ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Религии Австралии
Религии Австралии
  • Автор: admin |
  • Дата: 17-08-2013 14:50 |
  • Просмотров: 5744

появления Вондьина отправились бродить по земле, принося дожди и изменяя пейзаж, создавая холмы и долины[130]. Когда «камни были еще влажными», Вондьина построили огромные «каменные дома» (это, между прочим, указывает на мегалитическую традицию). Затем Вондьина легли на «влажные скалы», их «отпечатки» и стали первыми наскальными изображениями. Вондьина ушли в землю там, где сегодня есть их изображения; они после этого всегда жили под землей, в водах, принадлежащих наскальным рисункам. Там они не переставая производят «зародыши детей».

Согласно унамбал, каждый человек начинает свою жизнь как «человеческий зародыш», называемый ялала. Его отец находит его во сне, а в другом сне «проецирует» его в свою жену. Этот ялала — часть Вондьина, живущего в определенном водоеме; но это и фрагмент Унгуда. Когда ялала принимает человеческую форму, его называют яйяру, и он представляет «Унгудову часть» индивида, или ту часть его души, которая произошла от Унгуда. Говорят, что часто яйяру находится в почках; в момент смерти он возвращается в источник и ждет там нового воплощения[131].

Существует тесная взаимосвязь человека и места его «духовного» происхождения. Вообще говоря, человек всегда происходит от тех же Вондьина и из того же водоема, что и его отец. Таким образом, всегда есть определенное количество людей, имеющих общие «духовные корни». Они правомерные владельцы того места, в котором находится водоем и соответствующее изображение Вондьина. Самый старший из них считается подлинным воплощением Вондьина. Говоря о своем Вондьина, этот человек всегда использует первое лицо: «Когда я пришел во Времена Сновидений и оставил свой отпечаток на скале...» Его долг — периодически подкрашивать, перед сезоном дождей, изображение Вондьина на скале. Он говорит: «Я собираюсь освежить себя и придать себе силы; я снова раскрашу себя, так, чтобы мог идти дождь». Он использует красную охру, белую и желтую глину и уголь. После завершения подкрашивания он набирает в рот воды и брызгает на изображение на скале. Вот так же, говорят унамбал, Вондьина принес дождь во Времена Сновидений.

Возле человекоподобных Вондьина расположены рисунки, изображающие растения и животных. Между прочим, тотемы растений и животных происходят из того же «духовного» источника, что и человек. Таким образом, аборигены живут в органическом взаимодействии со всей природой. Когда человечество умрет, умрут и Вондьина, и поэтому и животные не будут больше размножаться, дождь перестанет идти и растительность засохнет. Короче говоря, «мир» скатится к «хаосу», предшествовавшему «творению».

Как многие другие австралийские племена, унамбал не только разделены на две экзогамные фратрии, но и проецируют эту «дуалистическую» систему на весь мир, как духовный, так и природный. С первобытных времен Унгуд, Вондьина, люди, животные и растения принадлежали к одной из двух фратрий. Эти фратрии названы по имени журавлеподобной птицы Курангули и дикого индюка Банара. Ассоциирующиеся с этими животными мифические птицы — это два культурных героя, которые, приняв человеческий облик, создали все правила и институты. Все, что они делали в мифические времена, должно снова и снова повторяться людьми унамбал. Миф о культурных героях имеет некоторые параллели с мифом о Валланганде и Унгуде. Говорится, что они пришли с неба, что они сами себя создали, что они — две змеи Унгуда. Более того, первые Вондьина были не чем иным, как разновидностью культурных героев. От них произошли первые люди; и первые души Унгуд были сделаны ими. Курангули красивее и умнее Банара, который вообще-то довольно глуп. По этой причине они часто конфликтуют[132] — этот мифологический сюжет широко распространен.

В процессе обрядов инициации, в особенности при проведении обрядов обрезания и подрезания[133], подростка постепенно вводят в эту мифологическую традицию. Как и везде в Австралии, мужчины все больше погружаются в мир мифов по мере того, как они стареют. Знахарь играет главную роль в обновлении связи с первобытными временами. Его роль в духовной жизни племени весьма значительна. В знахаре живет созидательность Времени Сновидений. Когда он в экстазе, он способен «послать» свою душу к Унгуду. Мы больше узнаем о его возможностях, когда будем рассматривать материал об австралийских знахарях (глава 4).

Унамбал и унгариньин

Как и в мифологических традициях любого другого австралийского племени, в традициях племени унамбал можно усмотреть некоторые основополагающие элементы, которые следует считать панавстралийскими и которые уживаются бок о бок с более специфическими представлениями и верованиями. Нам достаточно обратиться к мифологической традиции соседнего племени унгариньин, чтобы увидеть, как религиозные представления варьируют от одного племени к другому. И унамбал, и унгариньин придерживаются общей в своей основе религиозной модели. Но оказывается, что некоторые верования или были утрачены, или радикально модифицированы племенем унгариньин; или такая вариативность в верованиях может быть связана с инновациями, введенными у племени унамбал в более раннюю модель, общую для обоих племен.

Как унамбал и другие австралийские группы, унгариньин верят в мифическую первобытную жизнь (лалан), эпоху творения[134], унгариньин также знают Унгуда (Змею-Радугу) и антропоморфного небесного Валангалу; но структуры и функции этих фигур различны. Валангала не создатель. Унгариньин верят, что «создание»  — это работа Унгуда и Вондьина. Унгуд послал сладкие воды с небес и сотворил первую пару предков в воде. Валангалу можно рассматривать как небесного бога и культурного героя. Он основал все социальные и культурные институты — и главное, ритуалы инициации. Неофиту рассказывают мифы о Валангала во время самой сакраментальной фазы церемонии. Валангала теперь на небесах; он посылает духов-детей и следит за тем, уважают ли те правила, которые он предписал выполнять во время лалан. Если нет, Валангала нашлет потоп.

Коротко говоря, Унгуд — создатель жизни и всей природы, а Валангала — автор духовной части человека. Но нельзя сказать, что Валангала — это антропоморфный небесный бог, а Унгуд — получеловеческое первобытное божество. Унгуд тоже вознесся на небо в конце первобытного времени. Некоторые мифы утверждают, что Валангала был человекоподобным, пока жил на земле, но стал Змеей-Радугой на небе. Как отметил Гельмут Петри[135], «это не воспринимается аборигенами как противоречие. Многие Вондьина приобретают облик змей в конце творения, не теряя при этом своих антропоморфных свойств»[136].

Многое остается неясным в представлениях о Валангала. Его, безусловно, можно сравнить с небесными сверхъестественными существами («Отцами Всех») юго-восточных племен; но к нему не обращаются с молитвами (как к Мунган-нгауа и Байаме), и ничего не говорится о его всезнании или благодетельности. Возможно, как предполагает Петри[137], первоначальное созидательное божество разделилось на два божественных персонажа, но у нас нет необходимых данных, чтобы решить эту проблему.

Непосредственное отношение к Валангале имеет другой небесный герой, Нгуниари, который играет важную роль в церемониях инициации. Считается, что Нгуниари сделал гуделки «из своей крови и костей» и «вложил» в них свой голос. Он также разрисовал гуделки изображениями молний — а это один из способов указать на то, что звук вращаемой гуделки — это удары грома. Нгуниари определил все предписания, касающиеся обращения с гуделками (они должны быть спрятаны в пещерах, далеко от женщин и детей и т.д.)[138]. После серии странствий, во время которых он открыл аборигенам тайны гуделок, он поднялся на небо с помощью лестницы. Теперь его тень можно видеть возле Валангалы, или Млечного Пути[139].

Нгуниари все еще помнят старики племени, но его гуделка и ее культ уже принадлежат прошлому. Они были заменены другим типом гуделки, по форме похожей на чурингу центральной Австралии. Эти гуделки «принадлежат» к новому культу, о котором подробнее будет сказано ниже[140].

Есть и другие культурные герои: Банар и Курангули, также известные унамбал; Водои и Дьюнгун, две маленькие ночные птицы, которые, после «работы» в первобытное время, поднялись на небо и стали двумя звездами — Альфа и Бета созвездия Близнецов;[141] много мифических предков и, наконец, Калура, который ассоциируется с дождем и духами детей и может рассматриваться как последняя важная фигура мифологии племени[142].

Мы видим теперь, как могут варьировать мифологические традиции двух соседних племен. Мы видим также, как культ может исчезнуть почти у нас на глазах и смениться более драматическим и «воинственным» (Курангара); об этом следует помнить при анализе различных слоев (или уровней) австралийских религий. Но в данный момент другое религиозное явление владеет нашим вниманием — явление, которое, хотя и является характерным для унамбал и унгариньин, не ограничивает свое распространение только этими племенами. Мы отмечали, что структура и функция Валангалы повторяется в Нгуниари и других культурных героях. Считается, что все они создали культуру племени и, главное, установили обряды инициации. Складывается впечатление, что специфическая парадигматическая модель повторяется снова и снова, как будто определенный тип мифологической фигуры и определенная религиозная функция должны постоянно реактуализироваться, делаться настоящими, активными, эффективными. Тот же феномен наблюдается и в других примитивных культурах.

С этим процессом репродукции типа и функций сверхъестественных существ в серии последовательно предстающих мифических персонажей связан, по-видимому, противоположный процесс реинтеграции множества мифологических персонажей в единую божественную фигуру. Унгариньин верят, что в конце Времени Сновидений Вондьина ушли в землю и стали Унгудом. Таким образом, Унгуд, змей, воспринимается и как единство, и как множественность неопределенного числа Вондьина[143]. В известном смысле можно было бы говорить о целой «процессии» последовательно возникающих божественных фигур или эманации божественного принципа, за которым следует воссоединение множества наделенных самостоятельным бытием существ. Даже если бы это сочетание противоречивых явлений религиозной мысли было результатом смешения двух или более первоначально не связанных культов, фактом остается то, что эти парадоксальные представления успешно «укладывались» в сознании аборигенов. Образ Унгуда, который одновременно являет собой единство и множественность бесконечного количества отдельных индивидов, не представляет исключения у австралийцев. Мы уже отмечали, что аранда верят в сохранение тела их мифического предка во всех местах, где он путешествовал. Они верят «в одновременное присутствие предка в каждом из многих мест, которые когда-то были свидетелями полноты его сверхъестественной власти»[144].

Вондьина и Змея-Радуга

Большую часть верований унамбал и унгариньин можно найти также, с неизбежными вариациями, среди других племен севера Кимберли и Арнемленда. Рисунки в пещерах и гротах северного Кимберли[145] отражают мифологию аборигенов и в то же время служат средством оживления связи с Временами Сновидений. Каждая серия петроглифов включает изображения разных видов животных и по крайней мере одно человекоподобное существо, Вондьина. Вондьина ассоциируются с небом, дождем, Змеей-Радугой, духами детей и плодородием. Кэпелл описывает их как «сверхчеловеческие существа (мужчин или женщин), которые живут в пещерах» и которые связаны со Змеей-Радугой, чей образ Кэпелл считает результатом более позднего религиозного творчества[146]. Но структурная непрерывность (преемственность) всех этих мифологических фигур демонстрируется и в этимологии их имен. Е.А.Уормс доказал, что термины Вондьина, Унгур и Унгуд все связаны с широко распространенным австралийским и тасманийским корнем ван-, вун-, вин- (вода). Вондьина буквально означает «возле воды»; Унгур и Унгуд — «принадлежащий воде»[147].

А.П.Элькин свидетельствует, что у унгариньин имя Унгур относится к мифическому времени и Змее-Радуге; но это также эквивалент Вондьина[148]. «Рисунки Вондьина, следовательно, обладают магической силой, так как они — Унгуд, были созданы Унгудом или во времена Унгуда»[149]. Согласно Петри[150], у унгариньин есть три названия или понятия для персонажей первобытных времен: Унгур, Унгуд и Вондьина. Аборигены считают Унгура и Унгуда похожими на Вондьина; но они «больше боссы», чем Вондьина. Вероятно, Унгур относится к первобытному времени, когда Унгуд, Змея-Радуга, осуществлял созидание. Вондьина— герои и законодатели[151], которые произошли от Унгуда и продолжали созидание в местах Унгуда.

Унгуд невидим для всех людей за исключением знахарей. Бан-ман («Доктор Унгуд») не только может видеть Унгуда; он говорит с ним. Унгуд дает знахарю магические силы, которые символизируются кимба, или кварцевыми кристаллами. Есть верование, что кварцевые кристаллы имеют небесное происхождение. В самом деле, Унгуд, хозяин и страж вод, будучи Змеей-Радугой, тоже связан с небом. С определенной точки зрения можно сказать, что Унгуд представляет собой мифологическое отражение попыток объединить противоположности и выразить полярности в одном парадоксальном единстве.

Давайте добавим, что Змея-Радуга[152] — важная мифологическая фигура во многих частях Австралии, и почти везде считается, что он дает шаманам их магические силы в виде кристаллов. Таким образом оказывается, что творение, дождь, плодородие и сверхъестественные силы шаманов восходят к одному и тому же источнику: первобытному сверхъестественному существу космической структуры; ведь Унгуд принадлежит одновременно подземным водам, земле и небу. Змея-Радуга появляется abinitio (в самом начале мира). Вондьина завершили созидание; но их силы исходят от Змеи-Радуги, точно так же, как силы знахарей. Перед нами исключительная первобытная фигура. Змею-Радугу можно сравнить с Тиамат Месопотамии и другими змееподобными существами космогонии Востока. Однако такое сравнение верно только отчасти, так как Унгуд, Змея-Радуга, никогда не был побежден и заменен более молодым божеством, как Тиамат, побежденная Мардуком. В сознании унгариньин существует абсолютная преемственность между Унгудом, Вондьина и индивидами, которые в наши дни сохраняют мир живым. Более того, знахари продолжают поддерживать прямые личные отношения со Змеей-Радугой.

Повторяя созидание Времени Сновидений

Религиозная значимость Унгуда и Вондьина демонстрируется, в особенности, их способностью посылать дождь и обеспечивать плодородие. В северном Кимберли аборигены верят, что если человек из определенного тотемического клана прикоснется к ассоциирующемуся с его тотемом наскальному изображению, то пойдет дождь и появятся духи-дети для последующего воплощения в женщин. Подобным образом, считается, что подновление изображений животных и растений увеличивает число соответствующих видов. «В одной из областей северного Кимберли считается, что человек, который „находит“[153] духа-ребенка, должен пойти в то место, где сосредоточены петроглифы, и притронуться к изображению Змеи-Радуги, или даже нарисовать изображение духа-ребенка, так чтобы у Змеи-Радуги их оставалось достаточно»[154].

Эти духи-дети предсущи; пока они не родились, они живут в хорошо известных местах. «Предсущие духи большей частью появились в период давно прошедшего Времени Сновидений в результате действий какого-то героя; согласно некоторым верованиям, однако, их создают время от времени или приносят в мир созидающие герои, чья деятельность не ограничена прошлым, а все еще продолжается»[155]. У унгариньин Петри обнаружил лишь представление, что духа-ребенка отец находит во сне;[156] совокупление считается просто удовольствием[157]. Сходные понятия имеются во многих племенах, соседствующих с унгариньин[158]. И, как хорошо известно, во всей центральной Австралии в представлениях аборигенов зачатие не связано напрямую с половым сношением[159].

«Размножение» животных и растительных видов с помощью подновления наскальных изображений — не магический, а религиозный акт[160]. Человек возобновляет свою связь с источником жизни. Таким образом, созидательность Времени Сновидений вновь повторяется на земле. Тот же принцип вдохновляет «церемонии размножения» (интичиума или, если использовать более общий термин аранда, мбанбиума) жителей центральной Австралии, которые так полно описаны Спенсером и Гилленом. Церемонии проводятся на площадках, связанных с мифологической историей племени: то есть в тех местах, где тотемические герои впервые исполнили эти ритуалы. Каждое действующее лицо представляет мифического предка — кстати говоря, в то же время как бы воплощая этого предка. Каждая церемония продолжается всего несколько минут, при этом зрители поют песню, в которой рассказывается об инсценируемом эпизоде мифа. В заключение каждого ритуала старики объясняют значение украшений и символов вновь посвященным юношам[161]. Как говорит об этом Штрелов, хор стариков «исполняет различные версии традиционных песен, в которых говорится о событиях из жизни предка, разыгрываемых в ритуале»[162].

У карадьери, сообщает Пиддингтон, церемонии размножения проводятся в специальных «центрах», созданных во времена Бугари («Сновидений»), где в изобилии были оставлены духи животных. Иногда актеры поют песню, связанную с мифологическим происхождением сообщества[163].

Итак, размножение природных видов обеспечивается возобновлением контакта с героями Времени Сновидения, и такого возобновления можно достичь обновлением наскальных рисунков (Вондьина), повторным проигрыванием акта творения или пением мифа, в котором рассказывается данный эпизод.


ГЛАВА 3

ОБРЯДЫ ИНИЦИАЦИИ И ТАЙНЫЕ КУЛЬТЫ

Пубертатные обряды[164]

В конечном счете вся религиозная практика аборигенов Австралии может рассматриваться как множество разнообразных, но гомологичных способов вхождения в контакты со сверхъестественными существами и погружения в священное Время Сновидений. Каждый религиозный акт — ритуал, исполнение мифа в песенной форме, тайные культовые песнопения, изготовление священных культовых предметов и т.п. — только повторение события, которое произошло в начале времен, короче говоря, имитация моделей, данных племени сверхъестественными существами. С другой стороны, каждый индивид в основе своей — «духовное» существо. Его самая сокровенная суть — это часть того священного мира, с которым он периодически пытается вновь связаться. Но он не знает собственной действительной сути: она должна быть ему раскрыта через обряды инициации. Таким образом, можно сказать, что инициация восстанавливает австралийского юношу в его первоначальном «духовном естестве». Как говорит У.Ллойд Уорнер относительно каждого мужчины племени мурнгин[165], «личность до рождения абсолютно духовна; она является совершенно „мирской“ („профанной“) и бездуховной в ранний период своей жизни, когда социально принадлежит к категории женщин, постепенно, по мере того как индивид становится старше и приближается к смерти, она все более и более приобщается к ритуалу и священному миру и с наступлением смерти вновь делается абсолютно духовной и священной»[166].

Австралийские церемонии инициации постепенно вводят новичка в священный мир[167]. Это значит, во-первых, что посвящаемый отделяется от «профанного» мира детства, где он находился под опекой и руководством матери, и во-вторых, ему открывают священную историю, которая в конце концов приводит его к пониманию собственной духовной сущности.

Незадолго до этого мужчины подготавливают «священную землю»[168], где проводятся тайные ритуалы. «Священные земли» (обрядовые площадки) устроены по-разному, в соответствии с традициями каждого племени, но это всегда места, ассоциирующиеся с определенными мифологическими событиями, которые во время обрядов воспроизводятся в танцах, пении и пантомимах. В некоторых случаях «священные земли» как бы представляют «образ» мира, каким он был в начале, освященный присутствием сверхъестественных существ. Так, согласно Р.Х.Мэтьюзу, камиларои обычно готовили два огороженных круга. Больший был примерно семидесяти футов[169] в диаметре, в центре ставился шест высотой в три ярда[170] «с пучком перьев эму, привязанных к верхушке». В меньшем круге устанавливались два специально выкорчеванных молодых деревца — так, чтобы корни были на воздухе. Круги были соединены дорожкой. «По обеим сторонам дорожки на земле были расположены нарисованные или вылепленные из глины фигуры. Самая большая, высотой в пятнадцать футов[171] — изображение верховного божества Байаме. Пара других представляла мифических предков, а группа из двенадцати антропоморфных фигур — молодых людей, которые были с Байаме на его первой стоянке. Другие фигуры представляли животных и гнезда птиц»[172]. Новичкам не разрешалось смотреть на эти изображения, которые в конце церемонии уничтожались.

Согласно Мэтьюзу, «земля бора представляет первую стоянку Байаме, людей, которые были с ним тогда, и дары, которые он им дал»[173]. Это значит, что участники церемонии как бы заново «проживают» мифическую эпоху, когда инициация (бора) была проведена впервые. Они вновь проживают священное время, когда Байаме присутствовал на земле и положил начало совершаемым теперь мистериям. Короче говоря, происходит реактуализация присутствия Байаме и его созидательных дел и, следовательно, обновление мира — мир обновляется путем воспроизводства его первоначальной модели, первой стоянки Байаме[174]. Как мы увидим, это относится ко всем австралийским церемониям инициации. Бесчисленные ритуальные пантомимы, иногда сопровождаемые пением, представляются на этих священных землях, вдалеке от основной стоянки. Мало что в них понятно неофитам. Но такое ритуальное воспроизведение наиболее важных эпизодов священной истории племени возобновляет связь со священным миром. Церемонии инициации так же важны для духовной жизни общины, как и для мистической метаморфозы, происходящей с посвящаемыми.

Отделение посвящаемых от матерей происходит более или менее драматично. Наименее драматический ритуал — у курнаи; между прочим, у них и вся церемония инициации довольно проста. «Матери сидят позади неофитов; мужчины проходят цепочкой между ними и мальчиками и таким образом символически разделяют их. Наставники[175] берут новичков на руки и высоко поднимают их несколько раз, а те стараются как можно выше протянуть руки к небу... Затем их ведут к тайному огороженному месту, где они ложатся на спину, скрестив руки на груди, их накрывают циновками. С этого момента они ничего не видят и не слышат. Под монотонную песню они засыпают; затем женщины удаляются»[176].

Но в других племенах, в особенности в центральной и северной частях континента, женщины не только плачут и скорбят, но также пытаются не отдавать своих сыновей мужчинам и сражаться за них, по крайней мере символически; в некоторых местах они даже используют копья против мужчин, которые подходят, чтобы увести мальчиков[177].

Возраст, в котором начинают инициацию, варьирует от шести или восьми до двенадцати или даже четырнадцати лет. Продолжительность церемоний тоже различна — от нескольких месяцев до двух или трех лет. Но самые существенные различия обнаруживаются в типах телесных операций, которым подвергаются посвящаемые. Несмотря на все эти вариации, в австралийских возрастных посвятительных церемониях прослеживается единая модель. В общих чертах, каждый цикл возрастных инициации включает следующие элементы: а) отделение новичков и помещение их на специальную изолированную стоянку или удаление их в особое, находящееся далеко от основной стоянки, место в лесу (в «буше»); б) инструктирование посвящаемых наставниками; в) определенные хирургические операции или процедуры; г) раскрытие инициируемым тайного смысла ритуальных принадлежностей и значения некоторых священных церемоний; д) наконец, «обмывание», то есть ритуальное избавление от всех следов священного мира и церемониальное возвращение к обычной жизни[178].

Как мы сейчас увидим, большая часть обрядов инициации и моделей соответствующего ритуального поведения наполнены символизмом смерти и воскресения (или смерти и повторного рождения). Между прочим, посвящаемый действительно как бы умирает для мира несведущего детства и свободной от ответственности невинности, для мира «профанности», и готовится к «возрождению» в качестве нового духовного существа[179]. Матери инициируемых и другие женщины племени, так же как и сами посвящаемые, буквально понимают эту ритуальную смерть. Матери убеждены, что их мальчики будут убиты или проглочены таинственными и враждебными сверхъестественными существами. Но они знают также, что мальчики вновь возвратятся к жизни, хотя не теми, кем они были до инициации: их детьми. Но этой причине они скорбят над новичками так, как скорбят над убитыми[180]. Переживания же самих посвящаемых определяются тем, что испытания и предписываемые им формы поведения в период изоляции — и в особенности при совершении различных хирургических операций над ними — беспрестанно подчеркивают ритуальную символику смерти. Например, их могут накрывать ветками или циновками и им не разрешается говорить, а предписывается объясняться только с помощью нечленораздельных звуков и жестов. Новичка даже носят иногда на руках, словно он беспомощен. В некоторых племенах даже имеется ритуал, когда посвящаемого кладут на носилки, образованные из скрещенных копий, которые держат стоящие в два ряда мужчины, как если бы он был заколот копьями, при этом оба ряда мужчин медленно движутся, а женщины плачут[181].

Даже простейшая ритуальная операция — выбивание одного из передних зубов — символизирует смерть новичка от руки сверхъестественного существа. Во время операции вращается гуделка, звук ее должен указывать на присутствие сверхъестественного существа. У вирадьюри посвящаемым говорят, что Дарамулун идет, чтобы сжечь их. Но после выбивания зуба наставник показывает гуделку и говорит: «Это Дарамулун!» Инициируемым разрешают потрогать и повращать гуделку и рассказывают им миф о происхождении инициации (Дарамулун утверждает, что во время инициации он убивает мальчиков, режет их на куски, сжигает, а затем возвращает к жизни — «это новые существа, и у каждого нет одного зуба»)[182].

Символическая смерть

Обрезание — возможно, самый важный из австралийских обрядов инициации, его главная символика — ритуальное убийство[183]. Выполняющие операцию воплощают или представляют сверхъестественных — весьма демонических — существ. В некоторых племенах перед совершением этой операции вращают гуделки и показывают их неофитам сразу после нее[184]. Символический смысл очевиден: обрезание исполняется представителем сверхъестественных существ, чей «голос» слышен (звук гуделки). Но посвящаемому раскрывают также секрет реального источника «голоса» сверхъестественного существа, В других случаях убийство инициируемых представляется как проглатывание их гигантским чудовищным существом, обычно Змеем. Однако значение обрезания может меняться, когда церемония инициации интегрирована в новый культ. Так, на западе Арнемленда сегодняшних неофитов «отождествляют с теми, кто был рожден в начале мира сестрами Дьянггавул. Мальчику, которому только что обрезали крайнюю плоть, говорят, что он „возник“ от своей Матери, имея в виду Дьянггавул»[185].

Другие, менее важные операции — удаление волос с тела или лица (этот ритуал чаще всего встречается в племенах, которые не делают обрезания)[186] и нанесение шрамов, в котором Элькин также находит «зашифрованную» символику смерти[187]. В ряде племен инициируемый подвергается второй операции, подрезанию, через некоторое время после обрезания. Промежуток между двумя операциями тоже варьируется, от пяти или шести недель у аранда до двух или трех лет у карадьери. Первоначальное религиозное значение подрезания все еще не вполне ясно[188]. В некоторых случаях явно подчеркивается идея бисексуальности, например у питта-питта и боубиа, живущих на северо-западе центрального Квинсленда, которые уподобляют продольный шрам, остающийся после подрезания, наружным половым органам женщины[189]. Но основная цель операции, похоже, состоит в том, чтобы получить свежую кровь для использования в религиозных церемониях. Возможно, что и в этом случае первоначальной моделью была менструация. Кстати говоря, имитация «женских тайн» может служить двоякой цели. Точно так же, как женщины избавляются от «плохой крови» посредством менструации, инициируемый может изгнать кровь свой матери, «выбрасывая» ее через рану подрезания[190]. Во-вторых, подрезание и вскрытие заживших ран от подрезания, к которому часто прибегают старшие мужчины во время инициации подростков, как уже говорилось, дают запас крови, необходимой для церемоний, — почти повсеместно в Австралии в определенные моменты инициации проводятся обряды, в которых используется свежая человеческая кровь.

«Они могут заключаться в намазывании вновь инициируемых кровью старших мужчин (для этого часто вскрывают вену на руке), или же посвящаемым дают пить кровь. Старшие мужчины тоже намазывают себя или друг друга кровью и пьют ее. Кровь священна; у нее есть тайное название, и она обычно ассоциируется с некоторым действием мифического героя. Она дает жизнь, силу и мужество и поэтому необходима неофитам, которым будут раскрыты таинства. В то же время эти ритуалы объединяют, как бы мистически роднят их со старшими, чью кровь они употребили; более того, кровь, используемая во время ритуалов, объединяет неофитов с патронами инициации (героями мифического времени), так как кровь, взятая при подобных обстоятельствах, — это сама жизнь героя или предка, и поэтому выпивание ее приводит инициируемого в мифологический мир. Когда берут кровь, поют священную песню, и это как бы придает крови сакраментальную силу»[191].

Рональд и Кэтрин Берндт полагают, что намазывание новичка кровью вновь подчеркивает его ритуальную смерть [TheWorldofFirstAustralians, p. 114]. В некоторых случаях кровь заменяют красной охрой. Наиболее важные завершающие ритуалы — это огненная церемония и обмывания. Огненные церемонии распространены по всему миру; согласно Элькину, они могут оставить у новичка самое сильное впечатление. Новичков «коптят» около костра, или их заставляют стоять, уставившись в огонь до тех пор, пока они почти не падают в обморок, или же в них бросают горячие головешки из костра, или их самих бросают на сильно дымящийся костер, и т.п.[192] Эти огненные церемонии имеют как инициирующую, так и очищающую функции. С одной стороны, ритуальное «поджаривание» предполагает достижение некоторого таинственного перерождения новичка. Образцовая модель таких перерождений — «власть над огнем», которую демонстрируют шаманы и знахари в очень многих архаических и традиционных культурах[193]. С определенной точки зрения можно сказать, что церемонии огня «декларируют» в очень конкретной и драматической форме результаты инициации: новичок демонстрирует свою духовную трансформацию. «Естественное состояние» (страх перед огнем и неизбежными ожогами плоти, вступающей в контакт с огнем, и т.п.) теперь уступает место «духовному образцу существования».

Более того, Элькин указывает, что огненная церемония — обычно последний обряд в серии инициации [TheAustralianAborigines, p. 185]. Очищенный таким образом, вновь посвященный может безопасно вернуться в светский мир, У обмывания та же цель: уничтожить все следы священного мира (кровь, которой раскрашивали тело, и т.д.) перед тем, как инициированные вступят в контакт с непосвященными. «Женщины готовятся к возвращению, которое происходит торжественно. Вновь посвященных встречают, как восставших из мертвых».

Тем не менее, существенный элемент инициации заключается не в телесных операциях[194]; самое существенное — это духовный опыт и обучение новичка, пока он живет вдали от основной стоянки, уединение в буше само по себе составляет опыт ритуальной смерти. Новичок умирает для непосвященного мира детства. Его постепенно знакомят со священной историей племени и позволяют ему наблюдать, хотя бы частично, мистические пантомимы и церемониальные танцы. Кажется, будто, по понятиям аборигенов, нельзя достичь никаких реальных изменений в человеческой сути без того, чтобы «умереть» для предыдущей жизни. Переход от «природного» к «духовному» способу существования не может произойти иначе, как через ритуальную смерть, за которой следует воскресение или новое рождение. Смерть — образцовое (парадигматическое) выражение конца определенного способа существования. Очевидно, это не исключительная особенность австралийских религий. Инициации как символическая смерть и воскресение широко известны в истории религий. Но характерным для их австралийских форм кажется, с одной стороны, то, что вся религиозная жизнь австралийца коренится в опыте и знаниях, получаемых во время этих церемоний взросления, и, с другой стороны, то, что большая часть литургических циклов племени обычно связана именно с инициациями.


Инициации и анамнез

Ритуальная смерть — только предварительное знакомство новичка со священной историей племени. Узнавая мифы и ритуалы, он узнает также о своих личных отношениях с действующими лицами этого священного сообщества и о своей ритуальной ответственности перед ними. Это очень сложный тип «обучения», тесно сопряженный со всеми уровнями и измерениями человеческого существования. Вот как об этом пишут Рональд и Кэтрин Берндт:

«Хотя инициация включает в себя обучение для дальнейшей жизни, это подготовка к жизни особого рода. Посвящаемые узнают больше о своем „положении“ в жизни в соответствии с той схемой „порядка вещей“, которая существует в местном мировоззрении и определяет отношения человека к человеку, отношения человека к природной среде, отношения человека к своим божествам. Предполагается, что основы всего этого были известны заранее, но только практика может помочь достичь совершенства. Но такого рода знания, которые передаются через ритуалы инициации, — это унаследованный и аккумулированный запас знаний, вынесенных из прошлого, — правда, вновь переосмысленных в соответствии с новыми условиями, но хранимых как можно дальше от мирской жизни, в почве прошлого»[195].

Конечно, прошлое обладает такой религиозной ценностью потому, что оно связано со священной историей племени, то есть со «Сновидениями», мифологическим временем. Через инициацию неофит постигает потаенное значение мира, которое невозможно понять с помощью обычных мыслительных операций — оно должно быть раскрыто и объяснено старшими мужчинами. Причина достаточно проста: основы мироздания, устройство жизни и человеческого бытия — в конечном итоге результат не «природного» процесса, а серии мифологических событий вообще, священной истории. И одно из самых сильных впечатлений инициации формируется тогда, когда новичок полностью осознает свои личные «отношения» со священной историей племени. Как мы уже подчеркивали[196], в некотором смысле инициация эквивалентна анамнезу. Новичок открывает и принимает свою «реальную идентичность» не в природном, непосредственно ощущаемом мире, где он жил и действовал до инициации, но в «духовной» вселенной, которая словно впервые возникла в мифические времена начал и с тех пор никогда полностью не исчезала.

Это особенно отчетливо проявляется в верованиях аранда. Согласно Т.Г.X.Штрелову, после предварительных обрядов (изоляция посвящаемого, обрезание, подрезание), в конце испытательного периода старшие мужчины решают, что настал момент, когда инициируемый может вступить во владение собственной чурингой[197]. Новичка ведут к хранилищу священных предметов. Его отец или брат отца объясняет ему значение различных физических объектов священного места. «Большая группа других людей, принадлежащих к тотемическому клану, на территории которого располагается хранилище (например, пещера), сопровождают молодого человека. Есть только один правильный путь, он единственный, по которому можно приблизиться к церемониальной площадке. Это жестко зафиксировано традицией для каждого древнего хранилища»[198]. В горных районах чуринги хранятся в пещерах, На территории северных аранда их обычно прячут в ветвях дерева мулга, помещая на специально изготовленные платформы. Приближаясь к священной площадке, мужчины складывают оружие и начинают говорить шепотом или объясняться знаками. В конце концов они садятся возле дерева мулга, тогда как предводитель забирается на платформу и достает связки чуринг. Он вручает их старикам, и каждая чуринга передается по кругу, при этом поется «принадлежащая» ей песня. Каждый прижимает чурингу к себе. Когда она попадает к новичку, старшие объясняют значение начертанных на ней знаков и орнаментов, а также рассказывают о мифологическом событии, запечатленном в песне. В конце концов чуринги возвращают на место в тех же связках.

«Группа возвращается к двум грудам камней, лежащим в глиняном углублении в нескольких ярдах. Старый вождь поднимает грубый камень с верхушки груды, открывая лежащий под ним круглый, гладкий, покрытый охрой камень. Затем отец молодого посвящаемого берет за руку сына, ведет его к груде и кладет гладкий круглый камень в его руки. Получив разрешение остальных присутствующих мужчин, он говорит сыну: „Это твое собственное тело, из которого ты был вновь рожден. Это настоящее тело великого Тжентерама, хранителя сокровищницы Илбалинтья. Камни, которые покрывают его, — это тела бандикутов[199], которые когда-то жили у болота Илбалинтья. Ты — сам великий Тжентерама, сегодня ты впервые узнаешь правду. Отныне ты предводитель Илбалинтья; все их священные чуринги доверяются тебе на хранение. Оберегай их, оберегай обитель своих отцов, чти традиции твоего племени. Мы еще многое должны тебе сказать. Тебе станут известны большее количество песен, более величественные и тайные церемонии, чем любому из твоих товарищей. Они все — твое наследие: мы только хранили их для тебя. Теперь мы стареем и слабеем, и мы передаем их тебе, потому что ты — настоящее перевоплощение вождя. Оберегай их тайну до тех пор, пока не состаришься и не ослабеешь; и тогда, если не будет в живых ни одного молодого человека из тотема бандикута, передай их другим проверенным людям из нашего клана, которые смогут сохранить живыми традиции наших предков до тех пор, пока не родится новый вождь“»[200].

Отец и старики учат инициируемого песне, в которой многократно повторяется имя Тжентерама. Это имя теперь будет его настоящим именем, оно не должно произноситься в присутствии женщин, детей или чужих. Маленький камень намазывают жиром, красят охрой и кладут обратно на место; прячут под другими камнями, где он и был раньше. Вечером группа возвращается домой, там в честь «вновь созданного» предводителя Илбалинтья проводится священная церемония. И впредь, до тех пор пока он жив, никому не будет дозволено совершить эту церемонию снова иначе, как в его присутствии и с его разрешения[201].

Иногда посвящаемого не берут на священную площадку. Двое или больше старших мужчин приносят чурингу, и отец показывает ее сыну. «Юноша, посмотри на этот предмет. Это твое собственное тело. Это предок Тжилпа, которым ты был, когда странствовал в своей предыдущей жизни. Затем ты погрузился вниз[202], на отдых, в священной пещере неподалеку. Это твоя чуринга. Тщательно оберегай ее»[203].

Посвященный мужчина окончательно получает право распоряжаться своей чурингой, когда ему исполняется двадцать пять лет, Годам к тридцати или сорока пяти он знает уже все песни и ритуальные секреты[204]. Ведь новичку во время первой инициации раскрывают далеко не все. «Он продолжает узнавать о священных ритуалах и мифах и получать прочие знания на протяжении всей жизни, и он может быть средних лет или относительно старым к тому времени, когда ему будут сделаны последние откровения. Инициация лишь приотворяет дверь в тайну — священную эзотерическую жизнь мужского сообщества. Реальный процесс приобщения к этой жизни может продолжаться длительное время и состоять из нескольких стадий. Например, он может быть допущен к лицезрению некоторых священных предметов, но еще не иметь права держать их в руках, или ему может быть разрешено наблюдать определенные обряды, но не разрешено участвовать в них»[205].

Тайные культы Арнемленда

Последовательное и постепенное введение в культовую жизнь характерно для большинства австралийских религиозных систем. В результате посвященные как бы делятся на несколько рангов, хотя феномен мужского «тайного общества» еще не развился у австралийцев в окончательном виде. В Австралии, в отличие от тех мест, где имеются «тайные союзы», последовательное посвящение гарантировано каждому мужчине, рано или поздно он получит все знания, которые можно получить. Основная же причина постепенности введения молодого человека в сферу тайных традиций племени заключается в том, что всему сообществу ради поддержания религиозного равновесия необходимо вновь и вновь «проживать» священные времена начал.

Много характерных примеров тайных церемоний, в которых инициации юношей совмещаются с обрядами, обеспечивающими обновление жизни через ритуальное воспроизведение событий священной истории, можно найти в Арнемленде. Таковыми являются культовые мистерии, посвященные Матери Плодородия и мифологическому Змею. Эти тайные культы — сравнительно недавнее открытие австралийской этнологии. Первая существенная полевая работа по их изучению была проведена Уорнером в 1927–1929 гг., за ней последовало двадцать лет исследований Рональда Берндта[206]. Культы распространялись довольно быстро в последние сорок или пятьдесят лет и влияли друг на друга или даже сращивались. Таким образом, сегодня мы видим тайные культы плодородия преимущественно синкретического характера, хотя их первоначальная форма еще узнаваема. Среди наиболее распространенных — ритуальные циклы, связанные с образами сестер Ваувалак (Вавалаг, Вадьилаг, Вавилак) и с самкой или самцом (Берндт) или бисексуальной (Уорнер) ипостасью питона, Юрлунггур. В основе мифов о них лежат три ритуальных комплекса. Первый, джюнггавон (джюнггуан) — это церемонии взросления; второй, гунабиби (по Уорнеру), или Кунапипи (по Берндту), первоначально был тайным культом плодородия; третий, нгурлмак — по мнению Рональда и Кэтрин Берндт, «самый важный из всех» — в основном «носит характер откровения»[207].

Между прочим, каждый из этих обрядовых циклов составляет церемонию инициации, в том смысле, что в каждый из них некоторое количество молодых людей впервые знакомится с конкретными тайнами культа. Для этих, так же как для всех остальных эзотерических таинств Арнемленда, характерна доминантная роль, которую играют первобытные существа женского пола, а также особая важность, придаваемая обрядам и символам плодородия. Как мы сейчас увидим, в мифах и ритуалах этой категории постоянно делается упор на религиозное значение менструальной и послеродовой крови, спермы, совокупления, плодовитости и родов. Значение этого, очевидно недавнего, новшества — по сравнению с религиозной моделью центральной и юго-восточной Австралии — мы рассмотрим позднее.

Каждый из трех обрядовых циклов иллюстрирует определенную часть основополагающего мифа, но главная мифологическая тема лежит в основе каждой церемонии в данной части цикла. Основные персонажи — две сестры Ваувалак и мифический Змей. Их приключения передаются в цикле песен, которые поются на священной земле во время церемоний[208]. Миф рассказывает о том, как сестры пришли в северный Арнемленд с юга. Перед тем как уйти оттуда, старшая сестра вступила в кровосмесительные отношения с членом своего клана и во время путешествия была беременна. Ее называют «Сестра с ребенком», тогда как ее младшую сестру называют «Сестрой без ребенка» [Berndt, Kunapipi, p. 20]. По дороге они поймали нескольких животных — на ужин — и заявили, что эти животные позднее станут священными и, следовательно, будут играть определенную роль в церемониях. Они отдохнули некоторое время, а затем старшая сестра родила девочку. Когда мать смогла идти дальше, они пошли к священной земле Мурувул. Там они развели костер и хотели готовить, но животные выскочили из огня и попрыгали в находившийся поблизости водоем. Растения, которые были в сумке, тоже убежали. А ведь они знали, что не должны приближаться к воде, где обитают змеи, в том числе Юрлунггур (Джулунггул), так как одна из сестер была нечистой из-за послеродовой крови. В самом деле, привлеченная запахом крови, Юрлунггур высунула голову из воды и выплеснула в воздух фонтан. Сестры увидели тучи и построили хижину, чтобы укрыться от дождя. На следующую ночь Юрлунггур наслала молнию, выбралась из воды и поползла в сторону хижины. Младшая сестра пыталась остановить змею, танцуя перед ней, и эти танцы воспроизводятся в церемониях Кунапипи. Потом сестры спрятались в хижине, но Юрлунггур последовала за ними и проглотила обеих сестер и ребенка. Затем Юрлунггур вернулась в водоем Мурувул, где встретила своего мужа, и стала хвастаться другим змеям, что проглотила сестер Ваувалак. Издаваемые ими громкие зловещие звуки имитируют во время церемоний, вращая гуделки.

Существуют различные версии последней части мифа. Одна из них такова: «После проглатывания змея Джулунггул вернулась в Мурувул; там она изрыгнула Ваувалак и ребенка, которых затем оживили укусы муравьев, но в конце концов они были проглочены снова. Духи Ваувалак все еще пребывают там, у священного водоема; „мы не можем их видеть, хотя они могут видеть нас, потому что теперь они принадлежат Джулунггул. Когда они видят людей, приближающихся к этому месту, Джулунггул снова проглатывает их — уже в их духовной форме»[209].

Мы вернемся к наиболее значимым эпизодам мифа, когда будем описывать ритуалы, в основе которых лежат эти эпизоды. Мы также будем обсуждать религиозную структуру Змеи, принимая во внимание не только сюжет о Ваувалак, но и другие австралийские мифо-ритуальные системы. Сейчас мы можем указать на комплексный символизм Юрлунггур. Прежде всего, пол змеи не ясен. Уорнер утверждает, что есть только один Змей, мужского пола[210], тогда как Рональд Берндт считает, что есть две Змеи, мужского и женского пола. Берндт ссылается на интерпретации местных жителей, которые говорят, что Юрлунггур вползает в хижину, «как пенис входит во влагалище»[211]. С другой стороны, акт проглатывания, похоже, имеет женскую символику, поскольку Юрлунггур после проглатывания сестер становится беременной. Вероятнее всего, эти вариации и очевидные противоречия указывают на первоначальную бисексуальность Змеи. И мы увидим, что бисексуальность — это единственное, хотя и весьма впечатляющее, из проявлений «божественной множественности в единении» (в идеале —coincidentiaoppositorum[212]).

Джюнггавон

Первая ритуальная последовательность Джюнггавон — взросление — начинается с призыва священной трубы (юрлунггур). Отцы посвящаемых и другие мужчины говорят: «Великий Отец Змей чует вашу крайнюю плоть. Онзоветее» [Warner, A Black Civilization, p. 251]. После серии предварительных обрядов (мальчики навещают различных родственников из других кланов и приглашают их на предстоящую церемонию, и т.д.) новичков украшают и раскрашивают, а затем ведут на священную землю. Вокруг священного шеста происходит серия танцев, сопровождающихся пением «А-уа-а-уа!», которое символизирует шум дождя. «Они делают это потому, что две старухи делали это, когда пытались остановить дождь» (там же, с. 256). Обычно старые женщины исполняют танцы и ритуальный плач, в местном толковании они «то же самое», что и сестры Ваувалак. Потом старики поют о Юрлунггуре и его водоеме, и труба юрлунггур трубит над не подвергшимися еще обрезанию новичками. Местное толкование этого ритуала такое: «Юрлунггур пополз прямо на стоянку женщин и их детей. Он проглотил их» (там же, с. 261)[213].

Пока поются другие песни и исполняются пантомимы, относящиеся к разным эпизодам мифа (передвижения Юрлунггура, молния, черные дождевые тучи и т.д.), мужчины вскрывают себе вены на руках, и кровь собирается в сосуд из коры бумажной шелковицы. Танцоры раскрашивают себя этой жертвенной кровью, которая считается менструальной кровью сестер Ваувалак. Уорнеру рассказывали во время церемонии:

«Эта кровь, которую мы нанесли на тех мужчин, — это все равно что кровь из влагалища той старухи. Это уже не кровь этих мужчин, потому что над ней была пропета песня и она сделала ее сильной. Дыра в руке этого мужчины — больше не дыра. Это все равно что влагалище той старой женщины, из которого выходит кровь. Это кровь, которую учуял змей, когда он был в водоеме Миррирмина... Когда на человеке есть кровь (кровью делают церемониальную раскраску), это все равно что те две старухи, когда у них кровь. Все животные убежали, и они не смогли их приготовить» (там же, с. 268).

Следующий день представляет собой кульминацию церемонии. Танцоры разукрашены человеческой кровью. Мальчиков, которым предстоит обрезание, тоже раскрашивают, но «кровь никогда не используется, потому что ее магическая сила слишком велика для необрезанного мальчика» (там же, с. 272). Новичкам показывают танцы животных, и старшие мужчины объясняют их значение, Им также показывают священную трубу, юрлунггур. «Каждого посвящаемого просят попробовать подуть в трубу. Потом старики приказывают им всем „уважать отца и мать“, „никогда не лгать“, „не бегать за женщинами, которые им не принадлежат“, „не разглашать никаких мужских тайн женщинам, мужчинам, относящимся к низшим категориям в ассоциации посвященных, или же непосвященным мальчикам“ и в целом жить по законам племени» (там же, с. 274). В конце концов юношам делают обрезание. Их раны «обрабатывают» дымом от костра и в это время поучают их: «Вы не должны непристойно браниться. Вы никогда не должны лгать. Вы не должны допускать супружеской неверности и т.д.» (там же, с. 278). В конце обряда, ночью, церемониальную трубу закапывают в ил у края тотемического водоема, так, чтобы женщины не увидели ее, когда будут подходить к этому месту (там же, с. 281).

Хотя главная цель церемонии джюнггавон — обрезание молодых, церемония включает также большое количество ритуалов, которые принадлежат исключительно уже посвященным взрослым. Другими словами, церемония взросления включается в празднование определенных эпизодов священной истории. Только прошедшие обрезание молодые люди могут быть посвящены в тайный культ Кунапипи. Причины кажутся очевидными, т.к. основная цель культа — обеспечение плодородия мира.

Кунапипи и Нгурлмак

Обряды Кунапипи обычно проводятся в сухой сезон, когда пища имеется в изобилии, другими словами, когда люди «пожинают» плоды предыдущих церемоний. Ритуальный цикл (последовательность) может продолжаться от двух недель до нескольких месяцев. Чтобы информировать членов соседних групп, рассылаются гонцы. В буше готовится ритуальная площадка, изготовляется гуделка и обмазывается кровью. «Через некоторое время после этого в основном лагере проводятся первые обряды. Мужчины поют общедоступные, „внешние“ или предназначенные для лагеря версии песен о Вавалаг и Кунапипи; женщины в это время танцуют; поются также несвященные гарма, или клановые песни. Это продолжается несколько недель»[214]. Наконец, в один из вечеров, начинают вращать гуделку — слышен «голос» Юрлунггура. Лидер Кунапипи вместе со всеми женщинами кричит в ответ, точно так же, как кричали сестры Ваувалак, когда к ним приближался Юрлунггур, Мальчиков, обмазанных охрой, уводят из главного лагеря, чтобы они «встретились» со Змеем. Они как бы жертвуются Юрлунггуру, и Змей проглатывает их. Ублаженный таким образом, Юрлунггур возвращается на священную землю, которая символизируется водоемом Мурувул[215]. Женщины скорбят о посвящаемых, словно об умерших[216]. На священной земле пение и танцы продолжаются всю ночь. Танцы воспроизводят повадки и движения животных, которых сестры пытались приготовить, но не смогли, так как те выскочили из огня и попрыгали в водоем Юрлунггура.

Танцы, пантомимы и песни продолжаются несколько недель, до тех пор пока не выкопана большая канава в форме полумесяца (ганала), символизирующая матку. В какой-то момент новичков помещают в ганалу и закрывают корой. Возле ганалы ставятся две большие эмблемы джелмаландьи, и после того как с мальчиков снимают пластины коры, им велят посмотреть на Юрлунггура, поднимающегося из священного водоема. После дальнейших танцев через ганалу, где припали к земле новички, бросают горящие головни, символизирующие молнию, посланную Юрлунггуром. Танцоры вновь «воспроизводят» проглатывание сестер Ваувалак. Согласно Рональду Берндту, «само проглатывание, как говорят, означает половой акт, но может также символизировать „возвращение Ваувалак в матку их матери“, таково традиционное толкование мифа о Кунапипи. Исторжение Ваувалак, их оживление и повторное проглатывание, а также последующее проглатывание их уже в духовной форме, расширяют символику и могут быть уподоблены первичным и повторным появлениям (рождениям и возрождениям) членов тотемической группы из матки Матери»[217].

Продолжая ритуал, мужчины вскрывают вены на руках и брызжут кровью друг на друга и в канаву: это кровь сестер. Наконец они танцуют вокруг канавы, заполняя ее песком и землей. Основная церемония почти завершена. Финальные ритуалы — это церемониальный обмен женами[218] и возвращение посвященных на основное поселение. «Временное снятие обычно действующих половых запретов, широко известное как гурангара, — неотъемлемая часть Кунапипи. Говорится, что оно устанавливает добрую волю, укрепляет дружеские связи, теснее сближая различные группы. Более того, оно глубже вовлекает женщин в тайный план Кунапипи и символизирует фертильность, что является главной целью ритуала»[219]. На следующее утро устанавливают две раздвоенных опоры, соединенных толстой жердью. Жердь покрывают ветками, и инициированные мальчики располагаются под ней, держась за жердь руками. Это значит, что они находятся в матке, и выходят они перерожденными — «их душа распускается заново»[220].

Третий ритуал, нгурлмак, связан с мифологическими представлениями, сравнительно недавно добавившимися к мифологическому циклу Ваувалак; они были принесены из района реки Аллигаторов. Для нас нгурлмак важен потому, что он опять-таки подчеркивает элементы фертильности и бисексуальный символизм, которые имеются в первых двух культах. Мифы, как обычно, варьируются и смешиваются друг с другом. Один из них рассказывает о том, как Мать пришла с островов и, странствуя по округе, оставляла духов-детей, которые стали предками различных племен[221]. Другой миф повествует о том, как девушка была убита ее женихом, питоном, с которым она отказалась спать. Питон (иногда Радужный Змей) сделал полое бревно, убар, в котором спрятался. В конце концов девушка сунула туда руку и была «укушена» и убита. Убар — один из самых священных предметов, он играет центральную роль в инициации нгурлмак. Во время церемонии Змея символически «убивает» посвящаемого. Он кладет руку в

Читайте также: