) // Восточный архив. № 8-9. М., 2002. С. 30-41.

[15]   Пятнадцать тысяч монет. Средневековые китайские рассказы / пер. И.Т. Зограф. М.: Восточная литература, 1962; Чжао Хун Мэн-да бэй-лу («Пол­ное описание монголо-татар») // Памятники письменности Востока / пер. с кит., пред., введ., коммент., прил. Н.Ц. Мункуева. М.: Наука, 1975; Маляв- кин А.Г. Танские хроники о государствах Центральной Азии. Тексты и иссле­дования. Новосибирск: Наука, 1989; Простонародные рассказы, изданные в столице (изин бэнь тунсу сяошо). Сер. Памятники культуры Востока. Вып. VI / пер. с кит., предисл., прим. И.Т. Зограф. Стихи в пер. Л.Н. Меньшикова. СПб.: Петербургское Востоковедение, 1995; Leslie D.D., Gardiner K.H.J. The Roman Empire in Chinese Sources. Studi Orientali 15. Rome: Bardi, 1996; Материалы по истории кыргызов и Кыргызстана (Извлечения из китайских источников II в. до н.э. - XVIII в.). Т. 2 / отв. ред. К. Джусаев; сост.: К. Джусаев, А. Мокеев, Д. Са- паралиев. Бишкек: Илим, 2003.

[16]  Историография истории Древнего Востока: Иран, Средняя Азия, Индия, Китай / под ред. проф. В.И. Кузищина. СПб.: Алетейя, 2002. С. 197.

[17]  Кожин П.М. Арабский путешественник Абу Дулаф об этнокультурных кон­тактах в Центральной Азии в середине X в. // 6-й конгресс этнографов и ан­тропологов в России: тезисы. СПб.: МАЭ РАН, 2005. С. 214; Кожин П.М. Китай и Центральная Азия ... С. 313;

[18] Goeje M. J.de. De Muur van Gog en Magog. Amsterdam, 1888.

[19] Minorsky V.F. Tamim ibn Bahr’s Journey to the uyghurs // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. University of London. 1948. Vol. 12. P. 2. P. 275-305.

[20]  Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу / ред. ак. И.Ю. Крачковского. Пер. и коммент. А.П. Ковалевского. М.; Л.: Изд. Академии наук СССР, 1939; Ковалев­ский А.П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921­922 гг.: Статьи, переводы, комментарии. Харьков: Изд-во Харьковского госу­дарственного университета им. А.М.Горького, 1956; Измайлов И.Л. Проповед­ник на краю ойкумены. Ахмед Ибн-Фадлан и его путешествие на Волгу // Му­сульмане, 1999. №1(2). Январь-февраль. С. 28-32; Большаков О.Г. Уточнения к переводу «Записки» Ибн-Фадлана // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. Памяти А.П. Новосельцева / отв. ред. Т.М. Калинина. М.: Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 2000. С. 54-63.

[21] Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I-III. М.; Л.: Изд-во АН СССР. 1952­1960; Рашид ад-Дин. Переписка / пер. с перс., введ. и коммент. А.И. Фалиной. М.: Наука. 1971.

[22]  Джиованни дель Плано Карпини. История Монгалов. Гильом де Рубрук. Путешествие в Восточные страны / пер. А.И. Малеина. Ред., вступ. ст. и при­меч. Н.П. Шастиной. М.: Географгиз, 1957. С. 23-83.

[23] Там же. С. 88-192.

[24]  Свентославский B. Сведения о Центральной Азии в отчетах посланников папы римского Иннокентия IV к хану монголов в 1245-1247 гг. // Центральная Азия от Ахеменидов до Тимуридов: археология, история, этнология, культура: М-лы междунар. науч. конф., посвящ. 100-летию со дня рождения

А.М. Беленицкого (Санкт-Петербург, 2-5 ноября 2004 г.). СПб.: ИИМК РАН, 2005. С. 298-303.

[25]  Книга Марко Поло / пер. старофр. текста И.П. Минаева. Ред., вступит. ст. И.П. Магидовича. М.: Географгиз, 1955; Марко Поло. Книга о разнообразии мира / предисл. Х.Л. Борхеса. Пер. со старофранц. И. Минаева. СПб.: Амфо­ра, 1999.

[26]   Васильев В.П. Китайские надписи на Орхонских памятниках в Кошо- Цайдаме и Карабалгасуне // Сборник Трудов Орхонской экспедиции. СПб., 1897. Вып. III. С. 1-36; Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. Тексты и исследования. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951; Он же. Памятники древнетюркской письменности Монголии и Киргизии. М.; Л.: Из-во АН СССР, 1959; Васильев ДД Тюркские рунические надписи правобережья Улуг-Хема и создание базы данных эпиграфических источников // Древние культуры Цен­тральной Азии и Санкт-Петербург: Материалы конф. к 70-летию А.Д. Грача. СПб.: Культ-информ-пресс, 1998. С. 225-231; Кляшторный С.Г. История Цен­тральной Азии и памятники рунического письма. СПб: Филол. ф-т СПбГУ, 2003; Он же. Новые открытия древнетюркских рунических надписей на Цен­тральном Тянь-Шане // Тр. Ин-та истории мировой культуры. Вып. 3. Бишкек; Лейпциг: Илим, 2003. С. 18-21; Он же. Древнетюркские рунические памятники как исторический источник ... С. 109-111; Он же. Памятники древнетюркской письменности и этнокультурная история Центральной Азии (Серия «Восток: Общество, культура, религия». СПб.: Наука, 2006.

[27] Лившиц В.А. Согдийская эпиграфика Средней Азии и Семиречья (Серия: «Азиатика»). СПб.: Филол. ф-т СПбГУ, 2008.

[28] Иванов В.В. Функции «тохарских» языков и «тохарской» литературы в Вос­точном Туркестане и проблема тюркско-«тохарских» контактов // Центральная Азия и Тибет: Материалы к конф. Новосибирск: Наука, 1973. С. 168-171.

[29]  Невский Н.А. Тангутская письменность и ее фонды // Доклады группы вос­токоведов на сессии Академии Наук СССР 20 марта 1935 г. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. С. 64-65; Китайская классика в тангутском переводе (Лунь юй, Мэн цзы, Сяо цзин) // Памятники письменности Востока IV / пред., слов., указ.

В.С. Колоколов, Е.И. Кычанов, М.: Наука, 1966.

[30] Chou Hung-hsiang. Chinese Oracle Bones // Scientific American. 1979. Vol. 240. P. 134-349; Cook C.A. From Bone to Bamboo: Number Sets and Mortuary Ritual // JOS. 2006. Vol. 41. № 1. P. 1-40; Park H. Linguistic Approaches to Reading Excavated Manuscripts // AS. 2009. Vol. 63. № 4. P. 857-887.

[31]  Loewe M. Records of Han Administration. 2 vols. Cambridge: Cambridge University Press, 1967; Ikeda Tomohisa. Bibliography of Books and Articles on the

Ch'u Bamboo Strips from Kuo-tien // AcA. 2001. Vol. 80. P. 72-88; Бамбуковые анналы: древний текст (Гу бэнь чжу шу цзи нянь) / изд. текста, пер. с кит., вступ. ст., коммент. и прилож. М.Ю. Ульянова при участии Д.В. Деопика и

А.И. Таркиной. М.: Восточная литература, 2005.

[32]  Giele E. Using Early Chinese Manuscripts as Historical Source Materials // MS. 2003. Vol. 51. P. 409-438; Chen Mengjia. An Introduction to Chinese Palaeo­graphy // Zhongguo wenzi xue Chen Mengjia zhuzuo ji. Beijing: Zhonghua, 2006. P. 259-395.

[33]  Китайские документы из Дуньхуана. Вып. 1 // изд. текстов, пер. с кит., ис- след. и прилож. Л.И. Чугуевского. М.: Наука. 1983.

[34] Giele E. Using Early Chinese Manuscripts as Historical Source Materials ...

[35]  Окладников А.П., Окладникова Е.А, Запорожская В.Д., Скорынина Э.А. Петроглифы Горного Алтая. Новосибирск: ИАЭ СО РАН, 1980; Кубарев В.Д., Маточкин Е.П. Петроглифы Алтая. Новосибирск: ИАЭ СО РАН, 1992.

[36]  Черемисин Д.В. Наскальные изображения Джурамала (Горный Алтай) // Древнее искусство Азии. Вып. 1. Кемерово: КемГУ, 1995. С. 75-81; Куба­рев В.Д. О петроглифах Калгуты // Наскальное искусство Азии. Вып. 2. Кеме­рово: КемГУ, 1995. С. 88-97; Молодин В.И., Черемисин Д.В. Древнейшие на­скальные изображения плоскогорья Укок. Новосибирск: Наука, 1999.

[37]  Окладников А.П. Петроглифы Монголии. Л.: Наука, 1981; Новгородова А.Э. Мир петроглифов Монголии. М.: Наука, 1984; Кубарев В.Д., Цэвээндорж Д., Якобсон Е. Новые петроглифы монгольского Алтая // Наскальное искусство Азии. Кемерово: КемГУ, 1995. С. 20-23; Jacobson E., Kubarev V., Tsevendorj P. Mongolie du Nord-Ouest: Tsagaan Salaa/Baga Oigor. Repertoire des Petroglyphes d'Asie Centrale. T. V. Paris: De Boccard, 2001.

[38] Кадырбаев М.К., Марьяшев А.Н. Наскальные изображения хребта Каратау. Алма-Ата: Наука, 1977; Максимова А.Г., Ермолаева A.C., Марьяшев А.Н. На­скальные изображения урочища Тамгалы. Алма-Ата: Изд-во θнер, 1985; Са- машев З.С. Наскальные изображения Верхнего Прииртышья. Алма-Ата: Гы- лым, 1992.

[39] Ларичев В.Е. Открытие наскальных изображений на территории Внутренней Монголии, в Синьцзяне и Цинхае // Рериховские чтения - 1984. Материалы конф. Новосибирск: изд-во ИИФФ СО АН СССР, 1985. С. 149-167; Худя­ков Ю.С. Изображения воинов на петроглифах Синьцзяна // Древнее искусст­во Азии. Кемерово: КемГУ, 1995. С. 109-114.

[40] Лю Чиньянь. Наскальное искусство Китайского Алтая как материализован­ный элемент древней духовной культуры. Дис. ... канд. искуссоведения. Ке­мерово, 2002.

[41] Общность прослеживается в технике нанесения изображений путем выбив­ки, стиле и манере художественной передачи образов, сочетающей реализм, с подчеркиванием особенностей животных и условность изображения и в сюжетах.

[42]  Смирнов А.П. К вопросу об археологической культуре // СА. 1964. № 4. С. 3-10; Каменецкий И.С. Археологическая культура - ее определение и ин­терпретация // СА. 1970. № 2. С. 18-36; Клейн Л.С. Проблема определения археологической культуры // СА. 1970. № 2. С. 37-51.

[43]  Сводку переводов китайских источников на западноевропейские и русский языки см.: Баринова Е.Б. Влияние материальной культуры Китая на процессы инкультурации Средней Азии и Южной Сибири в домонгольское время. М.: ИЭА РАН, 2011. С. 211-217. Табл. 1.

[44]   Основателем китаеведческой школы считается архимандрит Палладий (Пётр Иванович Кафаров), который был начальником 13-й Русской право­славной миссии в Пекине.

[45] Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Сред­ней Азии в древние времена: в 3 ч. СПб, 1851.

[46] Guignes J. de Histoire generale des Huns, des Turcs. des Mongols et des autres Tartares occidentaux, etc. avant et depuis Jesus Christ jusqu'a present. 4 t. en

5  vol. P.: Chez Desaint et Saillant, 1756-1758.

[47]    Visdelou C. Histoire abregee de la Tartarie // Bibliotheque Orientale. MDCCLXXIX. P.: A La Haye aux depens de J. Neaulme & N. van Daalen, 1779. P. 296-366.

[48]  Julien S. Documents historiques des Tou-kioues (Turcs). Trauits du Chinois // JA. 1864. 6-eme serie: I. P. 200-242; Ibid. Documents historiques des Tou-kioues (Turcs). Trauits du Chinois // JA. 1864. 6-eme serie: IV. P. 391-430; Ibid. Documents historiques des Tou-kioues (Turcs). Trauits du Chinois // JA. 1864. 6-eme serie: V. P. 453-477.

[49]  Chavannes E. Documents sur les Tou-kiue (turks) occidentaux // Сборник Трудов Орхонской экспедиции. VI. СПб., 1903; Ibid. Notes additionnelles sur les Toukiues occidentaux // TP. Ser. 2. Vol 3. 1904. №1; Ibid. Mission archeologique dans la Chine septentrionale. 2 vols. P.: Ernest Leroux, 1913-1915; Ibid. Les pays d'Occident d'apres le Wei-lio // TP. Ser. 2. Vol. VII. 1905. P. 522-526.

[50] Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Сред­ней Азии в древние времена. Т. 1-3. М.; Л.: АН СССР, Институт этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая, 1950-1953.

[51]  Кюнер Н.В. Китайские известия о народах Южной Сибири, Центральной Азии и Дальнего Востока. М.: Изд-во восточной литературы, 1961; Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / пер., предисл. и коммент.

В.С. Таскина. Вып. 1. М.: Наука, 1968; Вып. 2. М.: Наука, 1973.

[52] Васильев В.П. Исторiя и древности восточной части Средней Азии от X до XIII века. СПб.: Императ. Академия наук, 1857.

[53] Васильев В.П. Открытие Китая и другие статьи академика В.П. Васильева // Вестник всемирной истории. СПб., 1900. VIII.

[54]  Владимирцов Б.Я. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. Л.: Изд-во АН СССР, 1934; Козин С.А. Сокровенное сказание. Монгольская хроника 1240 г. / пер. и коммент. Т. 1. M.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941.

[55]  Васильев В.П. Открытие Китая и другие статьи академика В.П. Васильева ... С. 129.

[56]  Бертагаев Т.А. Этнолингвистические этюды о племенах Центральной Азии // Исследования по истории и филологии Центральной Азии. Вып. 6. Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во. 1976. С. 24-39.

[57]  Васильев В.П. Магометанство в Китае // Открытие Китая и другие статьи академика В.П. Васильева. C. 131-132.

[58]   Васильев В.П. Китайские надписи на Орхонских памятниках в Кошо- Цайдаме и Карабалгасуне // Сборник Трудов Орхонской экспедиции. СПб., 1897. Вып. III. С. 1-36.

[59] Кюнер Н.В. Китайские известия о народах ...

[60]  Она осталась неопубликованной и хранится в Архиве Музея Института ан­тропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН (в Санкт- Петербурге). См.: Воробьев М.В. Манчжурия и Восточная внутренняя Монго­лия (с древнейших времен до IX в. включительно). Владивосток: РАН, Даль- невост. отд-ние, Ин-т истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока, 1994. С. 6.

[61] Материалы по истории сюнну ... Вып. 2. М.: Наука, 1973. С. 3-4.

[62] Материалы по истории сюнну ... Вып. 1-2.

[63]  Материалы по истории кочевых народов в Китае III-V вв. Вып. 1: Сюнну / пер., предисл. и коммент. В.С. Таскина. М.: Наука, 1989; Материалы по исто­рии кочевых народов в Китае III-V вв. Вып. 2: Цзе / пер., предисл. и коммент.

В.С. Таскина. М.: Наука, 1990; Материалы по истории кочевых народов в Ки­тае III-V вв. Вып. 3: Мужуны / пер., предисл. и коммент. В.С. Таскина. М.: Нау­ка, 1992.

[64]  Сыма Цянь. Исторические записки: В 9 т. / пер. с кит. Р.В. Вяткина и

В.С. Таскина. М.: Наука, 1972-2010.

[65] Боровкова Л.А. Запад Центральной Азии во II в. до н.э. - VII в. н.э. (истори­ко-географический обзор по древнекитайским источникам). М.: Наука, 1989; Она же. Кушанское царство (по древним китайским источникам). М.: 2005.

[66] Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. Тексты и исследова­ния. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951; Он же. Памятники древнетюркской пись­менности Монголии и Киргизии. М.; Л.: Из-во АН СССР, 1959.

[67]  Кляшторный С.Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. М.: Наука, 1964.

[68] Григорьев В.В. Об арабском путешественнике Абу Долефе // Журнал Мини­стерства народного просвещения. 1872. Т. 163. № 9. С. 1-45; Marquart J. Osteuropäische und ostasiatische Streifzüge: Ethnologische undhistorisch- topographische Studien zur Geschichte des 9. und 10. Jahrhunderts (840-940). Leipzig, 1903. S. 5-72; Крачковский И.Ю. Арабская географическая литерату­ра // Избр. соч. в 6 т. Т. 4. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1957. С. 186-189; Абу Ду- лаф. Вторая записка Абу Дулафа / изд. текста, пер. и коммент. П.Г. Булгакова и А.Б Хадидова. М.: Из-во вост. лит., 1960. (Памятники литературы народов Востока. Тексты. Малая серия. V); Минорский В.Ф. История Ширвана и Дер­бента X-XI веков. М.: Наука, Изд-во вост. лит., 1963.

[69] Маршрут от Бухары и через Мавераннахр по исламским городам не описан в записке Абу-Дулафа и его длительность не указана. Через два месяца пу-

тешествия они попадают к племени маджа, которое платит дань племени тахтах. Его правитель из китайского рода, потому путешествие, которое зани­мает месяц, по их землям безопасно. Информация, что племя маджа платит дань народу, во главе которого стоит китайский предводитель, особенно цен­но, так как, видимо, в составе посольства были представлены члены китай­ской миссии, побывавшей у Насра-ибн-Ахмеда (правил в 914-943 гг.), осве­домленные об установлении условных вассальных отношений данного «пле­мени» с Китаем (установление вассальных отношений с Китаем давало пра­вителям право на заявление о родственных связях с китайскими властями, что обычно входило в пункты установления вассальных отношений и подкре­плялось женитьбой на какой-нибудь придворной женщине - «китайской прин­цессе»). См.: Кожин П.М. Китай и Центральная Азия ... С. 313. Далее посоль­ство следует около двух месяцев через земли других племен и подходит к границе кочевников сибирской лесостепи (это становится очевидным, так как описываемое Абу-Дулафом посольство сталкивается с лосем). Путь посоль­ства, описанный в записке Абу-Дулафа, реконструирует П.М. Кожин: «через территории племен: гузз (месяц безопасного пути); тогузгуз (20 дней страха); хиргиз (месяц безопасной поездки); харлух (25 дней езды); воинственное племя хутлух (10 дней); китан (20 дней). Наконец, области (балад) Б-хи и Кулиб. (соответственно: 20 дней и месяц пути). Так пришли к Стоянке Ворот (Макама аль-Баб), где начинается земля Китая и где тюрки должны испраши­вать разрешение на въезд в нее. ». См.: Кожин П.М. Арабский путешествен­ник Абу Дулаф об этнокультурных контактах в Центральной Азии в середине

X   в. // 6-й конгресс этнографов и антропологов в России: тезисы. СПб.: МАЭ РАН, 2005. С. 214.

76  Рашид ад-Дин. Переписка ... ; Рашид ад-Дин. Сборник летописей ...

77 Джиованни дель Плано Карпини. История монгалов // Джиованни дель Пла­но Карпини. История Монгалов. Гильом де Рубрук. Путешествие в Восточные страны / пер. А.И. Малеина. Ред., вступ. ст. и примеч. Н.П. Шастиной. М.: Гео­графгиз, 1957. С. 23-83.

[72] Гильом де Рубрук. Путешествие в восточные страны // Джиованни дель Плано Карпини. История Монгалов. Гильом де Рубрук. Путешествие в Восточ­ные страны / пер. А.И. Малеина. Ред., вступ. ст. и примеч. Н.П. Шастиной. М.: Географгиз, 1957. С. 88-192.

[73] Малявин В.В. Книга путешествий / пер. В.В. Малявин. М.: Наталис, 2000.

[74]  Книга Марко Поло / пер. старофр. текста И.П. Минаева. Ред., вступ. ст. И.П. Магидовича. М.: Географгиз, 1955; Марко Поло. Книга о разнообразии мира / предисл. Х.Л. Борхеса. Пер. со старофранц. И. Минаева. СПб.: Амфора, 1999.

[75] Дубровская Д.В. Миссия иезуитов в Китае. Маттео Риччи и другие (1552­1775 гг.). М.: Крафт+; ИВ РАН, 2001.

[76] Дубровская Д.Б. Архивы иезуитской миссии в Китае как исторический ис­точник // Анналы: Бюллетень. № 3. М., 1996; Она же. Миссия иезуитов в Китае ...; Васильев Д.Д. Столяров А.А. Электронные библиотеки и базы данных по истории средневековой Евразии (к 15-летию востоковедческого научного про­екта) // Вестник Академии наук Республики Башкортостан. Уфа, 2006. Т. 11. № 3. С. 56-63; Фридман М.А. Путешествие Марко Поло: между вымыслом и реальностью // Диалог цивилизаций: Восток - Запад. М., 2006. С. 168-173; Les mondes de Marco Polo. URL:

http:www.pum.umontreal.ca/livres/fishes/pdf_site_web/chine_chap1.pdf

[77] Позднеев А.М. Об отношениях европейцев к Китаю: речь, произнесенная на акте С.-Петербургского университета 8-го февраля 1887 года // Сборник гео­графических, топографических и статистических материалов по Азии / Глав­ный штаб; Военно-ученый комитет. СПб., 1887. С. 228-263.

[78] Бокщанин А.А. Императорский Китай в начале XV в. М.: Наука, 1976; Он же. Особенности внешних отношений империи Мин и вопросы преемственности // Китай: традиции и современность. М.: Наука, 1976. С. 129-142.

[79] Чигринский М.Ф. Китайские источники о первых контактах Китая с европей­цами в XVI-XVII вв. // XI науч. конф. «Общество и государство в Китае». Ч. II. М., 1980. С. 68.

[80] Фишман О.Л. Китай и Европа XVII-XVIII вв. // История, культура, языки на­родов Востока. М.: Наука, 1970; Она же. Китай в Европе: миф и реальность (XIII-XVIII вв.). СПб.: Петерб. востоковедение, 2003.

[81]   Whyte B. Unfinished Encounte: China and Christianity. L.: Collins Fount Paperbacks, 1988.

[82]  Лянцичао. Лихунчжан или политическая история Китая за последние 40 лет / предисл.: Чжанчинтун. Пер. с кит.: А.Н Вознесенский, Чжанчинтун. СПб., 1905.

[83]  Giuffrida-Ruggeri V. Schema di Classificazione degli hominidae attuali // AAE. 1912. XLII; Ibid. L'uomo attuale, una specie collettiva. Milano; Roma; Napoli: Albrighi, Segati e C., 1913; Haddon A.C. The Races of Man and Their Distribution. Cambridge: Harvard University Press, 1924. Р. 35; Deniker J. Les races et les peuples de la terre. 2-me ed. P.: Masson, 1926. Р. 367; Buxton L.H.D. China. The Land and the People. Oxf., 1929. Р. 44-45.

[84] Shirokogoroff S.M. Anthropology of Northern China // RAS (NChB). Extra. Vol. 2. Shanghai, 1923. P. 99; Ibid. Anthropology of Eastern China and Kwangtung province // RAS (NChB). Extra. Vol. 4. Shanghai: The Commercial Press. 1925. Р. 115.

[85] Дебец Г.Ф. Палеоантропология СССР // ТИЭ. Нов. Сер. Т. IV. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1948. 391 с.

[86]   Чебоксаров Н.Н. Этническая антропология Китая. М.: Наука, 1982. С. 100-104.

[87] Чебоксаров Н.Н. Основные принципы антропологических классификаций // ТИЭ. Нов. сер. М., 1951. Т. XVI. С. 312-319.

[88]  Чебоксаров Н.Н. Основные этапы формирования антропологического со­става населения Восточной Азии // VII МКАЭН (Москва, август 1964 г.). М., 1964 (отд. отт.). С. 1-3.

[89] Чебоксаров Н.Н. Этническая антропология Китая ... С. 52-53.

[90]  Ulenbrook J. Einige Übereinstimmungen zwischen dem Chinesischen und dem Indogermanischen (Vorlaufiger Bericht) // Anthropos. 1967. Vol. 62. № 3-4.

[91]  Ibid. P. 535-551; Ibid. Zum Chinesischen Wart hüe für «Blut» // Anthropos. 1968-1969. Vol. 65. № 1-2; Ibid. Zum Chinesischen Wart ti // Anthropos. 1970. Vol. 65. № 3-4.

[92]   Ulving T. Indo-European Elements in Chinese? // Anthropos. 1968-1969. Vol. 63-64. № 5-6. P. 945-961.

[93] Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайской цивилизации. М.: Наука, 1976. С. 301-302.

[94]   Pulleyblank E. Prehistoric East-West Contacts Across Eurasia // Pacific Affairs. 1975. Vol. 47. № 4. Р. 503-504.

[95]   Lacouperie T. de. The Languages of China before the Chinese. L.: David Nutt, 1887. (Reprint, 1970).

[96]   Schmidt W. Die Sprachfamilien und Sprachenkreise der Erde. Heidelberg: Carl Winter's Universitatsbuchhandlung, 1926.

[97]    Vajda Ed. J. A Siberian Link with Na-Dene Languages. The Dene-Yeniseian Connection // Anthropological Papers of the University of Alaska. Vol. 5. New Series, 1-2, 2010. P. 33-99; Ibid. Yeniseian, Na-Dene and Historical Linguistics. The Dene-Yeniseian Connection // Anthropological Papers of the University of Alaska. Vol. 5 New Series, 1-2, 2010. P. 100-118.

[98]   Старостин С.А. Праенисейская реконструкция и внешние связи енисей­ских языков // Кетский сборник. Л., 1982. С. 144-237; Он же. Гипотеза о гене­тических связях сино-тибетских языков с енисейскими и севернокавказскими языками // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока.

Ч. 4: Древнейшая языковая ситуация в Восточной Азии. М.: Наука, 1984. С. 19-38.

[99]   Милитарев А.Ю., Старостин С.А. Общая афразийско-севернокавказская культурная лексика // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Ч. 3. Языковая ситуация в Передней Азии в X-IV тыс. до н.э. М.: Нау­ка, 1984. С. 34-43. Николаев С.Л, Старостин С.А. Севернокавказские языки и их место среди других языковых семей Передней Азии // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Ч. 3. Языковая ситуация в Пе­редней Азии в X-IV тыс. до н.э. М.: Наука, 1984. С. 26-34.

[100]  Пейрос И.И. О языковых сближениях между сино-тибетскими и дравидий­скими языками // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Вос­тока. Ч. 1. М.: Наука, 1984. С. 80-82; Он же. Австро-тайская гипотеза и контакты между сино-тибетскими и австронезийскими языками // Древний Восток. Этнокультурные связи. М., Наука, 1988. С. 321.

[101] Романчук А.А. Юев народ и его прародина // Четвертые Торчиновские чте­ния. Философия, религия и культура стран Востока: Материалы научной кон­ференции. С.-Петербург, 7-10 февраля 2007 г. / сост. и отв. ред. С.В. Пахо­мов. Спб.: Изд-во СПбГУ, 2007. С. 465-472.

[102]  Китайские летописи знакомы с тохарским населением с первых веков но­вой эры. С этого времени упоминается «царство» Тухоло. Однако наиболее подробные сведения о Тухоло восходят к «Запискам о западном крае» буд­дийского паломника Сюань Цзана, совершившего путешествие через Цен­тральную Азию в Индию для обретения оригиналов священных буддийских книг в 629-641 гг. К его времени государство Духоло в Западном крае не су­ществовало. Население этого района подверглось тюркизации, и Сюань Цзян фактически наблюдал только следы заброшенных тохарских городов в Сред­ней Азии и Синьцзяне. См.: Фрагменты уйгурской версии биографии Сюань- цзана / транскр., пер., примеч. и указ. Л.Ю. Тугушевой. М.: Наука, 1980; Тугушева Л.Ю. Уйгурская версия биографии Сюань-цзана. М.: Наука, 1991. С. 201-204; Восточный Туркестан в древности и средневековье: очерки исто­рии / отв. ред. С.Л. Тихвинский, Б.А. Литвинский. М.: Наука, 1988; Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье ... Александрова H£. Путь и текст: китайские паломники в Индии / отв. ред. В.В. Вертоградова. М.: Вост. лит. 2008.

[103]  Тохарские языки оказались более близки к западным индоевропейским, чем к языкам восточных индоевропейцев, в окружении которых они находи­лись в исторический период.

[104]  Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч£с. Индоевропейский язык и индоевропей­цы: реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокуль­туры. Т. I. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и про­токультуры. Тбилиси: Изд-во Тбилисского ун-та, 1984; Adams D.Q. Position of

Tocharian among the other Indo-European Languages // JAOS. 1984. Vol. 104. P. 395-402; Tocharian Languages // Encyclopedia of Indo-European Culture / eds. J.P. Mallory and D.Q. Adams. L. Chicago. 1997. Vol. 3. P. 591-594.

[105] Qawrighul culture. Indo-European languages // Encyclopedia of Indo-European Culture / eds. J.P. Mallory and D.Q. Adams. L.; Chicago, 1997. Vol. 2. P. 300-303.

[106] Клейн Л.С. Миграция тохаров в свете археологии // Stratum. Кишинев, 2000. № 2. С. 78-87.

[107]  Боталов С.Г. Туркестан как единое геокультурное пространство в эпоху раннего железа // Алтае-Саянская горная страна и соседние территории в древности. Новосибирск: Изд-во ИАЭ СО РАН, 2007. С 61-83; Худяков Ю.С., Комиссаров С.А. Кочевая цивилизация Восточного Туркестана. Новосибирск: НГУ, 2002. Идею о движении с востока групп карасукского населения, которое одно время ассоциировалось с северокитайскими динлинами рассматривали на антропологических и археологических данных Г.Ф. Дебец и С.В. Киселев. Однако археологический материал не подтвердил эту гипотезу.

[108] Кожин П.М. Китай и Центральная Азия ... С. 269.

[109]  Müller S. Routes et lieux habitee a l'age de la Pierre et a l'äge du bronze // Memoires de la Societe Royal des Antiquities du Nord. Copenhague. 1903; Dmitriev S., Holotova-Szinek J. La vallee de Ganshigou: note sur enquete archeologique et ethnographique // Arts asiatiques. 2007. Vol. 62. P. 146-151.

[110]  Георгиевский С.М. Анализ иероглифической письменности китайцев как отражающей в себе историю жизни древнего китайского народа. СПб.: Тип. И.Н. Скороходова. 1888; Lacouperie T. de. The Oldest Book of the Chinese. The Yi-king and its Autors. Vol. 1. History and Method. L.: D. Nutt, 1892.

[111]  Andersson J.G. Preliminary Report on Archaeological Research in Kansu // Memoires of the Geological Society of China. Ser. A. 1925. № 51. P. 35-45.

[112]  Cheng Te-k’un. Yin Yang Wu-Hsing and Han Art // HJAS. 1957. № 20. P. 162-186; Ibid. Archaeological Studies in Szechwan. Cambridge: Cambridge

University Press, 1957; Ibid. Archaeology in China I: Prehistoric China. Cambridge: W. Heffner & Sons Ltd., 1959.; Ibid. Archaeology in China II: Shang China. Cambridge: W. Heffner & Sons Ltd., 1960.; Ibid. Archaeology in China III: Chou China. Cambridge: W. Heffner & Sons Ltd., 1963.

[113] А. Стейн, уроженец Будапешта, член-корреспондент Венгерской Академии наук, в 1904 г. перешел из австро-венгерского в британское подданство.

[114]  Сам Русский комитет был учрежден при МИД, что давало возможность использовать дипломатические документы, а также сотрудничать с консуль­скими представителями в Китае.

[115] Ядринцев Н.М. О следах азиатской культуры в южнорусских и скифских древностях // Труды археологического съезда. VIII. Т. IV. М.: Товарищество: типография А.И. Мамонтова, 1897. С. 176.

[116] Замятнин С.Н. О возникновении локальных различий в культуре палеоли­тического периода // Происхождение человека и древнее расселение челове­чества. / Тр. Института этнографии. Нов. Сер. М.: Изд-во. АН СССР, 1951. Т. 16. С. 89-152.

[117]  Andersson J.G. Preliminary Report on Archaeological Research in Kansu // Memoires of the Geological Society of China. Ser. A. 1925. № 51. P. 35-45.

[118] Andersson J.G. An Early Chinese Culture // Bulletin of the Geological Survey of China. 1923. Vol. 5. № 1. P. 1-68; Ibid. Preliminary Report on Archaeological Research in Kansu ... P. 35-45.

[119] Andersson J.G. An Early Chinese Culture ... P. 1-68.

[120] Andersson J.G. Children of the Yellow Earth // Studies in prehistoric China / Transl. from the Swedish by E. Classen. N.Y.: Macmillan, 1934. P. 334-335.

[121] Andersson J.G. Researches into the Prehistory of the Chinese // BMFEA. 1943. № 15. Р. 286-287.

[122] Andersson J.G. Children of the Yellow Earth ... P. 287-288.

[123] Andersson J.G. Children of the Yellow Earth ... P. 287. Ibid. On Symbolism in the Prehistoric Painted Ceramics of China // BMFEA. 1929. № 1. P. 66.

[124] Andersson J.G. Researches into the Prehistory of the Chinese // BMFEA. 1943. № 15. Р. 286-287.

[125]  Васильев Л.С. Генезис древнекитайской бронзы и этнокультурные связи Инь / Доклад VII МКАЭН. М.: Наука, 1964. С. 2-4.

[126] Васильев Л.С. Происхождение древней китайской цивилизации // ВИ. 1974. № 12. С. 86-102.

[127] Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайской цивилизации. М.: Наука, 1976.

С. 149.

[128] Анализ историографии работ китайских археологов см.: Евсюков В.В. Ми­фология китайского неолита. По материалам росписей на керамике культуры Яншао. Новосибирск: Наука, 1988. С. 18-20.

[129]  Китайский археолог Лян Сыюн выпустил в 1930 г. на английском языке исследование, в котором он пришел к выводу о близости расписной керамики китайского неолита с Анау I-II, а также Анау III, Монголии и Маньчжурии. См.: Liang Ssu Yung. New Stone Age Pottery from the Prehistoric Site at Hsi-yin tsun, Shansi, China // Memoirs of the American Anthropological Association. Wisconsin, 1930. № 37. P. 61-72.

[130] Не только ученые КНР, но и зарубежные авторы китайского происхождения резко выступают против этой концепции. Например, Хэ Бинди говорит лишь о небольшом «поверхностном сходстве» между орнаментациями баньпо, с од­ной стороны, и Месопотамии и Ирана - с другой. См.: Но Ping-ti. The Cradle of the East. An Inquiry into the Indigenous Origins of Techniques and Ideas of Neolithic and Early Historic China, 5.000-1.000 В.^ Hong Kong, 1975. P. 155. На его взгляд, яншаоская спираль развилась из реалистических изображений птиц. См.: Op.cit. Р. 362.

[131] Franke O. Geschichte des chinesischen Reiches. Berlin; Leipzig, 1930. Bd. 1. S. 43-49.

[132]  Обстоятельный обзор проблемы см.: Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайской цивилизации .

[133]  Arne T.J. Painted Stone Age Pottery from the Province of Honan, China // Palaeontologia Sinica. Ser. D. Peking, 1925. Vol. 1. P. 18.

[134] Ibid. P. 30.

[135] Karlgren B. Some Fecundity Symbols in Ancient China // BMFEA. 1930. № 2. Р. 1-66; Ibid. Some Ritual Objects of Prehistoric China // BMFEA. 1942. № 14. P. 65-69.

[136] Rydh H. On Symbolism in Mortuary Ceramics // BMFEA. 1929. № 1. Р. 71-120.

[137] Rydh H. Seasonal Fertility Rites and the Death Cult in Scandinavia and China // BMFEA. 1931. № 3. P. 69-98.

[138]  Bylin-Althin M. The Sites of Ch'i Chia P'ing and Lo Han T'ang in Kansu // BMFEA. 1946. № 18. P. 423-425.

[139]  Hentze C. Die Wanderung der Tiere um die heiligen Berge // Symbolon. Jahrbuch für Symbolforschung. Basel und Stuttgart: Schwabe & Co. Verlag, 1964. Bd. 4. S. 9.

[140]  Erkes E. Chinesisch-amerikanische Mythenparallelen // TP. 1926. Vol. 24. P. 32-54.

[141] Hentze C. Bronzegerat, Kultbauten, Religion im altesten China der Shang-Zeit. Antwerpen, 1951. S. 249.

[142] См., напр.: Hentze С. Gods and Drinking Serpents // History of Religions. An Intern. Jour. for Comparative Historical Studies. 1965. Vol. 4. № 2. P. 179-208.

[143] Naumann N. Zu einigen religiösen Vorstellungen der Jömon-Zeit. In memorium: Carl Henze // Zeitschrift der Morgenländischen Gesellschaft. Wiesbaden, 1977. Bd. 127. Hf. 2. S. 421.

[144] Bulling A. The Meaning of China's Most Ancient Art: An Interpretation of Pottery Patterns from Kansu (Ma Ch'ang and Pan-shan) and Their Development in the Shang, Chou, and Han Periods. Leiden: E.J. Brill, 1952.

[145] Ibid. Р. 133.

[146]  См., напр.: Cheng Te-k'un. Archaeology in China. Vol. 1: Prehistoric China. Cambridge: W. Heffer & Sons Ltd., 1959; Watson W. Archaeology in China. L.: Max Parrish, 1960; Treistman J.M. The Prehistory of China. An Archaeological Exploration. N.Y.: Natural History Press, 1972; Rawson J. Ancient China. Art and Archaeology. L.: British Museum Publications, 1980; Chang Kwang-chih. The Archaeology of Ancient China. 4th ed. New Haven; L.: Yale University Press, 1986.

[147] Например: Haskin J.F. Pan-po, a Chinese Neolithic Village // AA. 1957. Vol. 20. № 1. P. 151-157.

[148]  Богаевский Б.Л. Раковины в расписной керамике Китая, Крита и Трипо­лья // Изв. ГАИМК. Л., 1931. Т. 6. Вып. 8-9.

[149] Бунаков Ю.В. Китайская письменность // Китай. М.; Л., 1940. С. 351-384.

[150] Киселев С.В. Неолит и бронзовый век Китая ... С. 248.

[151] Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайского государства ... С. 192-202.

[152]  Кашина Т.И. Некоторые проблемы, связанные с керамикой культуры ян­шао // Изв. СО АН СССР. Сер. Обществ. наук. 1970. № 11. Вып. 3. С. 29-38; Она же. Семантика орнаментации неолитической керамики Китая // У истоков творчества. Новосибирск: Наука СО, 1978. С. 183-202.

[153]  Кожин П.М. Значение орнаментации керамики и бронзовых изделий Се­верного Китая в эпохи неолита и бронзы для исследования этногенеза // Эт­ническая история народов Восточной и Юго-Восточной Азии в древности и средние века. М.: Наука, 1981. С. 131-161.

[154]  Шер Я.А. Петроглифы Средней и Центральной Азии. М.: Наука, 1980; Бе­резкин Ю.Е. Мочика. Цивилизация индейцев Северного побережья Перу в I-VII вв. Л.: Наука, 1983; Антонова Е.В. Очерки культуры древних земледель­цев Передней и Средней Азии. М.: Наука, 1984; РаевскийД.С. Очерки идеоло­гии скифо-сакских племен // Мир скифской культуры / предисл. В.Я. Петрухи- на, М.Н. Погребовой. М.: Языки славянских культур, 2006.

[155] Шер Я.А. Петроглифы Средней и Центральной Азии ...

[156] Ядринцев Н.М. О следах азиатской культуры в южнорусских и скифских древностях // Труды археологического съезда. VIII. Т. IV. М.: Товарищество: типография А.И. Мамонтова, 1897. С. 176.

[157]  Reinecke P. Über einige Beziehungen der Altertümer Chinas zu denen des skythish sibirischen Völkerkreises // Zeitschrift fur Ethnologie. Bd. XXXIX. B., 1897.

S.  141-163.

[158]   Теплоухов С.А. Опыт классификации древних металлических культур Минусинского края // Материалы по этнографии. Л.: Рус. музей, 1929. Т. IV. Вып. 2. С. 41-62; Minns E.H. Small bronzes from Northern Asia // The Antiquaries Journal. Vol. 10. L., 1930. Р. 1-23.

[159] Киселев С.В. Древняя история Южной Сибири. М.: Изд-во АН СССР, 1951.

С. 116.

[160]  Вадецкая Э.Б. Археологические памятники в степях Среднего Енисея. Л.: Наука, 1986.

[161]  Karlgren B. Some Weapons and Tools of the Yin Dynasty // BMFEA. 1945. № 17. P. 101-144; Ibid. Notes on the grammar of early bronze decor // BMFEA. 1951. № 23. P. 1-53. Fig. 122; 371; Варенов A.B. Чжукагоу памятник эпохи Шан из Ордоса с «карасук-тагарским» кинжалом // Гуманитарные науки в Сибири. № 3. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 1996. С. 97-102.

[162]  Погребова М.Н., Членова Н.Л. Кавказский кинжал, найденный в Китае // Сибирь и ее соседи в древности. Вып. 3. Материалы по истории Сибири. Но­восибирск: Наука, 1970. С. 294.

[163] Ростовцев М.И. Юг России и Китай - два центра развития звериного сти­ля // Миф. № 7. София: Нов български университет, 2001. С. 293.

[164] Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайской цивилизации. С. 274.

[165] Andersson J.G. Der Weg über die Steppen // BmFeA. 1929. № 1. P. 145.

[166]  Minns E.H. Small bronzes from Northern Asia // The Antiquaries Journal. Vol. 10. L., 1930. Р. 35.

[167]  Историографию см.: Богданов Е.С., Кузнецов Д.В. Ордосские художест­венные бронзы // Археология, этнография и антропология Евразии. № 2 (6). Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2001. С. 104-111.

[168] Руденко С.И. Культура хуннов и Ноинулинские курганы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962.

[169] Давыдова А.В. К вопросу о хуннских художественных бронзах // СА. 1971. № 1. С. 94.

[170] Артамонов М.И. Сокровища саков. М.: Искусство, 1973. С. 160, 236.

[171] Коновалов П.Б. Хунну в Забайкалье (Погребальные памятники). Улан-Удэ: Бурят. книжное изд-во, 1976. С. 73; Он же. Центральноазиатский очаг скифо­сибирского культурно-исторического единства // Историко-культурные связи народов Центральной Азии. Улан-Удэ: БФ СО АН СССР, 1983. С. 29-35; Он же. Некоторые итоги и задачи изучения хунну // Древние культуры Монголии. Новосибирск, 1985. С. 47.

[172]  Миняев С.С. Бактрийские латуни в сюннуских памятниках // Бактрийские древности. Л.: Наука, 1976. С. 109-110; Он же. Производство и распростране­ние поясных пластин с зооморфными изображениями: по данным спектраль­ного анализа // Дэвлет М.А. Сибирские поясные ажурные пластины: II в. до н.э. - I в. н.э. САИ. Вып. 4-7. М.: Наука, 1980. С. 29-34; Он же. Бронзовые изделия сюнну: типология, производство, распространение. Автореф. дис. ... к.и.н. Л., 1982; Он же. Производство бронзовых изделий у сюнну // Древние горняки и металлурги Сибири: Межвузовский сборник. Барнаул, 1983.

С. 47-84; Он же. О дате появления сюнну в Ордосе // Проблемы хронологии в археологии и истории. Барнаул, 1991. С. 108-120; Он же. Художественная бронза сюнну проблема формирования сюжетов и образов // Проблемы куль- турогенеза и культурного наследия. Материалы конференции. Ч. II. СПб., 1993. С. 88-92; Он же. Новейшие находки художественной бронзы и пробле­ма формирования «геометрического стиля» в искусстве сюнну // АВ. 1995. № 4. С. 121-135; Он же. Бронзовая пластина-пряжка из дерестуского могиль­ника // АВ. 1998. № 5. С. 155-158.

[173]   Богданов Е.С., Кузнецов Д.В. Ордосские художественные бронзы ...

С. 104-111.

[174]   Rawson J., Bunker E. Ancient Chinese and Ordos Bronzes. Catalogue exhibition. Hong Kong: The Royal Asiatic Ceramic Society, 1990; So J, Bunker E. Traders and raiders on china's northern frontiers. Seattle; L.: Arthur M. Sackler Gallery, 1995; Bunker E. Ancient bronzes of the eastern Eurasian steppes from the Arthur M. Sackler collection. N.Y.: Arthur M. Sackler Fondation, 1997.

[175] BunkerE. Ancient bronzes of the eastern Eurasian steppes ... Р. 77.

[176]  Подробный анализ китайской и японской историографии см.: Комисса­ров С.А. Комплекс вооружения древнего Китая. Эпоха поздней бронзы. Ново­сибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1988. С. 13-27.

[177] Andersson J.G. Der Weg über die Steppen // BMFEA. 1929. № 1. P. 143-165.

[178] Andersson J.G. Selected Ordos Bronzes // BMFEA. 1933. № 5. P. 142-154.

[179]  Сюнну, хунну и гунны (кит. сюнну; монг. хунну-хунну; греч. hunnoi; лат. chunni, hunni) - названия кочевых племен, образовавших племенной союз в Центральной Азии. Разночтения в названиях этого народа объясняются тем, что нет адекватной фонетической формы, чтобы передать это название уни­фицированно, поэтому мы будем использовать тот вариант названия этого племенного союза, который используется в переводе источника или приво­дится в соответствующем историографическом исследовании.

[180]  Andersson J.G. Hunting Magic in the Animal Style // BMFEA. 1932. № 4. P. 221-317; Ibid. Selected Ordos Bronzes ... 142-154.

[181] Karlgren В. Yin and Chou in Chinese bronzes // BMFEA. 1936. № 8. P. 9-156.

[182] Loehr M. Weapons and Tools from Anyang and Siberian analogies // AJA. 1949. Vol. 53. P. 126-144.

[183] Loehr M. Chinese Bronze Age Weapons. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1956. XIII.

[184] Jettmar K. The Karasuk culture and its south-eastern affinities // BMFEA. 1950. № 22. P. 83-126.

[185]  Watson W. Cultural Frontiers in Ancient East Asia. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1971.

[186] Rawson J., Bunker E. Ancient Chinese and Ordos Bronzes ...; So J., Bunker E. Traders and raiders on china's northern frontiers ...; Bunker E. Ancient bronzes of the eastern Eurasian steppes ...

[187] Bunker E. Ancient bronzes of the eastern Eurasian steppes ...

[188] Белокобыльский Ю.Г. Бронзовый и ранний железный век Южной Сибири: История идей и исследований. XVIII - первая треть XX в. Новосибирск: Наука, 1986.

[189]  Теплоухов С.А. Металлический период // Сибирская Советская Энциклопе­дия. 1932. Т. 3. С. 400-415.

[190] Киселев С.В. Советская археология Сибири периода металла // ВДИ. 1938. № 1. С. 228-243.

[191] Киселев С.В. Древняя история Южной Сибири. М.: Изд-во АН СССР, 1951.

С. 142-159, 177-183.

[192]  Грязнов М.П. История древних племен Верхней Оби и раскопки близ с. Большая речка // МиА. № 48. 1956. С. 41 и далее.

[193] Киселев С.В. Рец. на кн.: М.П. Грязнов. История древних племен Верхней Оби и раскопки близ с. Большая речка (Материалы и исследования по архео­логии СССР. № 48. М.; Л.: Изд-во АН СССР. 1956) // СА. 1958. № 1. С. 278.

[194]  Киселев С.В. Археологический очерк (в статье «Китай») // БСЭ. 2-е изд. 1953. Т. 21. С. 197-198; Он же. Бронзовый век СССР // Новое в советской археологии. М.: Наука, 1965. С. 17-60.

[195]  По мнению С.В. Киселева, примерно в середине II тыс. до н.э. шанская культура подверглась воздействию со стороны сибирских и восточноказах­станских очагов бронзовой индустрии (сейминско-турбунский комплекс). «И лишь во вторую очередь, после создания аньянского стиля бронзолитейного искусства Китая, началось обратное движение, отмеченное распространени­ем в Забайкалье и на Саяно-Алтае культур карасукского типа». См.: Кисе­лев С.В. Неолит и бронзовый век Китая ... С. 265.

[196] Волков В.В. Бронзовый и ранний железный век Северной Монголии. Улан- Батор: Изд-во АН МНР, 1967.

[197] Волков В.В. Оленные камни Монголии. Улан-Батор: Изд-во АН МНР, 1981.

[198]  Новгородова Э.А. Центральная Азия и карасукская проблема. М.: Наука, 1970.

[199]  Членова Н.Л. Происхождение и ранняя история племен тагарской культу­ры. М.: Наука, 1967; Она же. Хронология памятников карасукской эпохи. М.: Наука, 1972; Она же. Карасукские кинжалы. М.: Наука, 1976.

[200]  В настоящее время восточная шкала хронологии существенно пересмат­ривается в сторону удревнения.

[201] Окладников А.П. Древнее поселение на полуострове Песчаном у Владиво­стока. M.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963.

[202]  Окладников А.П., Васильевский Р.С. Северная Азия на заре истории. Но­восибирск: Наука, 1980.

[203]  Деревянко А.П. Ранний железный век Дальнего Востока. Новосибирск: Наука, 1973; Он же. Приамурье (I тысячелетие до нашей эры). Новосибирск: Наука, 1976.

[204] Обзор этих работ до конца 1960-х годов приводится в книге А.П. Деревян­ко. См.: Деревянко А.П. Ранний железный век Дальнего Востока. Новоси­бирск: НГУ, 1970. Ч. 1.

[205] Ларичев В.Е. Древние культуры Северного Китая // Дальневосточный фи­лиал Сибирского отделения АН СССР. Сер. ист. Т. 1. Саранск. 1959. С. 75-95; Он же. О происхождении культуры плиточных могил Забайкалья // Археологи­ческий сборник. Т. 1. Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1959. С. 63-73; Он же. Древ­ние культуры Северо-Восточного Китая: Автореф. дис. ... к.и.н. Л.: ИА, 1960; Он же. Бронзовый век Северо-Восточного Китая // СА. 1961. № 1. С. 3-25; Он же. Азия далекая и таинственная. Новосибирск: Наука, 1968; Он же. Народы Дальнего Востока в древности и средние века и их роль в культурной и поли­тической истории Восточной Азии // Дальний Восток и соседние территории в средние века. Новосибирск: Наука, 1980. С. 8-39.

[206] Крюков М.В, Софронов М.В, Чебоксаров Н.Н. Древние китайцы: пробле­мы этногенеза ...

[207] Кожин П.М. Китай и Центральная Азия эпохи Чингисхана: проблемы палео­культурологии. М.: Форум, 2011.

[208] Худяков Ю.С. Актуальные проблемы изучения взаимодействия этносов и культур Евразии в древности и средневековье // Восток. 2005. № 3. С. 139­141; Он же. Древние тюрки на Енисее. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2004; Он же. Оружие и военная техника древних и средневековых народов Евразии // Восток. 2006. № 2. С. 160-166; Худяков Ю.С., Комиссаров С.А. Ко­чевая цивилизация Восточного Туркестана. Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2002; Они же. Особенности этнокультурогенеза кочевников Восточного Турке­стана в древности и средневековье // Россия, Сибирь и Центральная Азия: взаимодействие народов и культур. Барнаул: Изд-во АзБука, 2003. С. 314­321.

[209]  Комиссаров С.А. Комплекс вооружения древнего Китая. Эпоха бронзы. Новосибирск: Наука СО, 1988.

[210]  Алкин С.В. Древние культуры Северо-Восточного Китая: Неолит Южной Маньчжурии. Новосибирск: СО РАН. 2007.

[211] Центральная Азия и Тибет. История и культура Востока Азии. Материалы к конференции. Новосибирск: Наука СО, 1972; Малявкин А.Г. Материалы по истории уйгуров в IX-XII вв. Новосибирск: Наука, 1974; Сибирь, Центральная и Восточная Азия в средние века / ред. В.Е. Ларичев. Новосибирск: Наука СО,

[212]  Сибирь, Центральная и Восточная Азия в древности. Неолит и эпоха ме­талла / ред. В.Е. Ларичев. Новосибирск: Наука СО, 1978; Дальний Восток и соседние территории в средние века / отв. ред. В.Е. Ларичев. Новосибирск: Наука, 1980.

[213]  Новое в археологии Китая. Исследования и проблемы / ред., предисл.

В.Е. Ларичев. Новосибирск: Наука, 1984.

[214]  Bemmann J., Ahrens B., Grutzner C. Geoarchaeology in the Steppe. First Results of the Multidisciplinary Mongolian-German Survey Project in the Orkhon Valley, Central Mongolia // Археологийн судлал. 2011. № 30. P. 69-97.

[215]  Изотопы углерода 13 и азота 15 стали использоваться для реконструкции палеодиеты. См.: Van derMerwe N.J., Vogel J.C. 13C content of human collagen as a measure of prehistoric diet in Woodland North America // Nature. 1978. № 276. P. 816.

[216]  Kon’kova L.V., Fefelov N.N., Zarudneva N.V. The isotope composition of the bronzes from archaeological sites in the south of the Soviet Far East // Bulletin of the metals museum. Aoba, 1990. Vol. 15. Р. 42. Изотопная систематика по свинцу основана на том, что в природных минералах, в частности в рудах, всегда присутствует некоторое количество долгоживущих изотопов урана и тория. За счет их радиоактивного распада с момента формирования горной породы или минерала образуются радиогенные изотопы свинца. В процессе обработки руд и последующего металлургического процесса получения брон­зы изотопные составы свинца не изменяются и сохраняются изотопные метки различных месторождений.

[217]  Зайцева Г.И., Семенцов АА, Бурова Н.Д., Лебедева Л.М, Дергачев В.А., Дирксен В.Г., Лохов К.И., Капитонов И.Н. Заселение степной зоны северной Евразии в эпохи бронзового - железного веков (2-е тысячелетие до н.э. - 1-е тысячелетие н.э.): проблемы хронологии, изменения окружающей среды и миграции // Адаптация народов и культур к изменениям природной среды, социальным и техногенным трансформациям / Отв. ред. А.П. Деревянко, А.Б. Куделин, В.А. Тишков; Отд-ние ист.-филол. наук РАН. М.: РОССПЭН, 2010. С. 73-83; Gorsdorf J., Parzinger H., Nagler A. 14C dating of the Siberian Steppe Zone from Bronze Age to Scythian time // Impact of the Environment on Human Migration in Eurasia / eds. M. Scott, A. Alekseev and G. Zaitseva. Science Series IV. Earth and Environmental Sciences - Vol. 42. Dordrecht, Boston, London: Kluwer Academic Publishers, 2004. P. 83-89; Gorsdorf J., Parzinger H., Nagler A., Leont’ev N. New radiocarbon dates from the Siberian Steppe Zone and consequences for the regional Bronze Age chronology // Actes du colloque «C14 Archeologie». 1998. Revue d'Archeometrie (Supplement 1999). P. 305-309; Hajdas I. Radiocarbon dating and its applications in Quaternary studies // Recent progress in Quaternary dating methods / eds. F. Preusser, I. Hajdas, S. Ivy-Ochs. Quaternary Science Journal, Vol. 57, № 1/2. Stuttgart, 2008. P. 2-24; Pechenkina E.A, Ambrose S.H., Ma Xiaolin, Benfer Jr.R.A. Reconstructing Northern Chinese Neolithic Subsistence Practices by Isotopic Analysis // Journal of Archaeological Science. 2005. Vol. 32. P. 1176-1189.

[218] Зайцева Г.И., Семенцов А.А., Бурова Н.Д. и др. Заселение степной зоны северной Евразии в эпохи бронзового - железного веков . С. 73-74.

[219]   Соотношение изотопов стронция может идентифицировать провинции проживания древнего населения, поскольку это соотношение определяется двумя факторами: начальным соотношением Rb/Sr в породах и их геологиче­ским возрастом, поэтому почвы и воды в различных регионах должны быть различны по изотопному составу стронция, который фиксируется в костной ткани живых организмов, как и кальций. Отличительной биогеохимической чертой стронция является его фиксация в костной ткани во время роста ске­лета и в дальнейшем, при смене места обитания, в котором изотопный состав стронция может быть отличен. Не происходит изотопного обмена по строн­цию, если костная ткань уже не растет.

[220] Зайцева Г.И., Семенцов А.А., Бурова Н.Д. и др. Заселение степной зоны северной Евразии в эпохи бронзового - железного веков ... С. 77.

[221]  Kurihera Tomonobu. Studies on the History of the Ch'in and Han Dynasties. Tokyo: Printed by Yoshikawa Kobunkan, 1960.

[222]   Противопоставление этих частей стало называться «хуа и» («Китай- варвары»).

[223] The Chinese World Order. Traditional China's Foreign Relations // Harvard East Asian. Ser. 32 / ed. J.K. Fairbank. Cambridge: Harvard University Press, 1968.

[224] Fairbank J.K., Teng S.Y. On the Ch'ing Tributary System // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1941. V. 6. № 2. P. 135-246.

[225]   Wang Gungwu. Early Ming Relations with Southeast Asia: A Background Essay // The Chinese World Order / ed. J.K. Fairbank. Cambridge: Cambridge University Press, 1968. P. 34-62.

[226]  Yang Lien-sheng. Historical notes on the Chinese World Order // The Chinese World Order / ed. J.K. Fairbank. Cambridge: Harvard University Press, 1968. P. 20-34.

[227] Бокщанин А.А. Особенности внешних отношений империи Мин и вопросы преемственности // Китай: традиции и современность. М.: Наука, 1976. С. 129-142.

[228] Думан Л.И. Внешнеполитические связи древнего Китая и истоки данниче­ской системы // Китай и соседи в древности и средневековье / отв. ред. С.Л. Тихвинский, Л.С. Переломов. М.: Наука, 1970. С. 13-36; Он же. Традиции во внешней политике Китая // Роль традиций в истории и культуре Китая. М.: наука, 1972. С. 199-213; Он же. Учение о Сыне Неба и его роль во внешней политике Китая // Китай: традиции и современность. М.: Наука, 1976. С. 28-51.

[229]  Мартынов А.С. О двух типах взаимодействия в традиционных китайских представлениях о государстве и государственной деятельности // Письмен­ные памятники и проблемы истории культуры народов Востока. Вып. VI. М.: Наука, 1970. С. 90-92.

[230] Кроль Ю.Л. Китайцы и «варвары» в системе конфуцианских представлений о вселенной (II в. до н.э. - II в. н.э.) // НАА. 1978. № 6. С. 45-58; Он же. О кон­цепции «Китай и варвары» // Китай: общество и государство. М.: Наука, 1973. С. 13-29; Он же. Пространственные представления в полемике ханьских мыслителей (по материалам трактата «Янь те лунь») // VI научн. конф. «Об­щество и государство в Китае». Вып. 1. М.: Наука, 1975. С. 117-129.

[231]  Подробно этот вопрос рассмотрен в диссертации М.В. Исаевой «Пред­ставление о мире и государстве в Китае в III-VI вв. (по данным “нормативных историописаний”)». М., 1992 и в опубликованной по той же теме монографии. См.: Исаева М.В. Представление о мире и государстве в Китае в III-VI вв. (по данным «нормативных историописаний»). Автореф. дис. ... к.и.н. М.: Ин-т Востоковедения, 1992; Она же. Представление о мире и государстве в Китае в III-VI вв. (по данным «нормативных историописаний»). СПб.: Изд-во СПбГУ, 2000.

[232] Franke H. Treaties between Sung and Chin // Sung Studies. 1970, № 1.

[233]  Крюков М.В. Китай и соседи: две традиционные модели взаимоотноше­ний // XI научная конференция «Общество и государство в Китае». Тез. докл. М.: Наука, 1980. Вып. 2. С. 15-38.

[234] Кожин П.М. Китай и Центральная Азия ... С. 230.

[235] Hulsewe A.F.P., Loewe M.A.N. China in Central Asia. The Early Stage 125 BC - AD 23 / Transl. by A.F.P. Hulsewe. Introd. by M.A.N. Loewe. Leiden: E.J. Brill., 1979.

[236]  Ying-shih Yü. Trade and Expansion in Han China. A Study of Sino-Barbarian Economic Relations. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1967.

[237]  Raschke M. G. New Studies on Roman Commerce with East // Aufstieg und Niedergang der Römischen Welt. II. B.; N.Y.: De Gruyter, 1978. P. 604-1361.

[238]  Stein A. Ancient Khotan: Detailed Report of Archaeological Exploration in Chinese Turkestan. Vol. I-II. Oxf.: Clarendon Press, 1907; Ibid. Serindia. Detailed Report of Explorations in Central Asia and Westernmost China. Vol. I-IV. Oxf.: Clarendon Press, 1921; Ibid. Innermost Asia: Detailed Report of Explorations in Central Asia, Kansu and Eastern Iran. Vol. I-III. Oxf.: Clarendon Press, 1928.

[239]  Bergman F. Archaeological researches in Sinkiang especially the Lop-Nor region. Reports from the Scientific Expedition to the North-Western Provinces of China under the Leadership of Dr. Sven Hedin. // The Sino-Swedish Expedition. Publication. VII. Archaeology, 1. Stockholm: Bokförlags Aktiebolaget Thule, 1939.

[240]  Herrmann A. Das Land der Seide und Tibet im Lichte der Antike. Leipzig: K.F. Koehlers antiquarium, 1938; Ibid. Die Alten Seidenstrasse zwischen China und Syrien. Quellen und Forschungen zur alten Geschichte und Geographie.

  1. :         Weidmannsche Buchhandlung, 1910.

[241] Whitfield S. Life along the Silk Road. L.: John Murray Publishers, Ltd., 1999.

[242]  Эти работы автору данного исследования знакомы преимущественно по аннотациям, ссылкам и резюме на западноевропейских и русском языках.

[243]    Shiratori Kurakichi. On the Ts'ung-ling Traffic Route Described by

  1. Ptolemaes // MRDTB. 1957. № 16. P. 1-34.; Ibid. The Geography of Western Regions // MRDTB. 1956. № 15. P. 73-163.

[244] Мандельштам А.М. Материалы к историко-географическому обзору Пами­ра и припамирских областей с древнейших времен до Х в. н.э. // ТИИМЭ. Т. III. Сталинабад: Изд-во АН ТаджССР, 1957.

[245] Зелинский А.М. Древние пути Памира // СНВ. Вып. III. 1964. С. 120-141.

[246]  Пьянков И.В. «Шелковый путь» от Гиераполя в Серику (среднеазиатский участок) // Памироведение. Вып. II. Душанбе: Дониш, 1985. С. 125-140.

[247]  Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути: Шелк и внешние связи древнего и раннесредневекового Китая. Сер. Культура народов Востока. Ма­териалы и исследования. М., Наука: Вост. лит. 1994.

[248] Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути: (Шелк и внешние связи древнего и раннесредневекового Китая). Дис. ... д.и.н. Л.: ИВ, 1989.

[249] Там же. С. 5-6.

[250] Stein A. Ancient Khotan ...; Ibid. Innermost Asia ...; Ibid. Serindia ...

[251]  Тихонов И.П. Обработка древних тканей фотоаналитическим путем // Со­общения ГАИМК. Т. 1. 1931. С. 17-19; Воскресенский А.А., Тихонов И.П. Тех­нологическое изучение тканей из курганных погребений Ноин-Улы // Известия ГАИМК. Т. XI. Вып. 7-9. 1932.

[252]   Richthofen K. China. Bd. 1. B.: Ergebnisse eigener Reisen und darauf gegründeter Studien, 1877.

[253]  Henning R. Die Einführung der Seindenraupenzucht im Byzantinerreich // BZ. 1933. Bd. 33. P. 295-312.

[254]   Иерусалимская А.А. «Великий Шелковый путь» и Северный Кавказ. Л.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 1972.

[255]   Wada Hiroshi. Prokops Rätselwort Serindia und die verplanzung des Seindenbaus von China nach dem oströmischen Reich. Köln: Inaugural­Dissertation. Philosophische Fakultät, 1970.

[256] Лубо-Лесниченко Е.И. Древние китайские шелковые ткани и вышивки V в. до н.э. - III в. н.э. в собрании Государственного Эрмитажа. Каталог. Л.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 1961; Он же. Китай на Шелковом пути ...; Он же. Тканые узо­ры // По следам памятников истории и культуры народов Киргизстана / ред.

В.М. Масон, В.М. Плоских. Фрунзе: Илим, 1982.

[257] Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути ...

[258] Karlgren B. Early Chinese Mirror Inscriptions // BMFEA. 1934. № 6. P. 12-14.

[259]   Шафрановская Т.К. Сокровища Кунсткамеры (по рисункам художников XVIII в.) // СЭ. 1965. № 2. С. 147-156.

[260]   Barnard N. Bronze Casting and Bronze Alloys in Ancient China. Tokyo: Monumenta Serica and National University of Canberra, 1961.

[261]  Karlgren B. Huai and Han // BMFEA. Stockholm. № 13. 1941. P. 1-125; Ibid. Some Pre-Han Mirrors // BMFEA. № 35. 1963. P. 1-128.

[262] Karlgren B. Early Chinese Mirror Inscriptions ... P. 9-79

[263] Bulling A. The decoration of some Mirrors of the Chou and Han periods // Aas. 18, 1. 1955. P. 20-43; Bulling A. The Decoration of Mirrors of the Han Period. Switzerland. Ascona: Artibus Asiae Pubishers, 1960. 116 p.

[264]  Vandermeersch L. Les miroirs de bronze du Musee de Hanoi. Paris: Ecole frangaise d'Extreme-Orient, 1960. 71 p.

[265]  Cammann S. The Lion and Grape Patterns on Chinese Bronze Mirrors // AA. XVI. 4. 1953. P. 265-291.

[266]  Thomson N. The evolution of the T'and Lion and Grape Vine mirrors // AA. Vol. XXIX. 1. 1967. P. 25-54.

[267]  Umehara S. The late Mr. Moriva's collection of ancient Chinese mirrors // AA. Vol. XVIII. 3-4. 1955.

[268] Стратанович Г Г. Китайские бронзовые зеркала: их типы, орнаментация и использование // Труды Института этнографии. Новая серия. Т. LXXIII. М., 1961. С. 47-80.

[269] Литвинский Б.А. Орудия труда и утварь из могильников Западной Ферга­ны. М.: Наука, 1978; Он же. Зеркало в верованиях древних ферганцев // СЭ.

  1. № 3. С. 97-104.

[270] Горбунова Н.Г. Бронзовые зеркала Кугайско-Карабулакской культуры Фер­ганы // Культурные связи Средней Азии и Казахстана (древность и средневе­ковье). М.: Наука, 1990. С. 45-50; Она же. Кугайско-Карабулакская культура Ферганы // СА. 1983. № 3. С. 23-46.

[271] Лаврова М.П. Китайские зеркала ханьского времени (Из собрания Русского музея) // Материалы по этнографии. Т. IV. Вып. 1. Л., 1927. С. 1-14.

[272] Лубо-Лесниченко Е.И. Бронзовые зеркала Минусинской котловины в пред- монгольское и монгольское время // СНВ. Вып. VIII. 1969. С. 70-78; Он же. Китайские бронзовые зеркала с изображением животных и винограда в соб­рании Эрмитажа // СГЭ. Вып. 32. 1971. С. 47-51; Он же. Привозные зеркала Минусинской котловины. К вопросу о внешних связях населения Южной Си­бири. М.: Наука, 1975.

[273] Доржсурен Ц. Раскопки могил хунну в горах Ноин-Ула на реке Хуни-гол (1954-1957) // Монгольский археологический сборник / отв. ред. С.В. Киселев. Новосибирск: Изд-во АН СССР, 1962. С. 36-44.

[274]  Смирнова О.И. Каталог монет с городища Пенджикент. М.: Изд-во восточ­ной литературы, 1963; Она же. Монеты древнего Пенджикента // МИА. № 66. 1958. С. 216-280.

[275]  Зеймаль Е.В. Сино-кхароштийские монеты (к датировке Хотанского дву­язычного чекана) // СНВ. Вып. X. М., 1971. С. 109-120.

[276] Литвинский Б.А. Курганы и курумы Западной Ферганы (Раскопки. Погре­бальный обряд в свете этнографии) // Могильники Западной Ферганы. I. М.: Наука, 1972.

[277]  Например, коллекция танских монет насчитывает более 300 экземпляров. Там также хранятся китайские плуги (VI-X вв.). См.: Евтюхова Л.А., Кисе­лев С.В. Открытия Саяно-Алтайской археологической экспедиции в 1939 г. // ВДИ. 1939. № 4. С. 160.

[278] Киселев С.В. Из истории торговли енисейских кыргыз // КСИИМК. Вып. XVI. 1947. С. 94-96.

[279] Gyllensvärd B. T'ang Gold and Silver. Göteborg, 1958.

[280] МаршакБ.И. Согдийское серебро. М.: Наука, 1971.

Читайте также: