ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился



Самое читаемое:



» » Проблемы жанровой типологии и сюжетных связей в русском и южнославянском эпосе
Проблемы жанровой типологии и сюжетных связей в русском и южнославянском эпосе
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 08-05-2014 19:45 |
  • Просмотров: 2726

1

Эпическое наследие славянских народов становится вновь в по­следнее время предметом сравнительно-исторического изучения и с этой стороны привлекает к себе пристальное внимание иссле­дователей.

Можно напомнить, что идея славянской эпической общности, будучи обязана своим рождением ранним деятелям славянской фольклористики, получила впервые научное обоснование и кон­кретную разработку в трудах ученых мифологической школы. Позднее эта идея была подвергнута критическому пересмотру в работах ученых позитивистского направления и миграцио- нистов и постепенно утратила свою привлекательность. Скепти­цизм в отношении древности эпических жанров у славян, а также возобладавшая тенденция объяснять сюжетные схождения в эпосе славянских народов заимствованием не только основательно рас­шатали возведенные мифологами концепции истории славянского эпоса, но и в конце концов значительно охладили интерес учёных к общеславянским его (эпоса) проблемам. Попытка М. Халанского собрать возможно более широкий материал, который дал бы кар­тину сюжетных и иных художественных схождений в русской и южйославянской эпике, встретила довольно холодный прием [1]. Сопоставления общеисторического порядка остались почти неза­меченными, а из многочисленных сюжетных сопоставлений при­дирчивая критика сохранила совсем немногое. Дальнейшие поиски параллелей почти прекратились; в сущности для правоверных миграционистов они не представляли особого интереса, поскольку наличия прямого и систематического общения между южнославян- сними и русскими певцами доказать было нельзя, а влиянием книги можно было объяснить лишь немногое [2].

Другая сторона межславянской эпической общности, освоен­ная наукой XIX в., касалась поэтики и поэтического инвентаря эпоса. Как ни скромны были достижения в этой области и как ни далеко было еще до обобщений, сделанные А. Веселовским, Ф. Миклошичем, А. Потебней наблюдения довольно прочно вошли в научный оборот, охотно повторялись, а частично и получали продолжение в работах 20—30-х годов XX в. Характерно при этом, что разрозненные наблюдения и частные сопоставления так и не были собраны и осмыслены с точки зрения общих закономер­ностей эпической поэтики у славян.

Баба ЯгаВ целом в плане уяснения исторического, национального, ху­дожественного содержания' эпическое творчество южных и восточ­ных славян изучалось в науке в последние десятилетия вполне самостоятельно, если не сказать — во вааимной изоляции. Правда, идея славянского эпического единства'не была полностью забыта, и в ряде работ 20—30-х годов можно встретиться с ее различными отражениями. Однако авторы не шли дальше признания в самой общей и иногда декларативной форме того, что южнославянские и восточнославянские эпические песни могут быть отнесены к одно­му типу народного эпоса, к одной стадии в развитии эпического творчества и обладают некоторыми общими или сходными каче­ствами и признаками. Такие признания окружались оговорками и предупреждениями о том, что не стоит переоценивать и преуве­личивать «общие элементы» в эпосе [3].

Новый этап в изучении межславянских отношений в области эпического творчества обозначился в 40—50-е годы XX в., когда вообще резко возрос интерес к истории славянского фольклора [4].

Для советских фольклористов обращение к сравнительным проблемам, особенно с середины 50-х годов, было связано с общим пересмотром задач и методологии изучения народного эпоса и шире — с методологическими поисками в области исторического изучения фольклорных жанров. Плодотворность применения историко-сравнительной методики на базе марксистской методоло­гии была продемонстрирована в ряде исследований, посвященных эпосу народов СССР. На этом фоне постепенно стало выявляться отставание в сравнительном изучении эпоса славянских народов. Естественно поэтому, что уже на Всесоюзном совещании по вопро­сам генезиса и истории героического эпоса и исторической песни восточных славян (Киев, 1955 г.) было подчеркнуто, что сравни­тельное изучение — необходимый и важный элемент историче­ского изучения эпоса славянских народов, что он^ должно быть применено к самым различным аспектам истории, поэтики, общих закономерностей эпического творчества [5].

Важной вехой явился, несомненно, IV Международный съезд славистов (Москва, 1958 г.), который уделил особое внимание про­блемам сравнительно-исторического изучения эпоса славянских народов. В ответах на специальные вопросы по фольклористике [6], в докладах, непосредственно посвященных этим проблемам[7], и в научной дискуссии, состоявшейся на съезде [8] и продолженной затем в печати, было указано на большую актуальность сравни­тельно-исторического исследования эпоса славянских народов; были обсуждены важные методологические аспекты, заново рас­смотрены основные проблемы и многие конкретные историко­фольклорные вопросы. Особенно живую полемику, которая не завершена и по сей день, вызвал доклад В. М. Жирмунского ®. Основная ценность этого доклада и его дискуссионность — в поста­новке коренных методологических проблем сравнительного изу­чения эпоса. В. М. Жирмунский четко разграничил аспекты срав­нительно-исторического исследования (изучение сопоставительное, историко-типологическое, истор'ико-генетическое, а также изу­чение культурных взаимодействий), показал возможности и значе­ние каждого из этих аспектов, подверг критике традиционные на­учные представления и методику так называемого компаративизма как в общем плане, так и особенно применительно к изучению эпических произведений славянских народов. Центральное место в докладе заняло рассмотрение обширного круга фактов, отно­сящихся к типологическому сходству в народном эпосе. Доклад­чик, основываясь на изучении эпического творчества различных народов и исторических эпох, пришел к важному методологиче­скому выводу: «Черты сходства между героическим эпосом раз­ных народов имеют почти всегда типологический характер... Сюжетные схождения южнославянского апоса с русскими былина­ми в тех случаях, когда они не имеют типологического характера, относятся к ... позднейшему этапу развития эпоса» — к этапу, на котором «большое распространение получают международные сюжеты новеллистического характера» [9].

Чтобы обосновать фактически тезис о преимущественной роли типологии, В. М. Жирмунский должен был подвергнуть критиче­скому пересмотру установившиеся со времен А. Н. Веселовского представления о том, что независимо могут возникать сходные мотивы, а общность сюжетная предполагает обычно факт заимство­вания.

Исследователь методологически обосновал тезис, согласно ко­торому историко-типологические схождения выходят за рамки одночленных мотивов и захватывают движение сюжета.

В докладе было также указано на то, что «область историко­типологических аналогий... не ограничивается вообще повество­вательными мотивами и сюжетами. Она охватывает все стороны идеологии, образности, жанровой композиции и художественного стиля произведений литературы и фольклора» [10].

Методологическим обоснованием ведущей роли историко-типо­логического сравнения и его предпосылкой «является единство и закономерность процесса социально-исторического развития, которым обусловлено развитие искусства, в частности литературы как одной из идеологических надстроек, обнаруживающих зна­чительные аналогии (при соответствующих исторически обуслов­ленных различиях) на одинаковых ступенях общественного раз­вития» [11].

Основные положения В. М. Жирмунского получили поддержку и отчасти были развиты в выступлениях И. Н. Голенищева-Ку­тузова, А. Н. Робинсона, Цв. Романской, Е. М. Мелетинского, К. В. Чистова, М. Я. Гольберга, X. Вакарелски, И. М. Шептунова и др.

Идея о типологическом характере общности эпоса славянских народов нашла затем свое продолжение в трудах Е. М. Мелетин- ского [12], В. Е. Гусева[13], Б. Н. Путилова[14], В. К. Соколовой [15] и Др.

Однако дискуссия по проблемам эпической славянской общно­сти продолжается; некоторые принципиальные положения работ В. М. Жирмунского и других советских фольклористов встречают несогласие со стороны славистов, остающихся на позициях более или менее традиционного компаративизма. Характерна в этом смысле рецензия Н. Банашевича на доклад В. М. Жирмунского [16]. Пафос этой рецензии в утверждении большой доли заимствований в народном творчестве, важности и значительности_ааучных задач, вытекающих из признания этой роли. Н. Банашевич не отрицает типологического сходства. Более того, он считает, что не следует противопоставлять один аспект «сравнительно-литературного изу­чения» другому, что многое зависит здесь от темы. Но он отдает решительное предпочтение исследовательской работе миграцио- нистского направления, которая, с его точки зрения, «намного более трудное дело, так как в таких исследованиях число проблем для решения много выше, чем когда устанавливаются и объясня­ются «типологические сходства» [17]. В последних словах Н. Бана­шевич допускает явную несправедливость по отношению к типо­логической методике. Число и сложность проблем, с которыми она встречается, ничуть не меньше, чем у миграционистов. Установле­ние типологического сходства и объяснение такого сходства сами по себе не составляют цели исследования, они — лишь методиче­ская основа для выяснения обширного круга историко-фольклор­ных проблем, лишь один из способов установления таких связей и закономерностей генетического порядка, открытия таких за­гадок эпоса, к которым методика заимствования просто даже не может подступиться. Признание решающей роли типологической общности не только открывает перед исследователем неообычайно заманчивые перспективы, но и ставит перед ним проблемы исклю­чительной научной сложности, не говоря уже о том, что оно требует проработки необходимой массы материала — и не только собствен­но фольклорного, но и этнографического, исторического, литера­турного и иного. Поэтому намеки на то, что типологическая методика «облегчает» ученому работу и «освобождает» его от многих забот, могут быть восприняты лишь как нежелание увидеть ис­тинное положение дел.

В действительности все обстоит по-иному. Начать с того, что ни методика заимствования, ни методика типологической общно­сти сами по себе не обладают только положительными или только отрицательными качествами в научной, и общественном плане. Все здесь в конечном счете определяется общей методологией и реальными результатамй исследования. Нельзя также не видеть того, что теория типологии в области фольклора не только не сни­мает проблемы заимствования, но и дает этой проблеме реальную историческую основу; лишая миграционистов права на универ­сальные ответы по истории эпоса, она вводит методику заимствова­ния в строгие научные рамки.

Нельзя не признать, что в области эпического творчества сла­вян теория заимствования не смогла удовлетворительно объяснить фактов общности и вынуждена была расстаться с претензиями на сколько-нибудь значительные обобщения, так что многочислен­ные работы последних десятилетий свелись к частным, не имевшим настоящей перспективы наблюдениям. В сущности говоря, совре­менные миграционисты вынуждены ограничивать фактическую базу своих разысканий, так как, по меткому выражению И. Н. Го­ленищева-Кутузова, вовлекаемая в наши дни в поле зрения уче­ных масса материала по эпосу разных народов и эпох «приводит к абсурду саму проблему заимствований по крайней мере в ее постановке «классическим компаративизмом» прошлого века» [18].

Существенным недостатком современного миграционизма, под­рывающим значение проводимых исследований, является то об­стоятельство, что факты заимствования, собственно говоря, по­стулируются, а не доказываются всякий раз заново. Для утвер­ждений о заимствовании оказывается достаточным простое уста­новление определенной степени сюжетной и иной близости: совре­менные миграционисты все еще не могут признать тот очевидный факт, что поразительное подчас сходство в масштабах отдельных сюжетов, типов, целых жанровых разновидностей есть результат специфических закономерностей фольклорного творчества, никак не укладывающихся в рамки миграции. Задача науки состоит в том, чтобы открывать эти закономерности, а не игнорировать их.

Типологическая теория на нынешнем ее этапе заключает немало нерешенных и невыясненных проблем, ряд вопросов даже просто еще не поставлен, ряд положений требует дальнейшего углубле­ния и обоснования. Укажу на некоторые из таких вопросов, имею­щих непосредственное отношение к интересующей нас теме. Говоря об общих условиях типологических схождений в фолькло­ре, недостаточно подчеркивали важную роль фольклорных тра­диций, в создании, развитии и использовании которых проявляется " единство художественных процессов народного творчества. Между тем для возникновения в фольклоре разных народов и разных эпох типологически общих, т. е. генетически друг от друга не за­висимых явлений, совершенно обязательно наличие типологичес­ки сходных художественных традиций — в жанровых системах, в сюжетном арсенале, в поэтике и образности. Вне таких тради­ций возможны лишь совпадения, случайные параллели. Типоло­гическая общность в широких художественных границах склады­вается на основе закона художественной преемственности фольк­лора. Этот закон теория заимствования по существу игнорирует.

Типологическая теория призвана не просто устанавливать и объяснять факты общности эпоса разных народов, но освещать истор-ико-фольклорный процесс в эпическом творчестве, где раз­личные проявления межнационального сходства или близости — результат вполне закономерного развития. Сходство сигнализи­рует о том, что данное явление (сюжет, образ и т. д.) — есть исто­рическое звено в развитии эпоса в масштабах межнациональных. Оно может быть понято лишь в связи с аналогичными явлениями и само может послужить их объяснению. Особенно это важно, когда мы имеем дело с так называемыми общеэпическими темами. Народный эпос национален по своему характеру, но своеобразие его художественной системы и его истории требует (наряду с изучением собственно национальных связей) постоянного соот­несения его с эпосом других народов, только в этом случае он предстанет в реальной сложности своего содержания и в реальном историческом движении. Каждый народ вносит свое в разработку и в развитие общеэпических тем, не повторяясь, но следуя некото­рым общим закономерностям. В итоге появляются как бы парал­лельные разработки общих тем, но поскольку разработка идет в рамках национального творчества, обусловливается конкретной действительностью и происходит в разное время и в различных исторических условиях, то в результате мы имеем дело не с парал­лелизмом, а с типологической преемственностью.

Отсюда одно из требований типологической методики — изу­чать разнообразные связи и соответствия в эпосе не в статическом состоянии и не разрозненно, а в динамике, в исторически законо­мерном движении сюжетных тем, образов, идей, в их перспективе.

Специальный интерес представляет изучение в сравнительно­типологическом плане эпоса народов, которые характеризуются общностью происхождения и языковым родством. Чрезвычайно важно установить, как закономерности типологического порядка действуют здесь в условиях родства, а вместе с тем увлекательна и другая задача — с помощью сравнительно-типологического анализа попытаться восстановить те элементы в эпосе отдельных народов, которые восходят к эпохе единства.

Есть и еще один существенный довод в пользу сравнительного изучения эпического творчества славян. По общему признанию, оно отражает один большой этап в развитии народного эпоса — это героический «исторический» эпос эпохи развитого феодализ­ма. Конечно, такая суммарная характеристика требует основатель­ной проверки, уточнений, дифференциации, но она в общем верна и достаточно обосновывает возможность изучения эпоса славян как целого.

Исследование эпоса «одностадиального» открывает возможности для глубокого и конкретного выявления его принципиальных особенностей, национальной специфики и общих — «стадиаль­ных» — исторических, эстетических качеств, связей с предше­ствующими стадиями, позднейших судеб и т. д.

2

В работах последних лет можно встретить сопоставительные — в общежанровом плане — характеристики былин и юнацких песен, по существу типологические, как бы ни оценивали их сами исследователи. Здесь речь идет о таких принципиальных вопросах, как характер отношений эпических героев к реальной истории, соотношение архаической традиции и исторического субстрата, эпи­ческая форма, творческая роль певцов, поздние судьбы эпоса и др.[19]

Отдельные наблюдения и соображения исследователей без­условно интересны, иные из них могут быть признаны убедитель­ными, другие — рассматриваться как рабочие гипотезы, подле­жащие проверке и углублению. Есть, однако, один недостаток, существенно ограничивающий ценность этих сопоставлений: они основываются на неких суммарных понятиях о жанровых свой­ствах русского и южнославянского эпоса, составляющих устой­чивую доминанту. Однако разговор о былинах «вообще» и юнац­ких песнях «влабще», как о чем-то вполне едином и определенном, обладающем суммой «средних» признаков, представляется мне малопродуктивным: характеристики такого рода слишком схема­тичны и бесплотны, выводы приложимы лишь к какой-то части материала, хотя сделаны с расчетом на широкие обобщения.

Вопрос о жанровой типологии южнославянского и восточно­славянского эпоса требует рассмотрения не суммарного, не аб­страктно-обобщенного, но вполне конкретного. Для этого необ­ходимо обратиться к сравнительному изучению эпоса в многообра­зии известных форм, художественных систем, исторически сло­жившихся типов.

Чтобы общие характеристики приобрели заметную содержа­тельность, они должны быть первоначально выработаны на уровне тех типов, которые в совокупности составляют жанровое единство и в которых отражаются сложные пути формирования эпоса как национального целого. Отсюда возникает потребность в жан­ровой дифференциации материалов, которая основывалась бы на типологических признаках. Традиционная классификация былин и юнацких песен по циклам, историческим периодам, темам и т. д. для наших целей не подходит, поскольку она учитывает признаки, для эпоса вторичные, часто внешние, типологически мало сопоста­вимые. Опорными, с моей точки зрения, являются YSpактер и свое­образие эпической действительности (эпический мир) и эпических героев, уровень историзма, характер эпической эстетики, отно­шение к традиции.

Типологическая классификация есть вместе с тем и классифи­кация историческая — с одним существенным уточнением: она не вполне совпадает с реальной историей эпоса, поскольку различ­ные типы эпоса, являясь в народном творчестве в порядке истори­ческой преемственности, в то же время не отменяют механически и не поглощают друг друга, но существуют и могут развиваться в пределах одного исторического времени. Пока процесс эпиче­ского творчества остается живым, до тех пор ни один тип эпоса не может считаться окончательно завершившим свой путь развития.

Предлагая опыт типологической классификации, я хотел бы сделать несколько оговорок. Прежде всего нетрудно заметить, что не весь материал — в полном его сюжетном составе — распола­гается по соответствующим рубрикам: живой творческий процесс неизменно оказывается богаче и сложнее классификационных рубрик, он знает противоречия, переходные явления и т. п. Поэтому неполное соответствие предлагаемой классификации почти безбрежному эпическому материалу меня не смущает: достаточно, если такое соответствие достигнуто в основной его части.

Другая оговорка имеет терминологический характер. Наиме­нования типов носят, конечно, условный характер, они могли бы быть и другими. У разных исследователей с понятиями «сказоч­ный», «героический», «легендарный», «исторический», «балладный» связаны свои представления. Есть они и у автора доклада. Мне меньше всего хотелось бы вызвать дискуссию вокруг самих этих понятий. Ведь дело в конечном счете в характеристиках эпических типов, в принципах их выделения, а не в названиях.

И последняя оговорка, имеющая для автора особое значение. В настоящем докладе, как и в некоторых других своих работах, я постоянно применяю термин «южнославянский эпос». В послед­нее время вновь оживленно обсуждаются вопросы о национальной дифференциации южнославянского эпоса, о границах такой диф­ференциации, о характерных особенностях эпического творчества отдельных народов.

Изучение эпики южных славян в этом плане, безусловно, важно и может стать — при определенных условиях — плодо­творным. Возможно, что когда эти вопросы будут разработаны с достаточной обстоятельностью, результаты их разработки ока­жут воздействие на изучение ряда общежанровых проблем.

Автор учитывает обязательную необходимость считаться с на­циональной дифференциацией и национальной спецификой эпики южных славян и в то же время полагает, что понятие «южносла­вянский эпос» в научном смысле вполне обоснованно и обладает своим значительным содержанием.

* *

Былины и юнацкие песни справедливо относят в основной их массе к эпосу историческому. Правда, самое понимание историч­ности эпоса в науке не отличается единством. Нередко ее истолко­вывают как соответствие летописной истории, что не подтвержда­ется фактически — во всяком случае для подавляющей части материала.

Историчность эпоса — понятие неизмеримо более широкое и емкое и вместе с тем более сложное и динамичное. Следует говорить о различных типах и стадиях эпического историзма, к которым критерий хроникальности не всегда приложим..

Качественные особенности историзма обнаруживают себя в ха­рактере основных коллизий, в трактовке героизма, в составе дей­ствующих лиц, в изображении эпического фона. Историзм и эсте­тика слиты воедино. Поэтому в основу определения жанровых типов эпических песен мною берутся именно особенности их историзма.

Типы эти следующие:

  1. Сказочнснисторические былины и юнацкие песни.
  2. Героико-исторические былины и юнацкие песни.
  3. Легендарно-историческая эпика.
  4. Реально-исторические песни.
  5. Баллады.
  6. Пародии, небылицы.
  7. Былины и песни сказочного и литературного-вторичного происхождения.

Прежде чем рассмотреть все эти типы более подробно, хочу заметить, что конкретные произведения во многих случаях не дают «чистого» соответствия типу, в них часто можно обнаружить переходные черты. Это вполне естественно, ибо эпос — явление речно движущееся и меняющееся во всех своих элементах. Любому эпическому произведению свойственны наряду с основной до­минантой различные отклонения, следы иных типологических систем, более ранних или более поздних. Такая неопределенность в иных случаях затрудняет отнесение эпических песен к тому или другому типу, порождает спорные случаи. Дело здесь, однако, не в недостатках классификационной схемы, но в том, что перед нами живой художественный процесс, а любые схемы могут за­фиксировать лишь какие-то центральные его точки.

1.    Сказочно-исторические былины и юнацкие песни. Их можно было бы также назвать фантастико-историческими. В произведе­ниях этого типа есть множество — вполне органичных для них — мотивов, образов, коллизий сказочного характера. Возможно, что некоторые из этих произведений испытали влияние сказок, однако в своей основной массе весь этот материал должен быть возведен не к сказочной, а к более ранней эпической традиции. Поэтому определение «сказочный» в данном случае не несет гене­тического смысла, оно просто указывает на своеобразное художественное качество эпических песен и имеет несколько услов­ный оттенок.

Основное содержание песен этого типа — борьба эпических героев с фантастическими или полуфантастическими существами. Сами эти существа лишь в редких случаях сохраняют непосред­ственные связи с мифологией (вилы, некоторые змеи, например, змей-хранитель воды), чаще в них соединены черты архаических чудовищ с чертами исторических врагов — насильников, чуже­земных захватчиков, угнетателей народа. Гибридный, переходный характер этих персонажей проявляется в том, как изображаются их внешность, свойства и возможности, их враждебная деятель­ность. По степени удаленности от архаических прототипов и по интенсивности историзации эпические персонажи неоднородны, каждый из них отражает определенный этап в этом закономерном процессе.

Сравнительно-историческое изучение былин и юнацких песен этого типа может представить очень большой интерес для выявле­ния той ближайшей эпической традиции, которая им предшество­вала и их питала, и для уяснения некоторых закономерностей фор­мирования исторического эпоса и характеристики его ранних этапов. Такое изучение могло бы быть осуществлено вначале в объеме «параллельных» циклов и сюжетов. Параллелизм в неко­торых случаях не вызывает сомнений, например: в русском эпо­се — былины «Добрыня и Змей», «Илья Муромец и идолище», «Алеша Поповичи змей Тугарин», змееборческие мотивы в былинах «Добрыня и Маринка», «Михайло Потык»; в южнославянском эпосе — многочисленные песни о борьбе юнака со змеем, с арапином. Другая параллель: «Илья Муромец и Соловей Разбойник» и «Марко Кралевич и Муса Кеседжия» или юнацкие песни о же­нитьбе на виле и соответствующий мотив в былине «Михайло Потык».

Относительно некоторых произведений первого типа парал­лелизм должен быть еще доказан и тщательно исследован: таковы, например, южнославянские песни о юнаках и великанше и мотивы былин о женитьбе Дуная и Добрыни, а также былины о Святогоре.

В сказочно-историческом эпосе немало таких художественных особенностей, мотивов, представлений, которые могут рассматри­ваться как следы эпоса раннего типа. Этот тип в славянской эпике, по-видимому, не отражен ни в одном произведении целиком, историзация захватила ее очень сильно. Тем не менее представля­ется возможным реконструировать существенные особенности и многие подробности эпики «доисторической» и тем самым вплот­ную приблизиться к уяснению проблем генезиса древнеславян­ской эпической поэзии.

2.    Героико-исторические былины и юнацкие песни. Вполне вероятно, что тип этот представлен наибольшим числом произве­дений и наиболее характерен для эпики южнославянской и осо­бенно русской.

Историческое начало в произведениях этого типа выражено с большей отчетливостью. Место полуфантастических чудовищ занимают вполне исторические враги — татарские, турецкие, другие чужеземные поработители, цари, султаны, визири и т. д. Большинство персонажей в произведениях этого типа не со­относится еще с летописными лицами, хотя элементы докумен­тальности (чаще внешние) и могут быть обнаружены. Персонажи эти принадлежат к ряду значительных художественных обобще­ний. Исторический характер имеют и сквозная тема эпических песен, и их основные коллизии, они могут быть соотнесены с исто­рически реальными эпохами народной жизни—татарским на­шествием, татарским игом и его ликвидацией, с завоеванием южнославянских земель турками. В содержании песен немало мотивов и подробностей, которые получают свое разъяснение в свете исторических данных.

При всем том перед нами произведения, которые никак не могут рассматриваться как отклик на конкретные исторические события. Они не воспроизводят' действительных событий и не строятся на основе их канвы. Песни эти дают своеобразную эпи­ческую модель мира, никогда в действительности как. целое не существовавшего. Национальное героическое прошлое поэтиче­ски конструируется вместе с соответствующими социальными, бытовыми, семейными отношениями и институтами, моралью, идеалами, человеческими типами и т. д. Конкретный историче­ский материал здесь переплавлен и, не являясь сюжетообразую­щим, подчинен общим художественным задачам. Реальный исто­рический опыт поколений соотнесен с идеальными и иллюзор­ными подчас представлениями. Многое в эпической модели прош­лого создано на основе предшествующих художественных традиций эпоса и может быть по-настоящему понято лишь при учете этих традиционных связей. Особенно велика и очевидна их роль в сюжетосложении и в создании образов, не говоря уже о более узких сферах поэтики.

Характерная особенность эпических песен второго типа — почти полное отсутствие фантастического элемента. Вместе с тем очень существенна роль гиперболы: условность ситуаций и мотивировок, недостоверность (в житейском и историческом плане), второй сюжетный план и недосказанность составляют в совокуп­ности основу эпической эстетики.

Любопытно отметить, что герои эпических песен второго типа — богатыри, юнаки принципиально мало чем отличаются от героев сказочно-исторических песен: в ряде случаев это одни и те же персонажи (например, Илья Муромец или Марко Кралевич) с их постоянными характеристиками и повторяющимися биогра­фическими подробностями. В других случаях персонажи разные, но их трудно разграничить типологически. Остается пока откры­тым вопрос, как объяснить это единство: или как результат опре­деляющего воздействия традиций сказочно-исторических песен, или как следствие длительного развития эпоса и некоторой ниве­лировки различий между отдельными типами.

Героико-исторические песни могут быть подразделены по их типологическим особенностям на несколько групп или подтипов.

а)  Песни о столкновении героя (богатыря, юнака) с вражеским богатырем. По-видимому, вражеский богатырь приходит в эпосе на смену чудовищу. Во всяком случае есть немало фактов, пока­зывающих, как происходит антропоморфизация и историзация архаических и фантастических образов. В песнях рассматривае­мого типа враги получают подчас довольно четкие социально­исторические черты: это феодалы турецких времен, приближенные султана, князья, чужеземные «нахвалыцики». Исследователи иден­тифицируют некоторых персонажей с историческими лицами. В приводимой аргументации обычно немало натяжек и уязвимых мест, однако можно допустить, что биографии реальных лиц отдельными своими чертами отразились в песнях.

Южнославянский эпос знает множество сюжетов такого типа. Среди них: «Марко Кралевич и Мина из Костура», «Марко Кра­левич и Алил-ага», «Мацко Кралевич и Бан Свилаин», «Марко и Янко Сибинянин», «Марко и Янко из Косова», «Марко и Дете из Дукатина», «Марко и Желтый Базиргян», «Марко и Филип Мадьяр». В сюжетных коллизиях, достаточно условных, отражены реальные конфликты эпохи, главным образом турецкого порабо­щения: беззащитность перед самоуправством турецких захватчи­ков и их союзников и вассалов, нападения на мирных жителей, увод пленных, насилия и т. д. Типы эпических врагов воплощают спесивость поработителей, сознание ими своей безнаказанности, уверенность в своих силах. Алил-ага, бан Свилаин, Янко Сиби- нянин, Филип Мадьяр хвастают своей непобедимостью, вызывают Марка и других юнаков на поединок, выставляют унизительные требования и т. д. В ряде песен конфликт основан на том, что враг (Мина, Гина, Янко из Косова) уводит жену Марка. В сюжеты ряда песен вплетаются эпизоды полона. Песни неизменно закан­чиваются победой юнака и посрамлением либо уничтожением вра­га. Победный финал столь же характерен для этих песен, как и для песен сказочно-исторических. Здесь еще полностью сказывается традиционная эпическая психология и эпическая эстетика.

В русском эпосе песен этого подтипа мало, здесь они почему-то не получили развития. Можно назвать в качестве характерного образца былину «Илья Муромец и сын», в которой следы архаи­ческие очень отчетливы, но в то же время легко обнаруживаются собственно героико-исторические мотивы. Другая былина этого же подтипа — «Козарин». Характерно, что и в ней соединились моти­вы героико-исторические (освобождение девушки, захваченной татарами) с архаическими (предназначенный инцест). В сюжетном плане «Козарин» соотносится с целым циклом юнацкого эпоса, но характерно, что типологическое соответствие здесь не столь очевидно: юнацкий эпос знает разработки этого сюжета па уров­не других типов.

б)   Песни о борьбе героя с вражеским нашествием. Этот подтип является основным для русского эпоса. В его распространении решающую роль сыграло, по-видимому, то обстоятельство, что русский эпос рано стал проникаться идеями государственности, которые многое опредедили и в характере его историзма. Мотивы патриотизма, оборонительный пафос, идеи защиты родины полу­чили наиболее полное для эпоса выражение именно в былинах этого подтипа. Сюда относятся: «Илья Муромец и Калин-царь», «Василий и Батыга», «Мамаево побоище», «Сухман», «Данило Игнатьевич и сын», «Суровец-Суздалец», «Братья Дородовичи», «Саул Леванидович», «Наезд литовцев» и некоторые другие.

Попытки идентифицировать сюжеты этих былин с летописными событиями, а персонажей — с историческими лицами успеха не имели. С одной стороны, в былинах этих на эпический манер обоб­щены повторявшиеся ситуации и коллизии: вражеские нашествия, осада городов, ультиматумы, бессилие князей, трусость и измена их окружения, дань и т. д. С другой стороны, исторические коллизии не просто эпически обобщаются, переносятся в эпическое время и в эпическую обстановку, но и получают чисто эпическое разрешение. Богатыри с их подвигами, очищающие Русь от враже­ского нашествия,— это грандиозное порождение фантазии наро­да, который сконцентрировал в них понятия о своих силах и воз­можностях, свой предшествующий опыт и свои идеалы.

Как ни странно, на первый взгляд, в южнославянской эпике ярких типологических соответствий этим былинам в сущности нет. Тематически родственные песни (например, косовский цикл) принадлежат к другим типам, с нашими былинами они соотносятся лишь отдельными мотивами и подробностями.

Лишь частично могут быть сближены с русской эпикой данного подтипа песни: «Банович Страхиня», «Сулейман и Секула», «Сви- лоевич и турки», «Зринский бан Никола мстит за своего слугу Радовоя» и некоторые другие. Здесь также событиям, связанным с приходом врагов, приданы эпические очертания, и развязки получают эпический характер. Однако в южнославянских песнях нет постоянного эпического центра или лица, вокруг которого сосредоточиваются события (подобно Киеву и князю Владимиру).

в)  В южнославянской эпике получил интересное развитие дру­гой подтип — песни о столкновениях юнака с турками. Главная особенность этих песен та, что события в них совершаются в усло­виях иноземного ига. Герои живут и действуют в окружении турок, находятся с ними в постоянном соприкосновении, оказы­ваются у них на службе и т. д. Бытовые обстоятельства составляют фон, на котором развиваются сюжеты, само иго предстает как тяж­кая, но обычная повседневность. Эпос, однако, не смиряется с этой повседневностью.

Драматические коллизиипочти неизменно разрешаются в песнях торжеством юнацкой силы, воплощающей народную справедли­вость. Здесь могут быть названы песни: «Марко Кралевич и царь Сулейман», «Марко пьет в рамазан вино», «Марко и царская каз­на», «Марко на охоте с турками», «Марко на пахоте», «Марко освобождает брата Андрея», «Иво Сенянин и паша», «Юра из Инча- ка и Мустайбег», «Пастух и турки». Обычны для этих песен мотивы богатырских поединков, часто юнак выступает один против массы турок. В некоторых этих песнях силен новеллистический и сати­рический элемент.

Характерно, что в русском эпосе произведений этого подтипа в сущности нет. Эпос как бы игнорировал факт татарского ига, и лишь в песнях иных жанровых систем улавливаются мотивы, связанные с бытовыми проявлениями ига.

г)   Песни о состязаниях героев и их противников в силе, лов­кости, уме. Мотивы состязаний встречаются уже в архаических песнях, однако именно в эпосе героико-историческом складывается типологически относительно цельная группа песен, в которых эти мотивы становятся стожетообразующими, а сама тема состя­заний приобретает довольно острый патриотический или социаль­ный смысл. Эпический герой (или героиня) показывает свое пре­восходство (а вместе с тем и превосходство тех общественных сил, которые он представляет) над чужеземным нахвалыциком, пора­ботителем, царем или каким-то другим именитым лицом; враж­дебные народу силы терпят нравственное поражение, оказываются посрамленными и осмеянными.

 В русском эпосе к данному подтипу относятся былины: «Ставр Годинорвч», «Иван — Гостиный сын», «Дюк Степанович», «Глеб Володьевич», «Вавило и скоморохи», С этим же подтипом соотно­сится отчасти былина о Василии Казимировиче.

В южнославянской эпике сюда можно отнести: «Заклад Марка Кралевича», «Сестра Марка Кралевича и царь», «Девушка-воин», «Радко Каурин и его жена Видосава», «Сестра освобождает братьев Якшичей», «Девушка-Загорка и турок», «Трубка Марка Крале­вича», «Новак — первый юнак». В сюжеты о состязаниях нередко вплетаются мотивы воинских столкновений: герой сначала дока­зывает свое превосходство, обманывает противника, выполняет трудные задачи, а затем убивает его («Божо Рашкович и сестра», «Жена Степана Аршича» и др.).

д)  Песни о сватовстве. Сватовство —.одна из самых популяр­ных и самых древних тем народного эпоса. В эпическом творчестве славянских народов песни о сватовстве не составляют типологиче­ского целого и должны быть распределены по различным группам. Во многих из них отчетливо ощутимы архаические следы: напри­мер, в южнославянских песнях тема сватовства тесно связана с темой змееборства.

К героико-историческим, эпическим песням может быть отне­сена значительная часть произведений как русского, так и южно- славянского фольклора.

Былины о сватовстве несут на себе тот же характерный отпеча­ток эпического историзма, что и былины киевского цикла вообще. В содержание этих былин естественно вплетаются мотивы службы богатырей князю Владимиру, походов в соседние земли и княже­ства за невестой, вооруженных столкновений богатырей с татара­ми и с «литвой», вражеских наездов и похищений женщин. Иссле­дователи вскрыли в этих былинах значительный архаический пласт. Однако как целое эти произведения принадлежат уже не доисторической архаике, а эпической истории. Здесь могут быть названы: «Дунай», «Иван Годинович», «Соловей Будимирович», «Хотен», «Идолище сватается за племянницу Владимира», «Соло- ман и Василий Окулович». Южнославянский материал огромен и с трудом подлежит учету: типовые схемы эпического сватовства многократно были повторены применительно к различным эпиче­ским персонажам. Следует заметить также разнообразие историче­ских применений темы сватовства и большую долю в песнях рома­нического элемента. Обычны для южнославянских песен о сватов­стве мотивы соперничества женихов, борьбы с вероломным тестем, преодоления женихом (с помощью деверя и сватов) различных препятствий, спасения от погони, засады, столкновения с невер­ным кумом и т. д. Назову здесь: «Женитьба Бановича Степана», «Женитьба Илии Смилянича», «Женитьба Янка СибИнянина», «Женитьба Тодора Якшича», «Женитьба Змея-деспота Вука», «Женитьба Маркова племянника», «Женитьба Мато Стремца», многочисленные сюжеты о женитьбе Марка Кралевича.

3. Легендарно-историческая эпика. Сюда должны быть отне­сены эпические произведения по совокупности некоторых сущест­венных признаков. Во-первых, герои их — это действительные исторические лица, а не вымышленные персонажи, по тем или иным причинам получившие иногда исторические имена; напри­мер, во всех названных выше песнях Марко Кралевич — эпиче­ский герой, а не историческая личность, даже если учесть, что от исторического Марка у него имя и некоторые подробности био­графии. Есть, однако, песни, которые можно рассматривать как произведения о Марке Кралевиче — македонском владетеле, сыне короля Вукашина. Второй признак — в сюжетах таких песен есть легендарное зерно, смысл их — в изложении какой-нибудь политической или религиозно-политической легенды. Эпическая легенда не повторяет хронику и часто даже не соотносится с ней, но зато она так или иначе соотносится с характером исторического лица, как он был осознан народом.

Легендарно-историческая эпика обращается к реальному, а не эпическому времени, но извлекает отсюда для себя не столько реальные факты, сколько легенду.

В южнославянском эпическом творчестве данный тип занимает заметное место, особенно потому, что касается таких момейтов национальной истории, которые являются важными вехами, например, в истории сербской или македонской. Легендарно­историческими являются знаменитые песни: «Святой Савва», «Смерть Душана», «Урош и Мрлявчевичи», «Построение Раваницы», «Милош у латинян», «Крылатый Реля и Змай из Ястреба», «Выбор Матияша Будимским королем», «Марко Кралевич и святое воскресенье», «Построение Скадра», «Душан хочет взять сестру», «Марко Кралевич и три предсказательницы», «Смерть Марка Кралевича».

Русские былины этого типа не знают и, полагаю, не знали. Попытки ученых реконструировать отдельные исторические сю­жеты, которые якобы предшествовали известным нам былинам, нельзя признать основательными. С моей точки зрения, неприем­лема исходная позиция, на которой строились подобные рекон­струкции и согласно которой былины возникают путем постепен­ного затемнения и искажения исторических песен.

Рассматриваемый тип естественно искать не среди былин, а среди исторических 1Гесен эпического склада. Показательна в этом смысле песня «Иван Грозный и Вологда». Легендарные мотивы можно найти в песнях «Гнев Ивана Грозного на сына», «Смерть царицы — жены Ивана Грозного».

4. Реально-исторические песни. Это именно тот раздел народ­ной эпики, который непосредственно соотносится с летописной историей. В некоторых отношениях он близок к предшествующе­му, но отличается от него принципиально иным подходом к исто­рической действительности. В песнях этого типа впервые в сущ­ности в эпосе осознается художественная значимость действи­тельных событий и их участников, причем событий современных. Именно здесь эпос приобретает черты политической хроники, что, конечно, не мешает ему, по мере того как отодвигаются вглубь изображаемые им события, становиться исторической памятью народа.

В реально-исторических песнях сильно, конечно, поэтическое начало. В какой-то части оно питается традициями эпоса пред­шествующих эпох, но связано также и с воздействием других фольклорных жанров (баллады, лирической поэзии, причитаний) и с новым творчеством певцов. Доля вымысла в таких песнях может быть значительной, отдельные эпизоды, коллизии, целые истории могут полностью принадлежать вымыслу, однако прин­ципиально важно при этом, что творческая фантазия певцов ра­ботает в сфере исторического настоящего и ему не противоречит. Фантастический и легендарный элемент в таких песнях невелик и его чисто или преимущественно поэтические функции очевидны (птицы — вестники, зловещие сны и т. п.).

В южнославянской эпике типу реально-исторических песен соответствуют косовские песни, многие песни гайдуцкие и ускоц- кие, а также произведения более поздних периодов ее истории, например песни об освобождении Сербии, песни черногорские. Обычно все эти песни рассматриваются в составе различных циклов; они дифференцируются по тематике, по историческим периодам, но не дифференцируются по самым существенным при­знакам — по качеству их историзма, по уровню эпического созна­ния в них отраженного. Нивелировка всего этого разнообразного материала подсказывается, видимо, отчасти его стилевой общ­ностью, его принадлежностью к одной и той же исполнительской традиции, одной и той же многовековой школе эпического ис­кусства гусляров. Нельзя, конечно, не учитывать этого единства, но нельзя также не видеть внутренней принципиальной дифферен­циации. Ее могут не замечать певцы, исследователи должны с ней считаться.

В русском фольклоре рассматриваемый тип представлен стар­шими историческими песнями — о Щелкане, о гневе Грозного на сына, о Ермаке, о Кострюке, о взятии Казани, о Скопине и др. В силу ряда обстоятельств развитие этого типа завершилось на рубеже XVI—XVII вв., более поздние исторические песни при­обрели лирико-эпический характер, стали развиваться уже за пределами героического эпоса, на иных стилеьых началах.

Сравнительный анализ русских и южнославянских песен, на­званных выше, покажет, на наш взгляд, общность и различия в основных тенденциях развития эпоса на позднем этапе его исто­рии (конец XIV-*XVII в.) и в самом содержании характерных для него творческих процессов,

5. Баллады. В современной науке народная баллада справед­ливо рассматривается как самостоятельный и весьма значитель­ный фольклорный жанр, обладающий своими яркими эстетиче­скими особенностями. В фольклоре тех народов, которые сохра­нили героический эпос, баллада соотносится с эпосом в ряде мо­ментов и генетически может быть с ним связана. Если не весь национальный репертуар баллад, то во всяком случае определен­ные его разделы мы вправе рассматривать как часть народной эпи ки, как определенный ее тип и как закономерный этап ее истории.

Это относится прежде всего к многочисленным балладам, объ­единяющимся в русском фольклоре с былинами, а в южносла­вянском — с юнацкими песнями по характеру исполнения, по напевам, структуре стиха и другим особенностям поэтики. Образ­цы этих баллад можно найти во II —III книгах «Сербских народных песен» Вука Караджича, в соответствующих томах «Хорватских народных песен» и в других сборниках болгарского, македонского, сербско-хорватского эпоса. Сюда, например, относятся песни «Братья и сестра», «Девушка — воин», «Омер и Мейриме», «Бог никому не остается должен». В русском фольклоре баллады по­стоянно встречаются в репертуаре северных сказителей и публи­куются в сборниках былин. Назову здесь «Молодец и худая жена», «Князь, княгиня и старицы», «Дмитрдй и Домна», «Вдова, ее дочь и сыновья — корабельщики». В русском фольклоре в отличие от южнославянского былинная форма баллад существует как вариация более распространенной формы — песенной.

Другая группа произведений,- которая относится к рассматри­ваемому типу,— это собственно эпические песни, с героями — богатырями и юнаками, с приурочением сюжетов к эпической истории, но вместе с тем заключающие в своем содержании, в кол­лизиях несомненные балладные черты. В иных случаях — это типичные баллады, «прикрепившиеся» к эпическим героям. В рус­ском эпосе таковы, например, былины «Чурила и Катерина» и «Алеша Попович и сестра Петровичей». К произведениям пере­ходного типа относятся «Князь Роман и Марья Юрьевна» и «Ав­дотья Рязаночка».

В южнославянской эпике много балладных сюжетов прикре­пилось к Марку Кралевичу («Ссора Марка и Андрея», «Марко ищет сестру», «Марко убивает сестру», «Марко и девушка из Со- луня»), Есть также балладные эпические песни о других героях: «Душан и сестра», «Братья Якшичи», «Муйо и Алия» и др.

6. Пародии, небылицы. Элемент пародийности, надо думать, сравнительно рано появляется в эпическом творчестве и перво­начально служит не столько задачам развенчания эпической эсте­тики и эпических идеалов, сколько конкретным художественным задачам, связанным с изображением определенных явлений. Пародийный элемент в таких случаях имеет непостоянный характер и может ослабевать или вовсе исчезать. Например, Василий Буслаев в принципе — вполне пародийный образ (пародия на богатыря). Пародийные мотивы есть в образах Василия Игнатьевича, Кострюка. Пародиен образ Змея в былине «Добрыня и Ма­ринка».

Аналогию в южнославянской эпике представляют в некоторых песнях Арапин и Змей. Среди юнаков пародийных персонажей мне не встречалось, но не исключено, что они есть.

Произведения, пародирующие эпические песни в целом — с их героикой, с характерной поэтикой — и тем самым подвер­гающие эпос профанации, хорошо известны в русском фольклоре. Это небольшие песенки, которые используют стилистику и сю­жетно-композиционные приемы былин, а также содержат мотивы '«небылиц», в которых есть явная ирония по отношению к эпиче­ской фантастике: «Агафонушка», «Старина о льдине и бое женщин» и др. Пародии, а также шуточные и сатирические песни в форме юнацких отмечены в сербско-хорватском фольклоре, о них гово­рят специально, с примерами, Вук Караджич[20] и М. Мурко.

Ни русские, ни южнославянские песни этого типа не подверга­лись до сих пор специальному исследованию. Между тем сравни­тельный их анализ представил бы безусловный интерес.

7. Былины и песни сказочного и литературного — вторич­ного происхождения. В классическом традиционном эпосе, воз­никающем и развивающемся по законам жанровой преемственно­сти, сказочные или литературные элементы могут быть двоякого рода: либо это чисто эпические вариации общих сюжетных тем и мотивов, иногда восходящие в далекой доисторической перспек­тиве к мифологическому единству, либо это заимствования, вклю­чающиеся в эпическую систему и с нею соотносящиеся.

Произведения данного типа отличаются принципиально тем, что они являются непосредственными переложениями сказок или книжных повестей. С точки зрения истории эпоса традиционна в таких произведениях форма, традиционно искусство певцов, могут быть, наконец, традиционными отдельные эпизоды. В целом же содержание таких произведений либо остается в сфере жанра, к которому принадлежал источник, либо соотносится со сферой эпоса на уровне позднего сознания певцов. Как целое такие произведения не составляют единства с общим развитием эпиче­ской традиции. Они, однако, не являются случайными для эпоса. Певцы обращаются к сказкам, к литературе как источнику своего творчества в условиях, когда возможности органического развития эпоса на почве действительности оказываются исчерпанными (или почти исчерпанными), но потребность у самих певцов в эпическом творчестве еще жива. «Распетые» в эпос сказки или литературные произведения, таким образом,— есть свидетельство кризиса эпи­ческого творчества и признак его угасания.

В русском фольклоре былины этого типа — «Подсолнечное царство», «Нерассказанный сон», «Ванька Удовкинсын», «Женитьба Пересмякина племянника» и др.[21]

Ряд песен этого типа знает и южнославянская эпика: «Йован и дивский старейшина», «Змей-жених», «Сокол-жених» и, возмож­но, еще и другие.

В связи с предложенной в докладе классификацией уместно поставить вопрос еще об одном типе в славянской эпике — о ми­фологических песнях. Мы не знаем былин или юнацких песен, которые прямо бы к этому типу относились, но и в тех и в других могут быть выявлены мифологические связи, переживания, тра­диции. Материал на эту тему собран довольно значительный, его необходимо заново пересмотреть, проверить, пополнить и под­вергнуть анализу в свете современных представлений об истории народного эпоса. Сейчас на основании того, что сделано нашей наукой, можно с большой долей вероятности предполагать, что в славянском фольклоре эпосу «историческому» (в его различных типах) предшествовал эпос «мифологический»: в былинах и юнац­ких песнях обнаруживаются мотивы космогонические, шаманист- ские, мотивы первобытных верований в иной мир, в различные мифологические существа, в волшебство и т. д,; в эпических героях — богатырях и юнаках — есть следы типологически более древних эпических персонажей.

Реконструировать хотя бы отчасти этот древнейший эпос и тем самым представить один из художественных источников классиче­ской эпики славянских народов — задача чрезвычайно увлекатель­ная и, вне всяких сомнений, осуществимая.

Намеченная типологическая классификация требует, конечно, критического рассмотрения. Вполне вероятно, что она может быть также расширена. Могут быть включены, например, дополни­тельные подтипы, особенно для южнославянского материала.

С точки зрения докладчика, самым важным представляется сейчас возможно более конкретное и детальное исследование каждого из типов и подтипов и столь же тщательное установление связей и отношений между ними, выявление стыков, переходов одного типа в другой, моментов взаимной проницаемости.

В многообразии типов, в их смене проявляются закономерности эпического процесса, хуДЬжественная преемственность эпического творчества. Как уже отмечалось выше, суммарные сравнительные характеристики эпоса русского и южнославянского — без учета их типологической дифференциации—дают не так много. Основан­ные на предварительном анализе ряда типов, общие наблюдения получают определенную историческую перспективу и тем самым — большое обоснование. Вот некоторые из таких наблюдений.

Русский и южнославянский эпический репертуар по-разному соотносится с намеченными типами. Есть типы и подтипы, пред­ставленные только либо по преимуществу в южнославянской, либо в русской эпике. Это заставляет думать, что в каких-то сущест­венных моментах истории эпоса южных и восточных славян есть принципиальные различия.

Можно заметить, что южнославянская эпика в целом в боль­шей степени, чем былины, тяготеет к более отчетливым и конкрет­ным формам историзма. Типы и подтипы, с этими формами свя­занные, представлены среди юнацких песен очень обильно. С дру­гой стороны, в произведениях, принадлежащих к типам более архаическим и с менее отчетливыми формами историзма, есть мно­жество элементов конкретного историзма. В былинах картина иная. Тенденции реально-исторического плана в них проявляются гораздо меньше. В любом из соответствующих типов былины по сравнению с юнацкими песнями обнаруживают степень историзма меньшую, а степень эпической традиционности—«исторической архаичности» — большую. Полагаю, правы те исследователи, которые считают, что в былинах больше, чем в юнацких песнях, сохранилось архаики и что в этом смысле они дают ценный материал для объяснения ряда мотивов и подробностей южно- славянского эпоса [22].

Различия между былинами и юнацкими песнями в степени и характере историзма наглядно проявляются в категории «эпиче­ского времени». В былинах время почти всегда одно и то же — это время «смоделированного» Киева. Характерно, что былины отдельных типов не различаются в этом отношении. В рамках единого времени обнаруживают себя различные градации былин­ного историзма, и, конечно, развитие эпического историзма от типа к . типу неизбежно регулируется этим постоянством.

В юнацких песнях эпическое время не является столь посто­янным, здесь оно — движущееся, более подверженное изменениям и варьированию, более проницаемое для живой истории. Юнац­кие песни не знают одного эпического центра, подобно Киеву, или одного эпического царя (князя), подобно Владимиру.

В то время как в русском эпосе смена эпического времени исто­рическим ознаменовала настоящий художественный переворот и совершилась уже за пределами классической былины в связи с формированием жанра исторической песни, в юнацких песнях такая смена произошла почти незаметно, без видимых потрясе­ний в жанровой системе, потому что она была вполне подготовлена в недрах самой эпической традиции.

С точки зрения типологической дифференциации и различия в характере историзма отдельных типов должен быть рассмотрен и вопрос о соотношениях — общности и различиях — эпических героев и персонажей.

Особенное внимание должно привлечь сравнительное рассмот­рение главных героев, во многом определяющих сущность эпо­са,— богатырей и юнаков. Яркие черты общности, в первую очередь выраженные эпическими средствами народные идеалы героики, патриотизма, защиты справедливости, не должны за­слонять от нас различий, особенно таких, которые имеют типоло­гический характер. Это касается, в частности, соотношений чело­веческого и фантастического, конкретно-исторического (летопис­ного) и вымышленного, конкретно-социального и идеального. По-видимому, эти соотношения также отражают отмеченную выше основную разницу в степени и тенденциях историзма былин и юнацких песен.

3

Высказанные выше соображения об основных типовых разно­видностях эпоса и о типологической преемственности в эпическом творчестве разных народов имеют, на мой взгляд, особенное зна­чение для сюжетных сопоставлений и изучения сюжетной общ­ности в целом.

Типологическая методика позволяет, во-первых, значительно расширить объем сопоставляемого материала и, во-вторых, по­ставить сравнительный анализ этого материала в связь с важней­шими проблемами истории эпического творчества.

Сюжетная общность в русском и южнославянском эпосе гораз­до значительнее и богаче, чем это нередко представляется, и не все еще соответствующие факты учтены и по-настоящему осмы­слены. В докладе В. М. Жирмунского говорилось о необходимости специального сравнительного изучения былин и юнацких песен о сватовстве. То же самое относится и к эпическим песням о змееборстве, о борьбе героя с иноземными противниками и к ряду других эпических циклов и групп. Многие сюжетные соот­ветствия между былинами и юнацкими песнями в свое время были лишь попутно отмечены и позднейшей наукой оставлены без вни­мания, другие — рассмотрены лишь поверхностно, третьи следовало бы пересмотреть заново. Вообще же сравнительное изучение сюжетной общности (во всем ее объеме и разнообразных проявлениях, изучение конкретное, обстоятельное) может и дол­жно составить важнейший раздел сравнительно-типологического исследования эпоса славянских народов, оно может прояснить существенные вопросы его истории. При этом много будет значить методический уровень такого изучения.

Сюжетные соответствия любого масштаба и любой степени близости получают свое объяснение и находят себе место в историко-фольклорном процессе в том случае, когда изучаются в эпи­ческом контексте, рассматриваются на фоне традиции, как ближай­шей, так и более отдаленной, в кругу смежных сюжетов и непре­менно в динамике, в исторической перспективе.

Сторонников типологической теории не может смущать кажу­щаяся отдаленность или «приблизительность» отдельных паралле­лей, любая степень сходства представляет для них интерес, по­скольку за этим стоят живые процессы, специфика и конкретные проявления которых как раз нередко обнаруживаются с помощью подобных фактов.

Типичный пример в этом отношении дают былина об Илье Муромце и Соловье Разбойнике и юнацкая песня о Марке Кралевиче и Мусе Кеседжии. Сходство двух сюжетов не таково, чтобы к нему было приковано внимание мищэационистов. Между тем анализ, выполненный в сравнительно-типологическом плане, при­водит к весьма любопытным наблюдениям.

Выясняется, в частности, что и былина, и юнацкая песня представляют собой закономерный для русского и южнославян­ского эпоса этап в разработке классической эпической темы о борьбе героя с чудовищем; что оба произведения связаны с более старшей эпической традицией — в существенных своих моментах типологически родственной — и развивают ее в типологически же сходных формах и вместе с тем по-разному, в соответствии с на­циональной спецификой и особенностями истории каждого эпоса. Сравнительный анализ позволяет обнаружить характерные для обоих произведений аналогичные закономерные тенденции в раз­работке традиционной темы и установить, что былина и юнацкая песня с характерными для них коллизиями и персонажами отра­жают различную степень осуществления этих тенденций и нахо­дятся как бы в разных точках общего пути. Основная тенденция состоит в том, что фантастические существа обретают черты исто­рических врагов, конкретизируются в историко-бытовом плане, а вместе с этим и главная эпическая коллизия, и эпический фон, и главные герои получают более конкретные исторические и бы­товые очертания. В юнацкой песне все это проявляется с большей определенностью, процесс «историзации» в ряде моментов зашел довольно далеко. Так, Муса Кеседжия получил отчетливую со­циальную ха]ИГктеристику, более того — стал соотноситься с ре­альными лицами — «прототипами», был сближен с другими типич­ными для южнославянской эпики персонажами. В образе Соловья Разбойника аналогичные тенденции к «историзации» лишь уга­дываются; направление же, в котором шел процесс, можно рас­познать на фактах эпической биографии Мусы Кеседжии.

В то же время юнацкая песня сохраняет за Мусой такие фан­тастические черты, которых в изображении былинного Соловья уже нет. Можно утверждать, что, хотя в целом былина архаич­нее, а юнацкая песня ближе к собственно историческому эпосу, в отдельных моментах соотношение между ними иное. Это озна­чает, что типологический процесс захватывает различные компо­ненты эпического произведения не с одинаковой силой и проте­кает неравномерно.

Сравнительно-типологический анализ позволяет не только выявить особенности этого процесса и тем самым лучше понять былину и юнацкую песню в исторической динамике их сюжетов, с характерными для них загадками и сюжетными неясностями, но и высказать одно предположение, относящееся к ранней исто­рии южнославянской эпики: по-видимому, известной нам песне «Марко Кралевич и Муса Кеседжия» предшествовала здесь песня типа русской былины; слабые ее следы есть в позднейших вари­антах [23].

В эпическом творчестве славянских народов мы находим и более сложные случаи типологической общности, когда сходные сюжеты представлены многочисленными версиями и редакциями, в разнообразии которых отражаются и сложное** народного ху­дожественного замысла, и различные пути его конкретной реали­зации. Взаимные отношения между отдельными версиями и ва­риантами бывают весьма сложными и запутанными и с точки зре­ния собственно сюжетной, и в плане историческом. Изучение всей совокупности текстов — с применением сравнительно-типо­логической методики — позволяет увидеть в этих отношениях определенные закономерности, обнаружить в них типологическую преемственность, соотнести с целым эпическим замыслом и с от­дельными этапами его развития. Одновременно с этим восстанав­ливаются звенья, утраченные в той или другой национальной традиции, разъясняются сюжетные загадки и т. д. Другими слова­ми, такая работа не только может многое дать для изучения данной сюжетной темы на почве славянской эпики, но в ряде случаев пролить свет на такие страницы истории русского, серб- ско-хорватского, болгарского, македонского эпоса, которые без этой работы остались бы скрытыми от нас.

В качестве примера могу сослаться на результат сравнительного анализа юнацкой песни «Марко находит сестру» и былины о Козарине [24].

Южнославянские версии и версии былинные представляют собой эпическую обработку архаической темы инцеста в соеди­нении с темой освобождения из полона. В эпических обработках всплывают различные щгеды архаических сюжетных связей (мо­тив предназначенного инцеста, мотив суженой — сестры, грозные знамения и др.), в целом же они отражают различные ступени героизации и историзации темы и насыщения ее поздними быто­выми мотивами, а также постепенного сближения с другими цик­лами эпического творчества. В различных версиях удельный вес архаических подробностей и их сюжетная роль неодинаковы. Как русские, так и южнославянские версии обнаруживают сложные связи с определенными циклами национального баллад­ного творчества.

Можно без преувеличения сказать, что юнацкая песня и былина получают свое достаточно полное разъяснение и находят свое место в истории эпического творчества лишь в итоге их сравни­тельного изучения, проводимого на типологических принципах. Традиционное, основанное на методике сопоставления параллелей и на поисках путей миграции изучение этих сюжетов мало дает нам для их понимания [25].

Специальный интерес для сравнительно-типологического иссле­дования представляют эпические произведения и циклы, близкие в тематическом отношении, вырастающие на почве сходных исто­рических коллизий и перекликающиеся между собой в плане идейном, но в то же время не связанные сколько-нибудь последо­вательной сюжетной общностью и не отличающиеся особенным обилием параллелей. В этом смысле немалый материал для на­блюдений дают юнацкие песни косовского цикла в сопоставлении с былинами о татарском нашествии и со старшими историческими песнями. Сопоставления, проведенные в масштабах, выходящих за рамки одних сюжетных соответствий и захватывающих все существенные стороны художественного содержания этих произ­ведений, позволили сделать вывод, что косовские песни и былины о татарском нашествии существенно различаются в характере историзма, в подходе к изображению исторических коллизий, событий, людей и в сухцности принадлежат к разным типологиче­ским группам славянского эпоса. В былинах отчетливо сказы­ваются классические черты героико-исторического эпоса с харак­терным для него «моделированием» истории, эпическим временем, образами богатырей и т. д. В косовских песнях те же черты со­хранились лиНГб" в виде отдельных элементов, следов, в основном же это песни реально-исторические. По характеру историзма они гораздо ближе к русским историческим песням старшего периода и представляют собою как бы южнославянскую аналогию этим последним. Аналогия распространяется также и на отношение к сюжетной традиции. Похоже, что юнацкие песни косовского цикла, восприняли из ближайшей предшествующей традиции те самые мотивы и ситуации, которые находят более или менее близкие параллели в былинах, и преобразовали их в том же при­мерно направлении, в каком перерабатывали соответствующий былинный материал русские исторические песни [26].

Так появляется возможность объяснить возникновение косов­ского цикла в связи с процессами внутри сербской эпики XIV— XV вв. и найти для этого цикла определенное место в историческом развитии южнославянского эпического творчества. Сложной за­дачей является установление того круга эпических песен, который послужил для песен косовских традиционной основой и своеоб­разным источником. И здесь, несомненно, сравнительный матери­ал былин может помочь, подсказав направление поисков. В частности, к эпическим предшественникам косовских песен мо­жет быть отнесен «Банович Страхиня». Песня эта до сих пор лишь поверхностно сопоставлялась с былиной об Иване Годиновиче, хотя связи ее с русским эпосом могут оказаться более глу­бокими и интересными.

* * *

В рамках настоящего доклада нет больше возможности гово­рить о том разнообразии аспектов, какое приобретает проблема сюжетной общности, когда она становится предметом сравнитель­но-типологического исследования.

Общность или сходство сюжетных тем, целых сюжетов, моти­вов в эпосе представляет собою одно из характерных проявлений более широких и закономерных художественных связей в эпиче­ском творчестве различных народов. Поэтому, с одной стороны, она может быть разъяснена лишь в составе таких связей, в общем художественном контексте, в динамике эпического процесса, а с другой — она и сама может многое объяснить и осветить в истории народного эпического творчества.

Б. Н. Путилов

Доклад на VI Международном съезде славистов (Прага, 1968)



[1]  М. X а л а н с к и й. Южнославянские сказания о Кралевиче Марке в связи с произведениями русского былевого эпоса, т. I—IV. Варшава, 1893— 1896. Обширный разбор этого труда см.: Т. М а г е t i с. Knjizevna obznana... «Rad Jugoslavenske Akademije znanosti i umjetnosti», knj. CXXXII. Razredi filologijsko-historijski i filosofijsko-juridicki, XLVIII. Zagreb, 1897.

[2]  Ср., например: Н. БанашевиЬ, Циклус Марка Крал>евиЬа и од]е- ци француско-талиjancKe витешке каижевности. Скошье, 1935.

[3]  См., например: Н. М. и N. К. С h a d w i с k. The Growth of Literature, Vol. II. Cambridge, 1936, p. XI—XIV; p. 85 и др.; D. S u b о t i 6. Jugoslav Popular Ballads. Their Origin and Development. Cambridge, 1932, p. 2—3 и др.; Jan de V r i e s.JJ!eroic Song and Heroic Legend. London, 1963, p. 116—137.

[4] Интерес этот дал себя знать, например, в ряде работ акад. Н. С. Держави­на. («Племенные и культурные связи болгарскогои русского народов». М.—JI., 1944; «Кралевич Марко и Илья Муромец (Палеоэтнологический очерк)», СЭ, VI—VII. М.— JL, 1947). В своих работах он исходил из того, что фольклор­ное наследие славянских народов содержит многочисленные элементы, кото­рые восходят к культурно-историческому единству эпохи племенной общно­сти славян (и даже более древней эпохи) и отражают единство культурно-ста­диального развития этих народов. К началу 50-х годов относятся работы Р. Якобсона: Studies in Comparative Slavic Metric. «Oxford Slavonic Papers»,

III, 1952; The Serbian Zmaj Ognjeni Vuk and the Russian Vseslav Epos. «Annuai- re de l’lnstitut de Philologieet d’Histoire Orientale et Slave», t. X. Bruxelle, 1950 (в соавторстве с Г. Ружичичем). Якобсон считает бесплодными попытки опровергнуть древность славянской эпической традиции и говорит о необ­ходимости изучения общеславянских эпических сюжетов, общего мифологи­ческого наследия славян, так же как и общеславянской метрики и поэтики.

[6]  См. сборник: «Основные проблемы эпоса восточных славян». М., 1958. Тоже на украинском языке: «1сторичний eri ос сх i дни х с л ов ’ ян. Зб1рник праць». Кшв, 1958.

6    См.: «Сборник ответов на вопросы по литературоведению. IV Междуна­родный съезд славистов». М., 1958.

[7]  В. М. Жирмунский. Эпическое творчество славянских народов и проблемы сравнительного изучения эпоса. М., 1958; П. Г. Б огатырев. Некоторые задачи сравнительного изучения эпоьа славянских народов. М., 1958.

[8]  См.: «IV Международный съезд славистов. Материалы дискуссии. Проб­лемы славянского литературоведения, фольклористики и стилистики». М., 1962; «IV Международный съезд славистов. (Выступления по проблемам тео­рии фольклора)». «Русский фольклор. Материалы и исследования», V. М.—Л., 1960.

[9]    В. Жирмунский. Народный героический эпос, стр. 194.

[10]  Там же, стр. 9.

13   В. М. Жирмунский. Сравнительно-историческое изучение фоль­клора. «Проблемы современной фольклористики (Авторефераты докладов)». Всесоюзное совещание фольклористов. JL, 1958, стр. 29. Ср. также: В. М. Жирмунский. Эпическое творчество славянских народов, стр. 15.

[12]  Е. М. М е л е т и н с к и й. Происхождение героического эпоса. Ран­ние формы и архаические памятники. М., 1963.

[13]          В. Е. Гусев. Партизанская народная поэзия в годы второй миро­

вой войны. «История, фольклор, искусство славянских народов. V Между­народный съезд славистов». М., 1963.

[15] Б. Н. Путилов. Славянская историческая баллада. М.— JI., 1965; он ж е. К вопросу об отношениях эпического творчества славян и народов Юго-Восточной Европы. «Первый конгресс балканских исследова­ний». М., 1966.

16    В. К. С о к о л о в а. О некоторых закономерностях развития истори­ко-песенного фольклора славянских народов. «История, фольклор, искус­ство славянских народов».

[16]  «Прилози за каижевност, je3HK, HCTopijy и фолклор», кн>. XXV, св. 3-4. Београд, 1959.

[17]  Там же, стр. 297, 298.

[18]  «IV Международный съезд славистов», стр. 43, 44.

[19]  См., например: Н. И. К р а в ц о в. Историко-сравнительное изучение эпоса славянских народов. «Основные проблемы эпоса восточных славян». М., 1958; он же. Итоги и задачи изучения фольклора западных и южных славян. «Актуальные проблемы славяноведения. Материалы первого коорди­национного совещания по актуальным проблемам славяноведения». М., 1961; Е. М. Мелетинский. Происхождение героического эпоса. Ранние фор- МЫ и архаические памятники; С. М. В о w г a. Heroic Poetry. London, 1961.

[20]  «Српске народне песме. Скупио их и на свиет издао Вук Стеф. Кара- циЬ», кн,. 1. Београд, 1953, стр. XIX—XXVI.

[21]  Обширный материал собран и проанализирован в кн.: А. М. Аста­хова. Русский былинный эпос па севере. Петрозаводск, 1948.

[22]  Бруно Меризи. Митолошки елементи у српскохрватским народ- яим песмама. «Анали филолошког факултета», кн. 4. Београд, 1964.

[23]  Более подробный сравнительный анализ обоих произведений сделан мною в докладе для XIII Конгресса фольклористов Югославии (доклад печатается).

[24]  См.: Б. Н. Путилов. Юнацкая песня «Марко находит сестру» в версиях с Хорватского приморья и островов и былина о Козарине. «Rad XI-og Kongresa Saveza folklorista Jugoslavije u Novom Vinodolskom. 1964». Zagreb, 1966; он же. История одной сюжетной загадки (былина о Михаиле Козарине). «Вопросы фольклора». Томск, 1965.

[25]  Ср., напр.: Karel Н о г а 1 е k. Studie о slovenske lido've poezii. Praha, 1962, str. 72—79.

[26]  См. об этом подробнее: Б. Н. П у т и л о в. Юнацкие песни косовско­го цикла и русский эпос. «Русская литература», 1966, № 2.

Читайте также: