ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » » Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю
Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю
  • Автор: admin |
  • Дата: 21-12-2013 17:18 |
  • Просмотров: 5242

Вернуться к оглавлению

Глава 5

УТРЕМЕР

При первых лучах рассвета 28 июня 1119 года Роджер Антиохийский собрал свою армию, приготовившись к сражению. Его люди прослушали проповедь, приняли участие в мессе и почтили святыню Истинного креста, собираясь с духом перед предстоящей битвой. В предшествующие дни Роджер отреагировал с уверенной решительностью на известие о надвигающемся вторжении мусульман. После нескольких лет пассивного и терпеливого отношения к антиохийскому экспансионизму и постоянных требований заоблачной дани мусульмане Алеппо неожиданно зашевелились. Собрав армию — более 10 тысяч человек, — новый эмир из династии Артукидов Иль-гази вышел на границу франкской Антиохии. Столкнувшись с этой угрозой, Роджер мог дождаться подкрепления от латинских соседей, в том числе Бодуэна де Бурка (который взошел на иерусалимский престол в 1118 году). Вместо этого князь собрал 700 рыцарей, 3 тысячи пехотинцев и корпус туркополов (христианизированные наемники турецкого происхождения) и вышел к восточному краю гор Белус. Роджер разбил лагерь в долине возле небольшого поселения Сармада, которое, по его мнению, было хорошо защищено окружающими скалами, и в то утро был готов начать быстрое наступление, надеясь застать врага врасплох и повторить успех 1115 года. Князь не ведал, что накануне вечером лазутчики обнаружили христиан и донесли о его местонахождении Иль-гази. Полагаясь на свое знание рельефа местности, Артукид отправил войска, которые должны были подойти к лагерю Роджера с трех сторон. Как писал один арабский хронист, на рассвете франки увидели, что окружены мусульманскими силами.[1]

КРОВАВОЕ ПОЛЕ

Зазвучали сигнальные трубы, призывая к оружию. Роджер принялся выстраивать людей для битвы, священнослужитель с частицей Истинного креста постоянно был рядом с ним. Пока люди Иль-гази приближались, латинянам хватило времени собраться за пределами лагеря. В тщетной попытке перехватить инициативу Роджер приказал франкским рыцарям на правом фланге нанести сильный удар, и сначала создалось впечатление, что им удалось остановить мусульман. Но в ходе сражения туркополы на левом фланге отступили, и их беспорядочное бегство раскололо боевой порядок латинян. Окруженных антиохийцев становилось все меньше и меньше.

Находясь в самой гуще боя, князь Роджер подвергался ужасной опасности, но, «хотя его люди со всех сторон лежали мертвыми, он не отступал и даже не оглядывался». Латинский очевидец писал, как «принц получил пугающей силы удар по голове мечом, который рассек его череп и проник в мозг. Приняв смерть под Истинным крестом, князь отдал свое тело земле, а душу небесам». Несчастный священнослужитель с реликвией тоже был убит, хотя позже говорили, что реликвия чудесным образом «отомстила» за это убийство. Находящихся поблизости мусульман внезапно охватила такая сильная жадность — все стремились завладеть золотом и драгоценными камнями, что они начали убивать друг друга.

Когда сопротивление франков было сломлено, несколько человек сумели скрыться в западном направлении на склонах гор Белус, но большинство были убиты. Мусульманин, живший в Дамаске, упоминал об этом сражении как об одной из самых замечательных побед ислама, заметив, что лежавшие на поле боя трупы лошадей напоминали ежей из-за большого количества воткнувшихся в них копий. Поражение было настолько катастрофическим, а число убитых так велико, что антиохийцы впоследствии окрестили поле сражения Ager Sanguinis  — Кровавым полем.

Латинское княжество, лишенное и правителя, и армии, было беззащитным перед нападением, однако Иль-гази не делал попыток завоевать саму Антиохию. Его обычно критикуют за то, что он не воспользовался идеальной возможностью захватить франкскую столицу. На деле же Антиохия, конечно, была сильно ослаблена, но все же не совсем уж беззащитна. Ее грозные укрепления позволяли городу противостоять внешнему врагу, даже имея крайне ограниченные ресурсы. У Иль-гази не было ни времени для осады, ни людей, чтобы обеспечить город гарнизоном, если он падет. Понимая, что франкское подкрепление с юга прибудет в ближайшие недели, и памятуя о стратегических интересах Алеппо, Иль-гази предпочел направить свое внимание на пограничный район Джазр к востоку от гор Белус, взяв Аль-Асариб и Зардану. К началу августа он оккупировал эту буферную зону, крайне важную для безопасности Алеппо как мусульманского государства.

Тем временем в Антиохию прибыли латинские армии из Иерусалима и Триполи, и король Бодуэн II подготовился к контрудару. Собрав остатки людских ресурсов княжества, он 14 августа вступил в бой с силами Иль-гази в районе Зарданы. Мусульманскую армию, недавно пополненную войсками из Дамаска, начали постепенно теснить, и после недолгих колебаний Иль-гази поспешно свернул кампанию. Потери христиан были велики, и среди попавших в плен был Роберт Фиц-Фальк Прокаженный, правитель Зарданы. Прибыв в Дамаск, Роберт мог надеяться на милосердие своего друга и бывшего союзника Тугтегина, но, когда христианин не пожелал отказаться от своей религии, атабек впал в ярость и ударом меча обезглавил его. Ходили слухи, что Тугтегин сделал из черепа Роберта богато украшенный золотом и драгоценными камнями кубок.[2]

Прибытие короля Бодуэна II в Сирию помогло франкскому княжеству уцелеть, но теперь всему Утремеру предстояло справиться с ужасными последствиями Кровавого поля. Территориальные потери были огромны. Кроме завоеваний Иль-гази, мусульманский Шайзар поспешил воспользоваться слабостью христиан, чтобы занять плато Суммак, отрезав аванпост в Апамее, — но Антиохии удавалось выбираться и из более тяжелых ситуаций, как, например, поражение при Харране в 1104 году. Очень важным аспектом ситуации 1119 года была смерть князя. Никогда раньше ни один латинский правитель не был убит в бою. Хуже того, Роджер погиб бездетным, ввергнув Антиохию в очередной кризис из-за порядка престолонаследия. Практически не имея выбора, Бодуэн занял его место. Претензия девятилетнего сына Боэмунда Тарентского, носящего то же имя, была признана законной, и король согласился выполнять обязанности регента, пока юный принц не достигнет возраста пятнадцати лет.

В более широком смысле Кровавое поле стало истинным шоком для латинского христианского мира. Это было не первое поражение франков. Оставив в стороне Первый крестовый поход, можно упомянуть крах похода 1101 года, поражение Бодуэна I во втором сражении при Рамле, бойню в Харране. Но после 1119 года неизбежно обострился вопрос, волновавший каждое христианское сердце, вопрос, который поддерживал веру и идеалы движения крестоносцев. Если священная война ведется по воле Бога, как можно объяснить столь ужасное поражение? Ответ представлялся очевидным — грех. Успех ислама в войне за господство в Леванте стал наказанием за прегрешения христиан. Грешником, или козлом отпущения на Кровавом поле, было суждено стать князю Роджеру, теперь названному прелюбодеем и узурпатором. В будущем идея греха как причины поражения распространится еще шире, и другие личности и группы людей станут «виновниками» превратностей войны.[3]

ПРОТИВОСТОЯТЬ НЕСЧАСТЬЯМ

В каком-то смысле тревога, вызванная Кровавым полем, оказалась необоснованной. Угроза со стороны Алеппо вскоре ослабла, а Иль-гази в 1122 году умер, не одержав больше ни одной победы над франками. Следующие два десятилетия ближневосточный ислам оставался разобщенным, погрязшим во внутренних противоречиях, и поэтому мусульманам было не до джихада против Утремера. На самом деле латиняне в этот период добились существенных успехов. Бодуэн II вернул потери Антиохии на плато Суммак и к востоку от гор Белус. Плацдарм в другой стратегически важной пограничной зоне — на этот раз между Иерусалимом и Дамаском — был обеспечен, когда франки оккупировали укрепленный город Баняс, расположенный к востоку от верховьев реки Иордан, как страж Черных земель. В 1142 году иерусалимская корона также поддерживала строительство нового замка в Трансиордании. Эта крепость — Керак, — поставленная на узком хребте посреди Иорданской пустыни, должна была стать одним из главных оплотов крестоносцев в Леванте и административным центром региона.

Но все же латинские государства Востока после Кровавого поля оказались в нестабильном положении. Его породили скорее несчастья, чем мусульманская агрессия, поскольку плен и безвременная смерть лишили крестоносцев признанных лидеров, вызвали беспорядки и ряд кризисов из-за престолонаследия. Взятый в плен во время случайного нападения мусульман в апреле 1123 года король Бодуэн II провел шестнадцать месяцев в плену до того, как был собран выкуп. В это время в Палестине едва не произошел государственный переворот. Боэмунд II прибыл в 1126 году, чтобы взять управление над Антиохией, и женился на дочери Бодуэна II Алисе. Но только юный принц был убит четырьмя годами позже во время набега в Киликию, оставив наследницей маленькую дочку Констанцию. В начале 1130-х годов Алиса долго интриговала, желая захватить власть в свои руки. В 1131 году Бодуэн II умер от болезни, и почти сразу за ним этот мир покинул его союзник и преемник на посту графа Эдессы Жослен де Куртене — последний из старой гвардии Утремера. Латинским государствам была срочно необходима поддержка и вливание свежих сил.[4]

Военные ордены

Появление двух религиозных орденов, сочетающих идеалы рыцарства и монашества, играло важную роль в поддержке франкского Леванта. Примерно в 1119 году небольшая группа рыцарей, возглавляемая французским аристократом Гуго де Пейном, посвятила себя благородной миссии защиты христианских паломников, идущих на Святую землю. На практике это выражалось, в первую очередь, в патрулировании дороги от Яффы до Иерусалима, но группа Гуго быстро расширила поле деятельности, найдя широкое признание и покровительство. Латинский патриарх вскоре признал ее статус духовного ордена, а сам король выделил им помещение в иерусалимской мечети Аль-Акса, известной франкам как храм Соломона. Поэтому рыцарей стали называть орденом храма Соломона, или тамплиерами.[5] Как и монахи, члены ордена давали клятву жить в бедности, целомудрии и послушании, но как рыцари предпочитали не искать уединения в изолированных от внешнего мира общинах, а с мечом в руках бороться за христианство и защищать Святую землю.

В 1127 году глава (Великий магистр) ордена Гуго де Пейн отправился в Европу в поисках легализации и утверждения нового ордена. Официальное признание латинской церкви было дано в январе 1129 года на церковном соборе в Труа (Шампань, Франция). В последующие годы это официальное одобрение было дополнено папской поддержкой, а также широкими привилегиями. Тамплиеры также заслужили одобрение одного из величайших религиозных светил латинского мира Бернара Клервоского. Будучи аббатом цистерцианского монастыря, он прославился своей мудростью и был желанным советником всех монархов Запада. Политическая сила и духовное могущество, которыми он обладал, были воистину беспрецедентными. Но в физическом отношении Бернар был слабым и больным человеком, для которого неподалеку от его места в церкви было сделано специальное отхожее место, поскольку он страдал от тяжелого заболевания кишечника.

Около 1130 года Бернар написал трактат «Похвала новому рыцарству», в котором восхвалял добродетели тамплиеров. Аббат заявил, что орден «достоин всеобщего восхищения», назвав его братьев «истинными рыцарями Христа, сражающимися за своего Господа». В том, что они после смерти станут мучениками, сомнений не было. Это лирическое сочинение сыграло центральную роль в популяризации движения тамплиеров в латинской Европе. Повсеместно было одобрено это революционное ответвление от идеологии крестоносцев, которое, по существу, стало квинтэссенцией и выражением идеи христианской священной войны.

По примеру тамплиеров стали милитаризоваться и другие благотворительные организации, основанные латинянами на Ближнем Востоке. С конца XI века в Иерусалиме существовал госпиталь, основанный итальянскими купцами для заботы о паломниках и больных. Когда Святой город был завоеван крестоносцами, что вызвало увеличение количества паломников, этот институт, посвященный Иоанну Крестителю и потому известный как госпиталь Святого Иоанна, приобрел силу и влияние. Госпитальеры были признаны орденом в 1113 году и стали привлекать покровителей со всего мира. Под руководством своего Великого магистра Раймона дю Пюи (1120–1160) орден добавил военный элемент к своим медицинским функциям и в середине XII столетия стал вторым военным орденом.

В XII и XIII веках тамплиеры и госпитальеры находились в самом центре истории крестоносного движения, играя ведущую роль в борьбе за Святую землю. В середине Средневековья латинская мирская знать обычно стремилась выразить свою преданность Богу, делая пожертвования религиозным движениям, часто в форме права на владение землей или на доходы с нее. Поэтому широкая популярность военных орденов принесла им богатые владения в Утремере и по всей территории Европы. Несмотря на свое изначально весьма скромное положение — увековеченное у тамплиеров на печати, изображающей двух обнищавших рыцарей, едущих на одном коне, и тамплиеры, и госпитальеры довольно скоро приобрели огромные богатства. К ним также потоком стекались «новобранцы», многие из которых стали прекрасно обученными и хорошо оснащенными воинами-монахами. Большинство средневековых военных отрядов обычно состояли из непрофессионалов, участвовавших только в коротких сезонных кампаниях, плохо обученных и экипированных. А тамплиеры и госпитальеры могли выставить отличные элитные войска, по сути ставшие первыми профессиональными армиями христианского мира.

Военные ордены были наднациональными движениями. Видя свою первоочередную задачу в защите государств крестоносцев, они тем не менее участвовали в целом ряде других европейских военных, церковных и финансовых мероприятий, в том числе сыграли важную роль в пограничных войнах против ислама на Иберийском полуострове. В Леванте их беспрецедентное военное и экономическое могущество дало им сопутствующее политическое влияние. Оба ордена пользовались папским покровительством, были независимыми от местной светской и церковной юрисдикции, а значит, имели потенциал для дестабилизации государств латинского Востока. Как неконтролируемые силы они могли воздействовать на корону, игнорировать эдикты патриарха и епископальные инструкции. Но пока эта опасность была сбалансирована пользой от их участия в обороне Утремера.

Вместе тамплиеры и госпитальеры обеспечили остро необходимый приток людской силы и военного опыта государствам крестоносцев, которые испытывали острую нужду в военных ресурсах. Члены ордена также обладали богатством, необходимым для поддержания и своевременного расширения сети фортов и крепостей Утремера. С 1130 года и далее светские правители начали передавать контроль над укрепленными сооружениями орденам, после того как позволили им создать полунезависимые анклавы в пограничных зонах. Обладание крепостью Баграс дало тамплиерам господствующее положение на северных подходах к княжеству Антиохия. Права на Сафед (Цфат) в Галилее и Газу в Южной Палестине принесли ордену аналогичные возможности и ответственность. Госпитальеры тем временем приобрели свои центры в Крак-де-Шевалье, крепости, расположенной на возвышенности над долиной Букея между Антиохией и Триполи, и в Бетгибелине, одной из трех цитаделей, построенных в Южной Палестине, чтобы защищать Иерусалим и оказывать военное давление на занятый мусульманами Аскалон.[6]

Обращение к христианскому миру

После 1119 года левантийские франки также начали искать помощи за пределами своих границ. Теоретически по крайней мере восточные христиане должны были стать очевидной поддержкой.[7] Окруженный исламом и удаленный от Западной Европы Утремер нуждался в находящемся по соседству союзнике, чтобы упрочить свое положение. Все же, хотя у государств крестоносцев была общая вера с Византийской империей, средиземноморской супердержавой, которую уважал и боялся мусульманский мир, после завоевания Иерусалима греки практически не участвовали в борьбе за Святую землю. В корне проблемы был спор относительно Антиохии, на многие десятилетия ослабивший позиции франкского Леванта. В 1137 году, после долгих лет пренебрежения, сын и наследник Алексея I император Иоанн II Комнин организовал поход в Сирию, чтобы восстановить греческое влияние на территории, которую он считал восточной оконечностью своих владений. Иоанн сумел теоретически восстановить власть над Антиохией, и с этого момента отношения княжества с остальным Утремером всегда зависели от уз с Константинополем. Но в военном отношении вклад Византийской империи был ничтожно мал — экспедиции против Алеппо и Шайзара завершились неудачей. Поздней осенью 1142 года Иоанн вернулся на Восток, вероятно планируя создать новое Византийское государство в Антиохии под управлением своего младшего сына Мануила. Так случилось, что в апреле 1143 года Иоанн погиб — произошел несчастный случай на охоте. Эта катастрофа прервала греческую экспедицию.[8]

Фактически после Кровавого поля Утремер чаще всего обращался за помощью к западному христианству. В январе 1120 года на генеральной ассамблее светских и церковных лидеров Иерусалимского королевства в Наблусе (к северу от Святого города) обсуждали кризис, перед которым оказались христианские государства Востока. Результатом стало первое прямое обращение к папе Каликсту (Каллисту) II о новом Крестовом походе на Святую землю и еще одна просьба к Венеции. Итальянцы откликнулись, отправив на Восток осенью 1122 года флот из, как минимум, семидесяти судов под флагом крестоносцев. С помощью венецианцев иерусалимские франки захватили в 1124 году сильно укрепленный город Тир — один из последних палестинских портов, остававшийся в руках мусульман, и главный центр средиземноморского судоходства и торговли.[9] Король Бодуэн II хотел организовать еще один Крестовый поход для штурма Дамаска в 1129 году, но, несмотря на присутствие большого количества западных рыцарей, кампания оказалась неудачной.

Желая установить более тесные связи с латинским Западом и стремясь решить свои проблемы, связанные с наследованием, левантийские франки также искали подходящих европейских мужей для наследниц Утремера. В государствах крестоносцев, как и в большинстве средневековых государств христианского мира вообще, предполагалось мужское правление. Светские правители, от королей до графов, должны были возглавлять или, по крайней мере, направлять свои армии во время войны, военное командование считалось прерогативой мужчин. Идеальными кандидатами в женихи были высокородные аристократы, желающие посвятить себя защите Святой земли и занимающие высокое общественное положение. Такие люди могли принести на Восток новую людскую силу и богатство. Одним из них был Раймунд де Пуатье, второй сын герцога Аквитании и родственник французского короля из династии Капетингов, который в 1136 году женился на Констанции Антиохийской, тем самым надолго положив конец политической неразберихе в Северной Сирии. Еще более влиятельный союз был устроен в конце 1120-х годов. Король Бодуэн II имел от своей армянской супруги четырех дочерей и ни одного сына, поэтому тщательно подбирал пару для своей старшей дочери Мелисенды, чтобы обеспечить продолжение королевского рода. После продолжительных переговоров в 1129 году принцесса вышла замуж за графа Фулька V Анжуйского, одного из самых знатных аристократов Франции, имеющего связи с монархами Англии и Франции.

После смерти Бодуэна II Фульк и Мелисенда 14 сентября 1131 года были коронованы. Едва достигшая двадцатидвухлетнего возраста новая королева стала первой правительницей Иерусалима, рожденной от смешанного брака (отец — латинянин, мать — армянка). Тем самым она стала живым воплощением нового восточного франкского общества. Однако около 1134 года латинская Палестина оказалась на грани гражданской войны из-за споров о правах на корону. Недовольные решением нового короля назначить собственных избранных сторонников на влиятельные должности и его очевидным отчуждением от Мелисенды, франкские аристократы Иерусалима решили ограничить власть Фулька, заставив его править совместно с королевой. После периода открытой враждебности, во время которого король, очевидно, понял, что никогда не сможет чувствовать себя в полной безопасности среди родственников и сторонников королевы, королевская чета воссоединилась. С этого момента Мелисенда начала играть ведущую роль в управлении королевством, и ее положение еще более укрепилось после смерти Фулька в 1143 году, когда она стала править совместно со своим юным сыном Бодуэном III.

Впоследствии эти события помогли переоформить сущность и степень королевской власти в Палестине. Бодуэн I и Бодуэн II часто правили как самодержцы, но в XII веке стало очевидно, что латинская знать могла ограничить абсолютную монархию. Со временем коронованные правители франкского Иерусалима все чаще прибегали к консультациям со своей знатью, и совет самых важных землевладельцев и духовных лиц королевства, известный как Haute Cour  (Высокий двор), стал самым важным палестинским форумом, на котором принимались правовые, политические и военные решения.[10]

ОБЩЕСТВО КРЕСТОНОСЦЕВ?

Редчайшее и потрясающе красивое сокровище, дошедшее до нас из эпохи крестоносцев, — маленький молитвенник, вероятно изготовленный в Иерусалиме в 1130-х годах. Теперь он находится в Лондонской библиотеке. Его переплет из слоновой кости украшен тончайшей резьбой, а на страницах можно видеть ряд изумительных, глубоко эмоциональных миниатюр, иллюстрирующих жизнь Иисуса. Это произведение искусства великолепных мастеров Средневековья являлось личным проводником в христианскую жизнь и религиозные предписания. Там перечислены дни святых, приведены молитвы, в общем, такую книгу можно считать Псалтырем и, не боясь громких слов, назвать истинным шедевром средневекового искусства.

Выделяет эту реликвию далеких веков ее происхождение. Считается, что Псалтырь был создан по заказу короля Иерусалима Фулька в качестве подарка для его супруги Мелисенды. Возможно, с его помощью он хотел окончательно с ней примириться. А значит, эта вещь имеет реальную ощутимую связь с Утремером и миром Мелисенды. Возможность увидеть и даже прикоснуться к вещице, которой королева ежедневно пользовалась восемь столетий назад, не может не волновать.

Но Псалтырь Мелисенды может поведать нам больше. Само его существование вызывает яростные споры, которые затрагивают сердце истории крестоносного движения. Структура и украшение книги говорят о художественной культуре, в которой переплелись латинский и греческий стили, стиль восточных христиан и даже исламский. Объединившись, они создали новую уникальную форму — «искусство крестоносцев». По меньшей мере семь мастеровых, работавших в мастерской церкви Гроба Господня, участвовали в создании Псалтыря (включая обучившегося в Византии художника с греческим именем Василий, который подписал одну из иллюстраций). Образы, нанесенные на переплет из слоновой кости, в основном византийские по форме, но заключены в плотный геометрический орнамент, что предполагает исламское влияние. В других элементах манускрипта видно разное влияние: текст приписывают франку, многочисленные украшенные заглавные буквы, с которых начинаются страницы, являются западноевропейскими по замыслу, а подробный календарь, заключенный внутри, — английским.[11]

Отражает ли этот Псалтырь более широкие истины относительно характера жизни во франкском Леванте? Было ли общество, в котором жили Мелисенда и ее современники, само по себе особым по характеру и качеству и чем, в сущности, был постоянно воюющий мир крестоносцев — замкнутой общиной, отличающейся религиозной и этнической нетерпимостью, или своеобразным плавильным котлом межкультурного обмена? Этот спор может дать ряд поучительных догадок относительно реалий жизни в эпоху Средневековья. Он же является самым ожесточенным из всех дебатов, ведущихся относительно движения крестоносцев. В течение последних двухсот лет историки высказывали диаметрально противоположные взгляды на взаимоотношения между франкскими христианами и коренным населением Ближнего Востока, причем одни подчеркивали силы интеграции, адаптации и аккультурации, а другие изображали крестоносцев тиранами с нетерпимым колониальным режимом.

Учитывая малочисленность дошедших до нас свидетельств, проливающих свет на социальную, культурную и экономическую жизнь Утремера, неудивительно, что созданный нами образ франкских государств больше отражает надежды и предрассудки нашего собственного мира, чем менталитет и нравы жителей Средневековья. Для тех, кто верит в неизбежность «столкновения цивилизаций» и глобальный конфликт между исламом и Западом, Крестовые походы и порожденные ими общества могут служить мрачным доказательством внутренней предрасположенности человека к дикости, нетерпимости и тираническому подавлению «других». В качестве альтернативы свидетельства транскультурного слияния и мирного сосуществования в Утремере могут использоваться, чтобы подкрепить идею convivencia  (буквально «жизнь вместе»), предполагающую, что люди разных этнических и религиозных групп могут жить вместе в относительной гармонии.[12]

Несмотря на все эти явные сложности, мир Утремера требует близкого и тщательного исследования, потому что он имеет очевидное влияние на фундаментальные проблемы истории крестоносного движения, ставя два насущных вопроса: были ли франкское завоевание и колонизация Ближнего Востока необычными, потому что велись в контексте священной войны, или, в сущности, совершенно обыкновенными? И изменило ли создание латинских государств на Востоке историю Западной Европы — ускорив межкультурные контакты и взаимопроникновение знаний, став благодатной почвой для более близкого знакомства и понимания между латинскими христианами и мусульманами?

Жизнь в Утремере

Характер жизни в государствах крестоносцев обусловливали некоторые элементарные факты. Основание Утремера не принесло с собой повсеместного вытеснения коренного населения Леванта. Вместо этого франкские поселенцы управляли городами и государствами, население которых отражало историческую разнородность региона. Здесь жили мусульмане, евреи и восточные христиане. Причем христиане Востока тоже отличались необычайной разнородностью. Среди них были армяне, греки, несториане, копты, якобиты, а также «сирийские» христиане, принадлежавшие к греческой православной церкви, но говорившие по-арабски. Распределение разных народов по регионам варьировалось в больших пределах: в графстве Эдесса преобладали армяне, в княжестве Антиохия — греки, а больше всего мусульман было в Иерусалиме.

Латиняне правили этими людьми, как элита, находящаяся в численном меньшинстве. Лингвистические различия оставались определяющим и разделяющим фактором. Латиняне говорили на старофранцузском языке (с использованием латыни в официальных документах), и, если некоторые поселенцы учили арабский и другие восточные языки, большинство крестоносцев все же этого не делали. Многие франки жили в городских и/или береговых общинах, то есть в относительной изоляции от коренного сельского населения. В сельскохозяйственных поселениях внутри страны западные господа, как правило, жили в отдельных больших домах, по большей части не общаясь с подданными, однако практическая необходимость разделять скудные ресурсы — например, воду — иногда делала контакты более частыми. В общем, небольшие аграрные поселения обычно имели тенденцию к отчетливой идентичности вероисповедания, так что одна деревня могла быть мусульманской, другая греческой (то же самое характерно и для современного Ближнего Востока). Но в больших городах наблюдалось смешение культур.

Так что франки, очевидно, правили самыми разными «восточными» людьми, а в некоторых случаях и жили среди них. Интересен вопрос: латиняне стояли в стороне или интегрировались в эту исключительно многообразную окружающую среду? Если верить капеллану короля Бодуэна I Фульхерию Шартрскому, писавшему свои труды в 1120-х годах, аккультурация франков шла довольно быстро.

«Взвесь, молю тебя, и подумай, как в наше время Господь преображает Запад в Восток. Ведь все мы, бывшие жителями Запада, теперь стали обитателями Востока. Тот, кто был римлянином или франком, на этой земле стал галилеянином или палестинцем. Тот, кто жил в Реймсе или Шартре, теперь живет в Тире или Антиохии. Мы все уже позабыли места, где родились».

Общеизвестно, что Фульхерий писал эквивалент призывного манифеста, стараясь заманить новых латинян на Восток. Но даже принимая во внимание эту поправку, его слова свидетельствуют об открытости для идеи ассимиляции. Далее Фульхерий описал еще один способ межкультурных контактов — смешанные браки. Союзы между франками и восточными христианами — греками и армянами — были, в общем, обычным делом и иногда служили для укрепления политических союзов. Королева Мелисенда Иерусалимская сама была плодом такого брака. Франкские мужчины также могли жениться на мусульманках, принявших христианство. Но браки между латинянами и мусульманами все же были редкими. На совете в Наблусе в 1120 году, вскоре после кризиса, вызванного Кровавым полем, франкская иерархия создала ряд законов, недвусмысленно запрещавших близкие отношения между представителями разных вер. Наказания за секс между христианами и мусульманами были суровыми: мужчину кастрировали, женщине отрезали нос. Это были первые примеры такого запрета в латинском мире. Аналогичный пакет законов запрещал мусульманам носить одежды «во франкских традициях». Суть этих законов представляется спорной прежде всего потому, что любой закон можно трактовать в позитивном и негативном свете. Отражают ли законы, принятые в Наблусе, мир интенсивной сегрегации, где подобные акты невообразимы, или эти законы разработаны для ограничения того, что стало обычной практикой? Нет никаких свидетельств того, что подобные эдикты приводились в действие, судя по всему, они не были перенесены и в законодательные кодексы Утремера XIII века.

Когда впервые были захвачены такие города, как Антиохия и Иерусалим, и было принято решение осесть на Ближнем Востоке, латинянам пришлось создавать средства для управления своими новыми владениями, установив административные рамки. По большей части их подход заключался в импортировании основных практик с Запада, одновременно принимая и адаптируя некоторые левантийские модели. Этот процесс, вероятно, стимулировался практической необходимостью быстро построить функциональную систему, а вовсе не сильным желанием охватить новые формы управления. Региональные соображения также повлияли на решения. В княжестве Антиохия, имеющем историю греческого правления, главным официальным лицом города был dux  (герцог), этот институт скопирован с византийского образца. В Иерусалимском королевстве аналогичную роль выполнял виконт.

Восточные христиане, конечно, играли некоторую роль в местном и даже региональном правительстве, мусульмане тоже. В большинстве мусульманских деревень существовал ra’is (раис)  — выполнявший функции вождя, — так же как и при турках и Фатимидах. Известно, что в 1181 году мусульманское население Тира тоже имело своего раиса , которого звали Сади. До нас дошел документ и о том, что в 1188 году в занятом латинянами сирийском порту Джабал был мусульманский судья qadi . Но в целом степень их участия установить невозможно.[13]

Вероятно, самый интересный источник наших знаний о характере жизни в Утремере — «Книга назидания»  Усамы ибн Мункыза — собрание рассказов и анекдотов, составленное сирийским арабским аристократом, с интересом следившим за развитием войны за Святую землю в XII веке. Текст Усамы снабжен комментариями и подробностями об общении с франками и жизни в государствах крестоносцев. Его особенно интересовало все странное и необычное, поэтому к его материалам следует относиться с осторожностью, тем не менее его труд — бесценный источник информации. О приобретших восточный характер латинянах он писал: «Есть франки, которые вполне акклиматизировались и часто бывают в компании мусульман. Эти франки лучше, чем те, что недавно прибыли из дома, но они все же являются нетипичным исключением». Всю свою жизнь Усама встречался с франками, которые стали есть левантийскую пищу, и с другими, часто посещавшими hammam  (бани), которые были открыты и для мусульман, и для христиан.

Одно из самых удивительных откровений Усамы — это его нормальное почти ежедневное общение с франками. Конечно, некоторые столкновения происходили на поле боя, но многие встречи носили вполне дружелюбный характер. Конечно, все это могло быть следствием высокого общественного положения Усамы, но в общем ясно, что латиняне установили с мусульманами дружеские отношения. В одном случае Усама описал, как «уважаемый рыцарь (в армии короля Фулька) полюбил мою компанию, стал моим постоянным спутником и называл меня „брат мой“. Между нами существуют узы дружбы и общительности». Тем не менее у автора чувствуется подтекст его интеллектуального превосходства. В случае с его другом-рыцарем это выходит на первый план, когда Усама пишет, что франк предложил взять его четырнадцатилетнего сына с собой в Европу, чтобы мальчик мог получить должное образование и поумнеть. На это Усама подумал, что это у франка нет ума, если он мог сделать столь нелепое предложение.

Другое воспоминание Усамы ибн Мункыза, представляющееся нам маловероятным, касается его якобы дружеских отношений с тамплиерами. Если верить Усаме: «Когда я посещал святые места в Иерусалиме, я шел к мечети Аль-Акса, рядом с которой стояла небольшая мечеть, которую франки переделали в церковь. Когда я заходил в мечеть Аль-Акса — где жили тамплиеры, которые были моими друзьями, — они освобождали маленькую мечеть, чтобы я мог помолиться».

Вероятно, у Усамы не было трудностей в устройстве паломничества в Святой город или в нахождении мечети на франкской территории, в которой он мог выполнить обязательные ежедневные молитвы. Распространялось ли право осуществлять религиозные культы на мусульман, живших под латинским правлением? Было ли отношение в целом к нефранкскому населению в Утремере справедливым, или оно подвергалось угнетению и надругательствам? Один факт очевиден: на латинском Востоке первичным было разделение не между мусульманами и христианами, а между франками (то есть латинскими христианами) и нефранками (восточные христиане, евреи, мусульмане). Эта вторая группа местного населения состояла по большей части из крестьян и купцов.[14]

В правовом отношении к нефранкам в общем относились, как к отдельному классу: в случае серьезных нарушений законодательства они подвергались суду Burgess Court  (точно так же, как и незнатные латиняне), причем мусульманам позволялось клясться на Коране. Но гражданские дела разбирались Cour de la Fonde  (Базарный суд), специально созданным для нефранков. Этот орган поддерживал восточных христиан, потому что состоял из двух франков и четырех сирийцев. Мусульман в нем не было. Создается впечатление, что латинские кодексы законов Утремера назначали мусульманам более суровые наказания.

Исторические дебаты относительно обращения с покоренными мусульманами часто концентрировались на праве ежедневного отправления религиозных культов и финансовой эксплуатации. В этом отношении весьма полезным представляется свидетельство иберийского мусульманина, путешественника и паломника Ибн Джубайра. Совершая большое путешествие в начале 1180-х годов, во время которого он посетил Северную Африку, Аравию, Ирак и Сирию, Ибн Джубайр проследовал через Иерусалимское королевство, посетил Акру и Тир, после чего отправился морем на Сицилию. О путешествии через Западную Галилею он написал: «Наш путь лежал через бесконечные крестьянские хозяйства и упорядоченные поселения, обитатели которых были сплошь мусульманами, живущими уютно с франками. Бог хранит нас от такого искушения. После сбора урожая они отдают франкам половину того, что собрали, а также платят подушный налог в полдинара и пять кират за каждого. Помимо этого их не трогают, если, конечно, не считать небольшого налога на плоды деревьев. Их дома и все их пожитки остались в их полной собственности».

Судя по этому рассказу, оседлое мусульманское население жило в относительном мире в латинской Палестине, выплачивая налог на каждого человека (так же исламские правители облагали подушным налогом своих немусульманских подданных). Уцелевшие свидетельства относительно уровня налогообложения в исламских государствах примерно в это же время позволяют сделать вывод, что мусульманским крестьянам жилось не хуже при франкском христианском правлении. На самом деле Ибн Джубайр даже предположил, что к мусульманам, скорее всего, франкские хозяева относятся «по справедливости», зато они терпят несправедливость от хозяев своей собственной веры. Это вовсе не означает, что он одобрял мирное сосуществование или смиренное подчинение латинскому правлению. В какой-то момент он отметил, что «не может быть извинения в глазах Бога мусульманину, который остается жить в стране неверных, а не просто проходит через нее». Но принципиальные заявления вроде этого лишь прибавляют веры положительным наблюдениям, которые он счел нужным записать.[15]

Ибн Джубайр также сообщил, что подчиненные мусульмане имеют доступ в мечети и право молиться в Акре и Тире. На основании одного только этого свидетельства невозможно утверждать категорически, что все мусульмане в Утремере пользовались одинаковой свободой вероисповедания. Строго говоря, можно предположить лишь то, что находящиеся в меньшинстве франкские поселенцы были заинтересованы в том, чтобы держать своих местных подданных более или менее довольными и in situ (на месте), и условия жизни коренного восточного христианского и мусульманского населения не провоцировали беспорядки и миграции. По современным стандартам Западной Европы или мусульманского Востока, нельзя сказать, что нефранки, жившие в государствах крестоносцев, подвергались угнетению, эксплуатации или оскорблениям.[16]

Одним из способов контактов, несомненно сводившим вместе левантийских франков и мусульман, была торговля. Были обнаружены явные признаки оживленной торговой деятельности уже в первом столетии существования латинских поселений. Итальянские купцы из Венеции, Пизы и Генуи играли главные роли в этом процессе, создавая анклавы в крупных портах и прибрежных городах Утремера и сложную сеть транссредиземноморских торговых путей. Эти пульсирующие торговые артерии, соединяющие Ближний Восток с Западом, позволили левантийским товарам (таким, как сахарный тростник и оливковое масло), а также драгоценным грузам из Азии и Среднего Востока попасть на рынки Европы. Пока еще основная масса торговли с Востока все еще шла через Египет, но даже при этом экономическое развитие Утремера оказалось необычайно доходным: оно помогло таким городам, как Венеция, приобрести огромное могущество в Средние века, а посредством таможенных пошлин и сборов способствовало накоплению богатств в Антиохии, Триполи и Иерусалиме. Это вовсе не означает, что латинские поселения на Востоке должны рассматриваться как эксплуатируемые европейские колонии. Их создание и выживание, возможно, действительно частично зависело от Генуи и подобных городов, но они создавались в первую очередь не как экономические предприятия. Да и не служили они интересам «западных отечеств» в качестве таковых, потому что финансовые выгоды, извлеченные «государством», обычно оставались на Востоке.

Прохождение товаров из мусульманского мира в средиземноморские порты франкского Леванта было крайне важным не только для латинян. Оно также стало одной из опор более широкой ближневосточной экономики, решающей для получения средств к существованию мусульманских купцов, ведущих караваны на Восток, критической для доходов крупных исламских городов Алеппо и Дамаска. Эти общие интересы породили взаимозависимость и обеспечили тщательно регулируемые (и потому «мирные») контакты, даже во времена политических и военных конфликтов. В конце концов, даже в разгар священной войны торговля была слишком важна, чтобы ее можно было разрушить.

Историки часто представляют 1120 год годом кризиса и напряжения в Леванте. Все же память о Кровавом поле еще была свежа, и как раз в этом году совет в Наблусе назначил строгие наказания за тесное межкультурное общение. Но в 1120 году Бодуэн II также произвел резкое сокращение торговых налогов в Иерусалиме. По словам Фульхерия Шартрского (жившего тогда в Святом городе), король объявил, что «христиане, так же как и сарацины, должны иметь свободу приходить и уходить, чтобы продавать свои товары, когда и кому захотят». Согласно мусульманскому свидетельству, относящемуся к этому же времени, Иль-гази — победитель на Кровавом поле — упразднил сборы в Алеппо и согласился на условия перемирия с франками. Степень координации между этими двумя предполагаемыми врагами установить невозможно, но оба явно делали попытки стимулировать торговлю. На самом деле характер и объем латинско-мусульманских торговых контактов, по сути, оставался не затронутым подъемом волны джихада. Даже Саладин, ярый поборник священной войны, став правителем мусульманского Египта, установил тесные связи с морскими торговцами Италии. Желая обеспечить выгодную торговлю и получить корабельный лес (который было трудно достать в Северной Африке), он в 1173 году выделил пизанцам защищенный торговый анклав в Александрии.[17]

Знания и культура

В XII веке в Утремере существовала и другая форма обмена: передача христианских знаний и культуры среди членов латинской интеллектуальной элиты. Свидетельства такой формы «диалога» в Иерусалиме ограниченны, но в Антиохии, имеющей давние традиции схоластики, ситуация была совершенно иной.[18] Город и его окрестности были местом расположения многочисленных восточных христианских монастырей, возникших прежде Крестовых походов и прославившихся как центры интеллектуальной жизни. Здесь собирались великие умы христианского мира, чтобы учиться и переводить тексты по теологии, философии, медицине и науке с греческого, армянского, сирийского и арабского. С созданием государств крестоносцев латинские ученые, естественно, начали собираться в городе и вокруг него. Примерно в 1114 году туда прибыл известный философ и переводчик Аделард Батский и остался жить на два года. Спустя десятилетие Стефан Пизанский, латинский хранитель собора Святого Павла, тоже провел здесь некоторое время. В ходе 1120-х годов он выполнил некоторые самые важные латинские переводы из всех когда-либо появлявшихся в Леванте. Самый известный перевод Стефана — «Королевская книга» аль-Маджуси — удивительное собрание практических медицинских знаний. Позднее эта книга пользовалась большой популярностью в Западной Европе.[19]

Степень, в которой эти медицинские знания повлияли на действующую практику в латинском Леванте, представляется спорной. Усама ибн Мункыз с удовольствием писал о своеобразных и временами отчетливо пугающих техниках и методах, используемых франкскими докторами. В одном случае больной женщине был поставлен диагноз «демон в голове». Очевидно, Усама наблюдал, как прибывший латинский врач сначала обрил ей голову, потом «взял бритву и сделал разрез на голове в форме креста. Потом он оттянул кожу, обнажив череп, и натер его солью. Женщина сразу умерла». Усама сухо заключил: «Я ушел, узнав об их медицине то, чего никогда не знал». Латинские поселенцы в государствах крестоносцев, похоже, признавали, что мусульмане и восточные христиане обладают довольно-таки глубокими познаниями в медицине, и некоторые из них, как, например, франкская королевская семья в Иерусалиме во второй половине XII века, держала на службе нелатинских докторов. Но было несколько превосходных медицинских центров, где работали западные христиане, в том числе большой госпиталь Святого Иоанна, которым управлял военный орден госпитальеров.

Мастерскому исполнению Псалтыря Мелисенды соответствуют некоторые здания, возведенные крестоносцами примерно в это же время. Известна масштабная программа реконструкции, выполненная в церкви Гроба Господня в Иерусалиме во время правления Фулька и Мелисенды. Когда франки впервые завоевали Палестину, эта церковь пребывала в состоянии упадка. Хотя в 1130 и 1140 годах латиняне обновили это святое для каждого христианина место, создав конструкцию, впервые вместившую все святыни, связанные со Страстями Христовыми, в том числе часовню на Голгофе (на предполагаемом месте распятия) и Его Гроб. К этому времени церковь также была тесно связана с франкскими монархами Иерусалима, будучи местом проведения коронаций и погребения королей.

По общим очертаниям новый план святого места соответствовал западноевропейскому романскому стилю раннего Средневековья и имел некоторое сходство с другими главными латинскими церквами — местами паломничества на Западе, включая ту, что находилась в Сантьяго-де-Компостеле (северо-запад Испании). Церковь крестоносцев имела некоторые отличительные черты — включая большую ротонду с куполом, — но многие ее особенности были результатом уникального окружения здания и желания архитекторов вместить как можно больше «святых мест» под одной крышей. Церковь Гроба Господня сегодня — это все еще, в общих чертах, та же церковь XII века, но почти все внутренние украшения утрачены (так же как и королевские гробницы). Из обширных латинских мозаик осталась только одна — почти невидная на потолке в полумраке часовни Голгофы, — изображающая Христа в византийском стиле. Главный вход в здание — через массивные сдвоенные ворота на южном трансепте — был увенчан парой каменных перемычек: на одной — слева — были показаны сцены последних дней жизни Иисуса, в том числе Тайная вечеря, на другой — сложная геометрическая сеть переплетенных виноградных лоз, а также человеческих и мифологических фигур. Эти перемычки оставались на месте до 1920-х годов, когда их сняли и выставили в соседнем музее. Скульптуры на южном фасаде объединяют франкское, греческое, сирийское и мусульманское влияние.

Новая церковь крестоносцев была освящена 15 июля 1149 года, ровно через пятьдесят лет после завоевания Иерусалима. Сооружение должно было превозносить и почитать уникальную святыню Гроба Господня — духовный эпицентр христианства. Оно также стало открытой декларацией уверенности латинян, утверждая постоянство франкского правления и могущество королевской династии, а также явилось памятником великолепным достижениям Первого крестового похода. Кроме того, церковь явилась великолепным свидетельством культурного многообразия Утремера.[20]

Божественная земля веры и молитв

 

Реконструированная крестоносцами церковь Гроба Господня была всего лишь одним выражением глубокого религиозного почитания, связанного с Иерусалимом и Святой землей вообще. Для франков этот левантийский мир, по которому ступал ногами сам Христос, являлся священной реликвией, где воздух и земля были проникнуты аурой Бога. Поэтому религиозные памятники, возведенные на столь святой земле, и выражения веры в многочисленных святых местах были особенно интенсивными. Латинская религиозная жизнь находилась под влиянием того факта, что многие местные жители Ближнего Востока (включая восточных христиан, мусульман и евреев) разделяли это чувство благочестивого рвения.

В XII веке самыми частыми западноевропейскими посетителями Утремера были не крестоносцы; это были паломники. Они тысячами прибывали из западного христианского мира, сходя на берег с морских судов в портах — Акре и других, или прибывали по суше из Руси, Греции и т. д. Некоторые оставались здесь, становясь светскими поселенцами, монахами, монашенками или отшельниками. Только несколько религиозных домов было возведено на пустых местах, но многие неиспользуемые помещения были возрождены (такие как бенедиктинский женский монастырь Святой Анны в Иерусалиме и латинские монастыри, построенные до Крестовых походов, например Нотр-Дам де Иосафат) и стали очень популярными.

Акты религиозного рвения приводили франков в контакт с коренным населением Леванта. Некоторые латиняне желали стать ближе к Богу, ведя аскетическую жизнь в изоляции в пустынных местностях, таких как гора Кармель (недалеко от Хайфы) и Черная гора (в районе Антиохии). Там они встречались с греческими отшельниками. Один из самых замечательных примеров религиозного сближения имел место в монастыре Девы Марии в Сайедная (15 миль (24 км) от Дамаска). Это греческое православное религиозное учреждение, расположенное на мусульманской территории, являлось обладателем «чудотворной» иконы Девы Марии. По Ее груди якобы течет масло, которое ценится за его невероятные целебные качества. Сайедная — место паломничества, популярное у восточных христиан и мусульман (которые почитают Деву Марию как мать пророка Иисуса). Начиная со второй половины XII века его стали посещать и латинские паломники, которые везли пузырьки с чудесным маслом обратно в Европу. Святыня была популярна и у тамплиеров.

Так же как некоторым франкам разрешалось проходить по исламской территории, чтобы добраться до Сайедной, так и мусульманских паломников временами пропускали на святые места Утремера. В начале 1140-х годов правитель Дамаска Унур и Усама ибн Мункыз получили разрешение посетить Купол Скалы в Иерусалиме. Примерно в это время Усама также отправился во франкский город Себаста (недалеко от Наблуса), чтобы увидеть крипту Иоанна Крестителя (и, как было сказано ранее, он утверждал, что часто посещал мечеть Аль-Акса). В начале 1180-х годов мусульманский ученый Али аль-Харави смог совершить путешествие по святым для ислама местам в Иерусалимском королевстве, и позднее он написал арабский путеводитель по этому региону. Однако на базе этих отдельных немногочисленных свидетельств невозможно оценить реальную степень развития паломничества у мусульман.

Несмотря на эти формы религиозного общения, основная религиозная атмосфера все еще характеризовалась выраженной нетерпимостью. Франкские и мусульманские писатели продолжали порочить веру друг друга, как правило бросая обвинения в язычестве, политеизме и идолопоклонстве. Отношения между латинскими и восточными христианами тоже оставались напряженными и недоверчивыми. Покорение крестоносцами Ближнего Востока положило решительный (если не окончательный) конец существовавшей в регионе греческой православной церковной иерархии. Теперь латинских патриархов назначали в Антиохию и Иерусалим, а латинские архиепископы и епископы появились на всей территории Утремера. Лидеры латинской церкви энергично отстаивали свою церковную юрисдикцию, чтобы сократить то, что они считали опасностью взаимного засорения западных и восточных христианских обычаев, особенно в отношении монашества.[21]

Франкский Восток — железный занавес или открытая дверь?

Государства крестоносцев не были закрытыми обществами, полностью изолированными от окружавшего их ближневосточного мира. Не были они и европейскими колониями. Утремер невозможно изобразить как многокультурную утопию — гавань терпимости, в которой христиане, мусульмане и евреи учились жить вместе в мире. Во многих регионах латинского Востока, особенно в XII веке, жизненная реальность находилась где-то между этими двумя полярными противоположностями.

Правящее западноевропейское меньшинство выказывало прагматическую готовность включить нефранков в правовую, социальную, культурную и религиозную жизнь Утремера. Экономические требования — от обеспечения местной рабочей силы до облегчения прохождения торговли — также приносили некоторую степень общения. Теоретически можно было ожидать, что общество крестоносцев сформировалось двумя противоречащими друг другу парадигмами: с одной стороны, это сглаживание со временем первоначальных антипатий, благодаря более близкому знакомству, с другой стороны, это потенциально противодействующая сила поднимающего голову джихада внутри ислама. В действительности ни одна из тенденций не была явно выраженной. С самого начала франки и мусульмане, занятые в дипломатическом диалоге, заключали пакты и создавали торговые связи; они продолжали этим заниматься и в XII веке. Шли десятилетия, и писатели всех мастей упорно возвращались к традиционным стереотипам, описывая неизменную подозрительность и ненависть к «другим».[22]

Франки, восточные христиане и мусульмане, жившие на Ближнем Востоке, вероятно, в ходе XII века узнали друг друга лучше, но это не привело к настоящему пониманию и прочной гармонии. Учитывая преобладающие реалии большого мира, это неудивительно. Средневековый Запад тоже непрерывно раздирали противоречия, религиозная нетерпимость постоянно находилась на подъеме. Судя по этим стандартам, непростая смесь прагматических контактов и тлеющие конфликты, присутствовавшие в Леванте, могли считаться вполне обычными. И если дух священной войны оказал влияние на характер франкского общества, Утремер не мог характеризоваться идеалами крестоносного движения.

Несмотря на все сказанное, поселение латинян на Ближнем Востоке дало начало удивительному, хотя, может быть, и не уникальному обществу, которое подвергалось разным силовым давлениям и влияниям. Стиль жизни в Утремере показывает некоторые признаки аккультурации, и уцелевшие плоды художественных и интеллектуальных стараний несут признаки культурного слияния. Но это может быть результатом ненаправляемого и органичного развития, а не намеренного стремления к ассимиляции.

ЗАНГИ — ТИРАН ВОСТОКА

Раньше было популярным мнение о том, что качественный сдвиг в отношении мусульман к Утремеру произошел после возвышения в 1128 году турецкого деспота Занги. Этот год, безусловно, принес перемены в ближневосточную политику. Он начался со смерти правителя Дамаска Тугтегина, которого сменил целый ряд бездарных эмиров династии Буридов, что поставило Дамаск на путь внутренних конфликтов и нестабильности. В июне Занги, атабек Мосула, воспользовался характерной для Северной Сирии раздробленностью и захватил власть в Алеппо, положив начало новой эре безопасности и эффективного правления.

«Красивый, с коричневой кожей и изумительными глазами», Занги был действительно выдающейся личностью. Даже в жестоком, раздираемом междоусобицами веке его склонность к безудержному насилию стала легендарной, а неутолимая жажда власти — непревзойденной. Один мусульманский хронист так описал атабека: «Он был словно леопард по характеру, как лев в ярости, не отказывался ни от какой жестокости, не знал доброты… его боялись за внезапные нападения, избегали из-за грубости, он был агрессивным, дерзким — самой смертью врагам и горожанам». Занги родился около 1084 года, был сыном выдающегося турецкого военачальника и потому вырос в аду гражданской войны, выжил в окружении почти постоянных сражений, убийств и предательств, научился быть ловким, хитрым и совершенно безжалостным. Он стал известным в 1120-х годах, заручился поддержкой сельджукского султана Багдада и к 1127 году был назначен губернатором Мосула, а также военным советником и командиром двух сыновей султана.

Занги имел заслуженную и, несомненно, тщательно оберегаемую репутацию жестокого и бесчувственного, деспотичного тирана. Он всем сердцем верил в силу страха, который мог одновременно обеспечить преданность подданных и покорность врагов. Один арабский хронист писал, что атабек использовал террор, чтобы контролировать свои войска, заметив, что он был «тираном и наносил удар с неразборчивым безрассудством… Если он был недоволен эмиром, он убивал или изгонял его, а его детей оставлял в живых, но кастрировал их».[23]

Учитывая столь устрашающие характеристики, можно было бы ожидать, что Занги изменит судьбу ислама в войне за Святую землю. В прошлом он, безусловно, изображался центральной фигурой в истории Крестовых походов, первым мусульманским лидером, нанесшим решающий удар франкам, прародителем похода против креста, который раздул пламя джихада, настоящим священным воином новой эры. Но, несмотря на все это, на протяжении практически всей карьеры Занги его реальное влияние на мир крестоносцев и интерес к ним были ничтожны. Частично это можно объяснить соображениями геополитики. Атабек возвышался над Ближним и Средним Востоком, словно колосс, причем одна его нога стояла в Мосуле, а другая — к западу от Евфрата в Алеппо. По необходимости он был вынужден делить свое время, энергию и ресурсы между двумя сферами влияния — Месопотамией и Сирией — и потому никогда не мог сосредоточиться на борьбе с франками. Но даже это вполне рациональное объяснение вводит в заблуждение, поскольку основывается на двух ошибочных предпосылках.

Для турецких военачальников вроде Занги Ближний Восток (включая Сирию и Палестину) и Средний Восток (особенно Ирак и Иран) имели неодинаковое политическое значение. Карьера атабека показывает, что в первой половине XII века сердце суннитского ислама оставалось в Месопотамии. Именно там, в таких городах, как Багдад и Мосул, можно было добиться сказочных богатств и власти. Для Занги и многих его современников сражения с франками на Западе были сродни пограничным конфликтам, а значит, имели небольшой интерес.

Более того, когда атабек занимался левантийскими делами, его первичной целью было не уничтожение государств крестоносцев, а покорение Дамаска. В 1130-х годах, после долгого периода отсутствия в Месопотамии, Занги неоднократно повторял попытки переместить сферу влияния Алеппо на юг, ближе к своей цели, желая получить мусульманские селения Хама, Хомс и Баальбек, зависимые от Дамаска. Занги всегда демонстрировал готовность нарушать клятвы, выступать против союзников и терроризировать врагов, преследуя свои цели. В 1139 году древний римский город Баальбек (на плодородной равнине Ливана) был подвергнут штурму. В конце концов город сдался при условии, что его защитников пощадят. Желая дать понять каждому сирийскому мусульманину, что нельзя противиться его власти, Занги не выполнил своего обещания и распял всех до единого воинов гарнизона. Затем, чтобы обеспечить лояльность города, он назначил правителем города весьма перспективного воина из своего окружения — курда Айюба ибн Шади, — семье которого в XII веке еще предстояло возвыситься.

В этот же период Занги использовал сочетание дипломатических интриг и военного давления в отношениях с Дамаском, надеясь постепенно подчинить себе столицу и захватить ее. Ему изрядно помогал хаос и междоусобицы, которыми город был охвачен большую часть 1130-х годов. Несмотря на номинальное существование правителей из династии Буридов, реальная власть в Дамаске принадлежала Унуру, турецкому военачальнику, который в свое время служил у Тугтегина мамлюком. Теперь ему предстояло столкнуться с агрессией Занги. Сразу после жестокого покорения Баальбека Занги в декабре 1139 года осадил Дамаск. Он поддерживал плотное кольцо осады и одновременно устраивал штурмы в течение шести месяцев. Даже атабек не хотел бросать все силы на полномасштабный штурм города, имеющего такую историческую важность для ислама, надеясь вместо этого медленно вынудить его сдаться.

В 1140 году петля затянулась туже, но Унур продолжал отвергать предложения о капитуляции. Не желая подчиниться господству Занги, он предпочел обратиться за помощью к немусульманам, отправив послов в Иерусалим, чтобы заключить союз против Алеппо. В аудиенции у короля Фулька Занги изобразили «жестоким врагом, одинаково опасным и для латинской Палестины, и для Дамаска». За помощь франков в борьбе с этой угрозой было обещано необычайно щедрое вознаграждение — 20 тысяч золотых монет. В дополнение Иерусалиму был обещан Банияс, который мусульмане снова захватили в 1132 году.

Убежденный щедрыми условиями и понимающий важность не допустить покорения Занги Сирии, Фульк повел армию на север, чтобы освободить Дамаск. Этого оказалось достаточно, чтобы атабек отступил. Он вернулся в Мосул и снова занялся делами Месопотамии.[24]

Занги против франков

На протяжении 1130-х годов Занги почти не выказывал интереса к ведению джихада против франков, и все нападения на латинян в этот период были или случайными, или были связаны с его продвижением в северную часть Сирии. Единственное заметное наступление атабека против Утремера имело место в июле 1137 года, когда он нацелился на крепость Барин (к западу от Хамы и Оронта). Но даже эту кампанию не следует толковать неправильно, потому что изначальным намерением Занги было использование крепости как готового плацдарма для агрессии против мусульманского Хомса. Главной заботой атабека было ускорение своей южной экспансии к Дамаску, а вовсе не нанесение смертельного удара по крестоносцам.

В начале 1140-х годов Занги сосредоточил свое внимание на событиях к востоку от Евфрата, желая расширить свою политическую опору в Ираке и укрепить отношения с сельджукским султаном Багдада. Начиная с 1143 года атабек уделял особое внимание подчинению Артукидов и мелких курдских военачальников на севере — в регионе Дийяр-Бакр. Оказавшись лицом к лицу с открытой агрессией, один из Артукидов — Кара-Арслан, правитель Хисн-Кайфы, заключил пакт с Жосленом II, графом Эдессы (который стал преемником своего отца в 1131 году), предложив уступить территорию в обмен на помощь. Осенью 1144 года, уверовав, что его графство в безопасности, Жослен повел большую армию Эдессы на помощь Кара-Арслану. Этот шаг, порожденный неверной оценкой амбиций и возможностей Занги, оказал большое влияние на историю Утремера.

Вскоре после ухода графа немногочисленные войска, оставшиеся в Эдессе, и латинский архиепископ графства были потрясены появлением под стенами города Занги. Атабек располагал отличной современной разведкой и не жалел денег на поддержание обширной сети шпионов по всему Ближнему и Среднему Востоку. Поэтому он почти сразу узнал об отсутствии Жослена и ослаблении гарнизона Эдессы. Занги не мог упустить столь редкую и неожиданную возможность и изменил свою цель, сделав ею не Дийяр-Бакр, а франкскую столицу. Его войско, уже оснащенное осадными машинами, совершило форсированный марш и достигло города в конце ноября. Осада началась сразу же. В течение следующих четырех недель христиане Эдессы выдерживали непрерывные обстрелы и штурмы с применением самой разнообразной осадной техники, но их положение было практически безнадежным.

Узнав о нападении, Жослен II попытался собрать в Телль-Башире армию для вызволения города. Мелисенда немедленно откликнулась на его просьбу о содействии, отправив войска на север, но по причинам, остающимся неясными, Раймунд Антиохийский уклонился. Граф все еще отчаянно пытался подготовить ответный удар, когда пришли ужасные известия о падении Эдессы. 24 декабря 1144 года минеры Занги обрушили большую часть стены и укреплений. Когда мусульманские воины хлынули в пролом, христиане в ужасе бросились к цитадели. Возникла паника, и сотни людей были растоптаны до смерти (среди них — латинский архиепископ) еще до того, как воины атабека принялись за свою страшную работу. Один армянин, живший в городе, писал, что мусульмане безжалостно пролили море крови, не щадя ни стариков, ни невинных детей. Те немногие, кому удалось добраться до укрепленной крепости, продержались еще два дня, но к 26 декабря весь город был в руках приверженцев ислама.

Захват Эдессы воинами Занги, возможно, был по большей части случайным, но он стал полной катастрофой для франков. Одни только его стратегические последствия были крайне тревожными. С потерей главного города все остальное графство оказалось на грани краха. Если это самое северное из латинских государств падет, связь между мусульманскими силами в Месопотамии и Сирии станет более быстрой и стабильной. В этом контексте будущее Антиохии выглядело безрадостным: северный сосед и союзник стал врагом, противник, Алеппо, быстро возрождался. Опасность эффекта домино, при котором слабость и уязвимость проникала в южном направлении, неся с собой последовательный крах каждого оставшегося латинского государства, была слишком очевидна. Франкский хронист Вильгельм Тирский размышлял о «зловещей катастрофе» 1144 года, заметив, что теперь есть реальная перспектива того, что мусульманский мир захватит весь Восток.[25]

Психологический эффект этого события оказался еще более важным. Никогда раньше ни одна из четырех великих столиц Утремера не переходила к исламу. Эдесса, первый восточный город, взятый крестоносцами, находился в их руках почти полвека. Его неожиданная потеря вызвала страх в латинском Леванте, подорвала уверенность и мораль. Чувство неуязвимости христиан, если таковое существовало, исчезло без следа; мечта об Утремере — Святой земле — рухнула. Можно было ожидать, что положение еще более ухудшится, если Занги постарается развить успех, побудив ислам предпринять большие усилия в войне за господство на Ближнем Востоке.

Когда эти неутешительные новости дошли до Запада, уже известный нам аббат Бернар Клервоский написал: «Земля содрогается, потому что Владыка Небесный теряет свою землю… враг креста начал поднимать там свою святотатственную голову и опустошать мечом благословенную землю, Землю обетованную». Бернар предостерегал, что святой Иерусалим, «город живого Бога», тоже может быть захвачен. Единственное, чем мог ответить западный христианский мир латинскому Востоку, — это организацией нового Крестового похода.[26]



[1] Kemal al-Din.  P. 617; Hillenbrand C.  The career of Najm al-Din Il-Ghazi / Der Islam. Vol. 58. 1981. P. 250–292. Король Бодуэн II пришел к власти в Иерусалиме только после ожесточенного спора, в котором альтернативным претендентом на трон был брат Бодуэна I Эсташ Булонский. Mayer Н.  The Succession of Baldwin II of Jerusalem: English Impact on the East / Dumbarton Oaks Papers. Vol. 39. 1985. P. 139–147; Murray A.V.  Dynastic Continuity or Dynastic Change? The Accession of Baldwin II and the Nobility of the Kingdom of Jerusalem / Medieval Prosopography. Vol. 13. 1992. P. 1—27; Murray A.V.  Baldwin II and his Nobles: Baronial Faction and Dissent in the Kingdom of Jerusalem, 1118–1134 / Nottingham Medieval Studies. Vol. 38. 1994. P. 60–85.

[2] Walter the Chancellor.  P. 88, 108; Ibn al-Qalanisi.  P. 160–161; Smail R.C.  Crusading Warfare. P. 179–181.

[3] Walter the Chancellor.  P. 78; Asbridge T.S.  The significance and causes of the battle of the Field of Blood. P. 301–316. Возможно, есть доля истины в обвинениях в сексуальной распущенности — на это намекал даже его сторонник Walter the Chancellor, — но в других отношениях к Роджеру вроде бы претензий не было, он был законным князем. Идея, что он незаконно лишил наследства Боэмунда II, вероятно, распространилась посмертно, чтобы дать объяснение смерти обидчика и укрепить положение юного князя. К несчастью для Роджера, клеветническое обвинение прижилось, и с тех пор его обычно изображают злополучным алчным регентом. Об отношениях к статусу Роджера и его моральной чистоте см.: Asbridge T.S.  The Creation of the Principality of Antioch. P. 139–143; Walter the Chancellor’s The Antiochene Wars / Trans. T.S. Asbridge, S.E. Edgington. Aldershot, 1999. P. 12–26.

[4] Murray A.V.  The Crusader Kingdom of Jerusalem. P. 135–146; Mayer H.E.  Jérusalem et Antioche au temps de Baudoin II / Comptesrendus de l’Académie des Inscriptions et Belles-Lettres, Nov.-Déc. 1980. Paris, 1980; Asbridge T.S.  Alice of Antioch: a case study of female power in the twelfth century / The Experience of Crusading 2: Defining the Crusader Kingdom / Ed. P.W. Edbury, J.P. Phillips. Cambridge, 2003. P. 29–47.

[5] От фр.  temple (тампль) — храм. (Примеч. ред.)

[6] Liber ad milites Templi de laude novae militiae / Sancti Bernardi Opera. Vol. 3. Ed. J. Leclercq and H.M. Rochais. Rome, 1963. P. 205–239. Переведенное на английский язык собрание первоисточников, относящихся к тамплиерам, см.: The Templars: Selected Sources Translated and Annotated / Trans. M. Barber, K. Bate. Manchester, 2002. Об истории тамплиеров и госпитальеров см.: Barber М.  The New Knighthood. A History of the Order of the Templars. Cambridge, 1994; Nicholson H.  The Knights Templar. London, 2001; Riley-Smith J.S.C.  The Knights of St John in Jerusalem and Cyprus, 1050–1310. London, 1967; Nicholson H.  The Knights Hospitaller. Woodbridge, 2001; Forey A.  The Military Orders. From the Twelfth to the Early Fourteenth Centuries. London, 1992. О замках в государствах крестоносцев в XII веке см.: Smail R.C.  Crusading Warfare. P. 204–250; Kennedy H.  Crusader Castles. Cambridge, 1994; Ellenblum R.  Three generations of Frankish castle-building in the Latin kingdom of Jerusalem / Autour de la Première Croisade. Ed. M. Balard. Paris, 1996. P. 517–551.

[7] Примерно в это время начала расширять свое влияние постепенно возвышающаяся армянская христианская династия Рубенидов. Им предстояло в будущем стать одной из главных сил Леванта, но, несмотря на поддержание в общем сердечных отношений с Эдессой, стремление Рубенидов создать государство в Киликии привело их к конфликту с Антиохией.

[8] Lilie R.-J.  Byzantium and the Crusader States. P. 109–141; Harris J.  Byzantium and the Crusades. P. 74–92.

[9] Венецианцы получили удивительно много уступок от Иерусалимского королевства в обмен на помощь. Среди них были следующие: треть города Тира и власти в нем, ежегодная выплата 300 золотых безантов из королевских доходов Акры, освобождение от всех налогов, исключая те, что должны выплатить за перевозку паломников на Святую землю, право использовать венецианские меры в торговле и собственность в каждом городе королевства (состоящая из улицы и площади плюс церковь, пекарня и баня) для постоянного владения. Бодуэн II позднее внес некоторые изменения в соглашение. В первую очередь они касались того, что земля в Тире будет дана венецианцам в качестве фьефов с обязательством военной службы короне, однако соглашение тем не менее превратило Венецию в могучую торговую силу франкского Леванта.

[10] William of Tyre.  P. 656; Mayer H.E.  The Concordat of Nablus / Journal of Ecclesiastical History. Vol. 33. 1982. P. 531–543. Об отношениях Утремера с Западной Европой в этот период см.: Phillips J.P.  Defenders of the Holy Land. Relations between the Latin West and East, 1119–1187. Oxford, 1996. О ходе и последствиях диспута между королем Фульком и королевой Мелисендой см.: Mayer Н.Е.  Studies in the History of Queen Melisende of Jerusalem / Dumbarton Oaks Papers. Vol. 26. 1972. P. 93—183; Mayer H.E.  Angevins versus Normans: The New Men of King Fulk of Jerusalem / Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 133. 1989. P. 1—25; Mayer H.E.  The Wheel of Fortune: Seignorial Vicissitudes under Kings Fulk and Baldwin III of Jerusalem / Speculum. Vol. 65. 1990. P. 860–877; Hamilton В.  Women in the Crusader States. The Queens of Jerusalem (1100–1190) / Medieval Women. Ed. D. Baker (Studies in Church History, Subsidia, 1). 1978. P. 143–174; Riley-Smith J.S.C.  King Fulk of Jerusalem and «the Sultan of Babylon» / Montjoie: Studies in Crusade History in Honour of Hans Eberhard Mayer. Ed. B.Z. Kedar, J.S.C. Riley-Smith, R. Hiestand. Aldershot, 1997. P. 55–66.

[11] Melisende Psalter, Egerton 1139, MS London, British Library; Folda J.  The Art of the Crusaders in the Holy Land, 1098–1187. Cambridge, 1995. P. 137–163; Hunt L.-A.  Melisende Psalter / The Crusades: An Encyclopaedia. Ed. A.V. Murray. Vol. 3. Santa Barbara, 2006. P. 815–817. Об искусстве крестоносцев в целом см.: Folda J.  Crusader Art in the Twelfth Century. Oxford, 1982; Folda J.  The Nazareth Capitals and the Crusader Shrine of the Annunciation. University Park, PA, 1986; Folda J. The Art of the Crusaders in the Holy Land, 1098–1187. Cambridge, 1995; Folda J.  Art in the Latin East, 1098–1291 / The Oxford Illustrated History of the Crusades. Ed. J.S.C. Riley-Smith. Oxford, 1995; P. 141–159; Folda J.  Crusader Art. A multicultural phenomenon: Historiographical reflections / Autour de la Première Croisade. Ed. M. Balard. Paris, 1996. P. 609–615; Folda J.  Crusader Art in the Holy Land, 1187–1291. Cambridge, 2005; Folda J.  Crusader Art: The Art of the Crusaders in the Holy Land, 1099–1291. Aldershot, 2008; Art and Architecture of the Crusader States / History of the Crusades. Vol. 4. Ed. H.W. Hazard. Madison, Wis., 1977; Hunt L.-A.  Art and Colonialism: The Mosaics of the Church of the Nativity at Bethlehem and the Problem of Crusader Art / Dumbarton Oaks Papers. Vol. 45. 1991. P. 65–89; Kenaan-Kedar N.  Local Christian Art in Twelfth-century Jerusalem / Israel Exploration Journal. Vol. 23. 1973. P. 167–175, 221–229; Kühnel B.  Crusader Art of the Twelfth Century. Berlin, 1994; Kühnel G.  Wall Painting in the Latin Kingdom of Jerusalem. Berlin, 1988.

[12] В XIX и начале XX века государства крестоносцев обычно изображались в позитивном свете, как первичная форма колониализма. Особенно у французских ученых было принято подчеркивать силы интеграции, адаптации и слияния культур, а Утремер назывался славной франко-сирийской нацией. А уже в середине XX века возобладала противоположная точка зрения, которую отстаивали такие ученые, как израильский академик Joshua Prawer: государства крестоносцев изображались как деспотические нетерпимые колониальные режимы, при которых латинские завоеватели эксплуатировали Левант ради получения материальной выгоды для себя и западных метрополий. Одновременно тщательно охраняли свою франкскую культуру, навязывая отделение от местного населения (наподобие апартеида). Rey E.G.  Les Colonies Franques de Syrie au XIIe et XIIIe siècles. Paris, 1883; Prawer J.  Colonisation activities in the Latin Kingdom of Jerusalem / Revue Beige de Philologie et d’Histoire. Vol. 29. 1951. P. 1063–1118; Prawer J.  The Latin Kingdom of Jerusalem: European Colonialism in the Middle Ages. London, 1972; Prawer J.  The Roots of Medieval Colonialism / The Meeting of Two Worlds: Cultural Exchange between East and West during the Period of the Crusades. Ed. V.P. Goss. Kalamazoo, 1986. P. 23–38. Отчет о плохо освещенном симпозиуме на эту тему, проведенном в 1987 году, см.: The Crusading kingdom of Jerusalem — The first European colonial society? / The Horns of Hattin. Ed. B.Z. Kedar. Jerusalem, 1992. P. 341–366. Более современные обзоры см.: Jotischky A.  Crusading and the Crusader States. P. 123–154; Ellenblum R.  Crusader Castles and Modern Histories. P. 3—31.

[13] Fulcher of Chartres.  P. 748. В исключительных обстоятельствах мусульманская знать даже получала земельные наделы в государствах крестоносцев. Одна такая фигура — Абд аль-Рахим, завоевавший дружбу Алена, сеньора аль-Асариба. После 1111 года он получил в собственность соседнюю деревню и служил управляющим на восточной границе княжества Антиохия. Ellenblum R.  Frankish Rural Settlement in the Latin Kingdom of Jerusalem. Cambridge, 1998; Mayer H.E.  Latins, Muslims and Greeks in the Latin Kingdom of Jerusalem / History. Vol. 63. 1978. P. 175–192; Kedar B.Z.  The Subjected Muslims of the Frankish Levant / Muslims under Latin Rule. Ed. J.M. Powell. Princeton, 1990. P. 135–174; Asbridge T.S.  The «crusader» community at Antioch. P. 313–316; Riley-Smith J.S.C.  The Survival in Latin Palestine of Muslim Administration / The Eastern Mediterranean Lands in the Period of the Crusades. Ed. P. Holt. Warminster, 1977. P. 9–22.

[14] Iibn Munqidh U.  The Book of Contemplation / Trans. P.M. Cobb. London, 2008. P. 144, 147, 153. О жизни и работе Усамы см.: Irwin R.  Usamah ibn-Munqidh, an Arab-Syrian gentleman at the time of the crusades / The Crusades and Their Sources: Essays Presented to Bernard Hamilton. Ed. J. France and W.G. Zajac. 1998. P. 71–87; Cobb P.M.  Usama ibn Munqidh: Warrior-Poet of the Age of the Crusades. Oxford, 2005; Cobb P.M.  Usama ibn Munqidh’s «Book of the Staff»: Autobiographical and historical excerpts / Al-Masaq. Vol. 17. 2005. P. 109–123; Cobb P.M.  Usama ibn Munqidh’s Kernels of Refinement (Lubab al-Adab): Autobiographical and historical excerpts/ Al-Masaq. Vol. 18.2006; Christie N.  Just a bunch of dirty stories? Women in the memoirs of Usamah ibn Munqidh / Eastward Bound: Travel and Travellers, 1050–1550. Ed. R. Allen. Manchester, 2004. P. 71–87. Кроме усвоения обычаев была еще адаптация одежды, которая должна была лучше подходить климату Леванта. Аристократия и священнослужители стали больше использовать шелковые ткани. Но эта тенденция не была универсальной. Франкские послы из Утремера, посетившие Саладина в феврале 1193 года, как утверждают, испугали его маленького сына до слез своими «выбритыми подбородками, остриженными головами и необычной одеждой». Al-Din Ibn Shaddad В.  The Rare and Excellent History of Saladin / Trans. D.S. Richards. Aldershot, 2001. P. 239.

[15] Ibn Jubayr.  P. 316–317, 321–322. Однако следует отметить, что Ибн Джубайр путешествовал только по небольшой части Утремера, и это путешествие продлилось всего несколько недель, так что его свидетельство вряд ли может считаться показательным. Также ясно, что он написал свое повествование отчасти для того, чтобы выступить в поддержку более справедливого отношения к мусульманским крестьянам, живущим под правлением мавров в Испании. Поэтому он вполне мог облагородить описание латинского господства.

[16] В 1978 году Ганс Майер сделал вывод, что мусульмане в Иерусалимском королевстве определенно не имели свободы вероисповедания (Mayer Н.Е.  Latins, Muslims and Greeks in the Latin Kingdom of Jerusalem. P. 186), но его анализ впоследствии был весьма убедительно опровергнут (Kedar B.Z.  The Subjected Muslims of the Frankish Levant. P. 138–139). Не все мусульмане, жившие в Утремере, были фермерами или крестьянами. В Наблусе, к примеру, Усама ибн Мункыз останавливался в гостинице, которую содержал мусульманин. Однако некоторые ханбалиты из деревни, расположенной недалеко от Наблуса (под властью Бодуэна Ибелина), решили покинуть франкскую территорию и в 1150-х годах переселились в Дамаск. Мусульманский хронист Дия Аль-Дин записал, что Бодуэн увеличил подушный налог, выплачиваемый жителями деревни, в четыре раза (с одного до четырех динаров) и что он также имел обыкновение «калечить их ноги». Стоит заметить, что ханбалиты придерживались бескомпромиссных взглядов на отношения с франками, и Дия Аль-Дин признал, что лидер группы эмигрировал первым из страха за свою жизнь и потому что он не мог отправлять свои религиозные обряды. Drory J.  Hanbalis of the Nablus region in the eleventh and twelfth centuries / Asian and African Studies. Vol. 22. 1988. P. 93—112; Talmon-Heller D.  Arabic sources on Muslim villagers under Frankish rule / From Clermont to Jerusalem. The Crusades and Crusader Society, 1095–1500. Ed. A. Murray. Turnhout, 1998. P. 103–117; Talmon-Heller D.  The Shaykh and the Community: Popular Hanbalite Islam in 12th-13th Century Jabal Nablus and Jabal Qasyun / Studia Islamica. Vol. 79. 1994. P. 103–120; Talmon-Heller D.  «The Cited Tales of the Wondrous Doings of the Shaykhs of the Holy Land» by Diya al-Din Abu ‘Abd Allah Muhammad b. ‘Abd al-Wahid al-Maqdisi (569/1173—643/1245): Text, Translation and Commentary / Crusades. Vol. 1. 2002. P. 111–154.

[17] Fulcher of Chartres.  P. 636–637; Ibn al-Qalanisi.  P. 162–163, 246. Занги тоже согласовал «перемирие» с франкской Антиохией, что, очевидно, позволило сотням «мусульманских купцов и людей из Алеппо и торговцев» работать во франкском княжестве. Этот торговый пакт продержался до 1138 года, когда он был нарушен князем Раймундом (возможно, из-за прибытия в Северную Сирию византийской императорской армии). Об экономике и торговле в государствах крестоносцев см.: Ashtor Е.  A Social and Economic History of the Near East in the Middle Ages. London, 1976; Pryor J.H.  Commerce, Shipping and Naval Warfare in the Medieval Mediterranean. London, 1987; Jacoby D.  The Venetian privileges in the Latin kingdom of Jerusalem: Twelfth- and thirteenth-century interpretations and implementation / Montjoie: Studies in Crusade History in Honour of Hans Eberhard Mayer. Ed. B.Z. Kedar, J.S.C. Riley-Smith, R. Hiestand. Aldershot, 1997. P. 155–175. Собрание статей того же автора см.: Jacoby D.  Studies on the Crusader States and on Venetian Expansion. London, 1989; Jacoby D.  Commercial Exchange across the Mediterranean. Aldershot, 2005.

[18] Burnett C.  Antioch as a link between Arabic and Latin culture in the twelfth and thirteenth centuries / Occident et Proche-Orient: contacts scientifiques au temps des croisades. Ed. I. Draelants, A. Tihon and B. van den Abeele. Louvain-la-Neuve, 2000. P. 1—78. Вильгельм Тирский, латинский историк Утремера, определенно был заинтригован исламом. Около 1170 года он провел исследование и написал подробную историю мусульманского мира, но, вероятно, сам он не мог читать по-персидски и по-арабски и потому полагался на переводчиков. К сожалению, до наших дней текст не сохранился, и это может свидетельствовать о том, что он имел ограниченную аудиторию на Западе. Edbury P. W., Rowe J.G.  William of Tyre: Historian of the Latin East. Cambridge, 1988. P. 23–24.

[19] Burnett C.  Stephen, the disciple of philosophy, and the exchange of medical learning in Antioch / Crusades. Vol. 5. 2006. P. 113–129. В Королевской книге аль-Маджуси приводится широкий перечень методов лечения, причем некоторые из них применимы даже по современным стандартам, другие кажутся очень странными. Раздел «Об украшении тела» включает советы, как удалять нежелательные волосы и залечивать трещины на губах и руках, увеличить груди и тестикулы и устранить неприятный запах тела. Раздел, предназначенный для путешественников по суше и морю, — настоящий кладезь информации для паломников: тепловых ударов можно избежать, поливая голову охлажденной розовой водой, обмороженные части тела следует растереть маслами и мехом серой белки, а лекарство от морской болезни — сироп из кислого винограда, граната, яблока, мяты и тамаринда. А вот предложение бороться с вшами ртутными припарками вряд ли можно считать благоразумным.

[20] Стоит подумать, что это свидетельство раскрывает нам об Утремере XII века. Быть может, те люди, которые руководили работами, требовали, чтобы отдельные части отражали разнообразную культуру Востока? Нанимали ли они латинских умельцев, которые намеренно изучали восточные стили и технику исполнения? Если да, можно предположить, что во франкском Леванте развивалась процветающая многонаправленная художественная культура. Возможно также, все дело было в чисто практических соображениях. Руководители работ просто нанимали лучших мастеров, которых могли найти, Iibn Munqidh U.  Р. 145–146; Edgington S.  Administrative regulations for the Hospital of St John in Jerusalem dating from the 1180s / Crusades. Vol. 4. 2005. P. 21–37. О церкви Гроба Господня, архитектуре крестоносцев и материальной культуре Утремера см.: Folda J.  The Art of the Crusaders. P. 175–245; Boas A.  Crusader Archaeology: The Material Culture of the Latin East. London, 1999; Kenaan-Kedar N.  The Figurative Western Lintel of the Church of the Holy Sepulchre in Jerusalem / The Meeting of Two Worlds, Cultural Exchange between East and West during the Period of the Crusades. Ed. V.P. Goss. Kalamazoo, 1986. P. 123–132; Kenaan-Kedar N.  A Neglected Series of Crusader Sculpture: the ninety-six corbels of the Church of the Holy Sepulchre / Israel Exploration Journal. Vol. 42. 1992. P. 103–114; Pringle D.  Architecture in the Latin East / The Oxford Illustrated History of the Crusades. Ed. J.S.C. Riley-Smith. Oxford, 1995. P. 160–184; Pringle D.  The Churches of the Latin Kingdom of Jerusalem, 3 vols. Cambridge, 1993–2007.

[21] Hamilton B.  Rebuilding Zion: the Holy Places of Jerusalem in the Twelfth Century / Studies in Church History. Vol. 14. 1977. P. 105–116; Hamilton B.  The Cistercians in the Crusader States / Monastic Reform, Catharism and the Crusade. 1979. P. 405–422; Hamilton B.  Ideals of Holiness: Crusaders, Contemplatives, and Mendicants / International History Review. Vol. 17. 1995. P. 693–712; Jotischky A.  The Perfection of Solitude: Hermits and Monks in the Crusader States. University Park, PA, 1995; Jotischky A.  Gerard of Nazareth, Mary Magdalene and Latin Relations with the Greek Orthodox Church in the Crusader East in the Twelfth Century / Levant. Vol. 29.1997. P. 217–226; Kedar B.Z.  Gerard of Nazareth, a neglected twelfth-century writer of the Latin East / Dumbarton Oaks Papers. Vol. 37. 1983. P. 55–77; Kedar B.Z.  Multidirectional conversion in the Frankish Levant / Varieties of Religious Conversion in the Middles Ages. Ed. J. Muldoon. 1997. P. 190–197; Kedar B.Z.  Latin and Oriental Christians in the Frankish Levant / Sharing the Sacred: Contacts and Conflicts in the Religious History of the Holy Land. Ed. A. Kofsky and G. Stroumsa. 1998. P. 209–222; Kedar B.Z.  Convergences of Oriental Christian, Muslim and Frankish worshippers: the case of Saydnaya and the knights Templar / The Crusades and the Military Orders. Ed. Z. Hunyadi, J. Laszlovszky. Budapest, 2001. P. 89—100.

[22] Даже Ибн Джубайр, много внимания уделявший межкультурному общению, не избежал предвзятости и ненависти, описывая Бодуэна IV Иерусалимского как «проклятого короля» и «свинью», а Акру — как смердящий рассадник «неверия и нечестивости», который, он надеялся, будет уничтожен Богом. Hillenbrand С.  The Crusades: Islamic Perspectives. P. 257–429.

[23] Hillenbrand C.  Abominable acts: the career of Zengi / The Second Crusade: Scope and Consequences. Ed. J.P. Phillips, M. Hoch. Manchester, 2001. P. 111–132; Holt.  The Age of the Crusades. P. 38–42; Gibb H.  Zengi and the fall of Edessa / A History of the Crusades. Vol. 1. Ed. K.M. Setton, M.W. Baldwin. Philadelphia, 1958. P. 449–462.

[24] В 1140 году Занги упомянул его имя в пятничной молитве как повелителя Дамаска, но это на самом деле было лишь пустое выражение почтения. William of Tyre.  P. 684.

[25] Вильгельм Тирский родился в Леванте примерно в 1130 году и со временем стал канцлером латинского Иерусалимского королевства и архиепископом Тира. В 1174–1184 годах написал свой бесценный всеобъемлющий труд по истории Утремера, начиная с Первого крестового похода.

[26] Matthew of Edessa.  Continuation. P. 243; William of Tyre.  P. 739; Bernard of Clairvaux.  Epistolae / Sancti Bernardi Opera. Vol. 8. Ed. J. Leclercq and H.M. Rochais. Rome, 1977. P. 314–315.

Вернуться к оглавлению

Читайте также: