ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » » Тюрки Средней Азии в IX-XI веках
Тюрки Средней Азии в IX-XI веках
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 03-07-2014 15:32 |
  • Просмотров: 2522

О принятии ислама кашгарским Богра-ханом у му­сульманских историков не сохранилось никаких сколь­ко-нибудь достоверных известий. Предания о мусульман­ских ученых сохранили нам имя богослова Келимати, бывшего при дворе турецкого хана именно в то время, около 960 г., к которому багдадская летопись относит принятие ислама многочисленным турецким народом, но в преданиях о Богра-хане этот богослов не упоминается. Из старых версий легенды в одной не говорится ни о ка­ком земном просветителе, и принятие ислама ханом объясняется полученным им во сне приказанием с неба, в другой — просветителем вместо богослова назван бе­жавший к турецкому хану саманидский царевич, причем приводятся явно фантастические, несогласные с историей имена и даты, хотя рассказ заимствован из не дошедше­го до нас сочинения кашгарского историка XI в. Инте­ресны в этом рассказе подробности о том, как турецкому хану сперва понравились мусульманские товары, осо­бенно ткани и сладости; уже потом он обратил внимание на мусульманское богослужение и начал спрашивать му­сульман об их вере.

Мы видели, что местопребыванием принявшего ислам хана был Кашгар; его внук, Богра-хан Харун б. Муса, жил в городе Баласагуне, и оттуда предпринял завоева­ние Мавераннахра; впоследствии Кашгар и Баласагун часто упоминаются вместе как города, принадлежавшие одному и тому же хану из династии Караханидов. Заме­чательно, что город Баласагун, несмотря на то значение, которое он имел для ханской династии, редко упоминает­ся в мусульманской литературе, и нет ни одного маршру­та, который бы нам позволил точно установить местопо­ложение этого города. Из географов X в. название Бала­сагун встречается только у Макдиси, притом без указа­ния местоположения; ни рукопись Туманского, ни Гардизи о нем совершенно не упоминают. Очень вероятно, что Баласагун носил прежде другое название и упоми­нается в маршрутах географов IX—X вв. под этим ста­рым названием. Как главный город долины реки Чу у арабских и китайских авторов постоянно упоминается город Суяб (в китайской транскрипции Суй-е), у Мах­муда Кашгарского этого названия нет; упоминается кре­пость Шу близ Баласагуна, построенная царем Шу, буд­то бы современником Александра Македонского; при этом прибавляется, что это было в такое время, когда городов Исфиджаба, или Сайрама, Тараза и Баласагу­на еще не было. Известно, что теперь у киргизов звук ч заменился звуком ш и река Чу называется Шу; так слы­шал название реки и Радлов; очень вероятно, что такое же произношение было тогда у тех турок, которые жили на берегах Чу. Впоследствии название Чу относилось не только к реке, но и к бывшим здесь развалинам городов, остатком которых является теперь башня Бурана, при­чем это название, по-видимому, только искажение араб­ского манара ‘башня мечети’. Говорится еще, что к Баласагуну вел перевал Занби «между Кочкар-баши и Баласагуном». Название города Кочкар-баши было известно и раньше по персидским источникам; его искали к восто­ку от Таласа, но более вероятно, что он, как заставляет думать и его название, находился на верховьях реки Кочкар, как называется река Чу в своем верхнем тече­нии. Перевал Занби, обращающий на себя внимание своим совершенно нетурецким названием, соответствует в таком случае перевалу Шамси, о котором существуют местные турецкие легенды.

Происхождение названия Баласагун пока не установ­лено; предлагавшееся прежде сближение его с монголь­ским словом балгасун ‘город’ теперь едва ли имеет сторон- ков. У Махмуда Кашгарского встречается слово атаса- гун в значении 'врач’, очевидно образованное от слова ата ‘отец’; оставляем открытым вопрос, может ли быть образовано таким же образом слово баласагун от бала ‘дитя’ и в каком значении. У турок Баласагун носил так­же название Куз-улуш (слово улуш значило ‘деревня’ или ‘город’), или Куз-орду; название Орду носил также другой город около Баласагуна, упоминающийся и у гео­графа конца X в. Макдиси как местопребывание местного туркменского правителя. Слово Куз в этом названии у Махмуда Кашгарского не объясняется.

Баласагун принадлежал к числу городов, основанных согдийцами, и процесс их отуречения при Махмуде Каш­гарском еще не был закончен; жители Исфиджаба, Та- раза и Баласагуна говорили по-согдийски и по-турецки. Согдийцы, как в орхонских надписях, носят название согдак; так назывался, по словам автора, народ, вышед­ший из Согда, страны между Самаркандом и Бухарой; согдаки приняли турецкую одежду и турецкие обычаи. Вся местность от Исфиджаба ( в другом месте сказано «от Тараза») до Баласагуна называлась Аргу; этого наз­вания мы не встречаем ни в каких других источниках; по Махмуду Кашгарскому, под словом Аргу вообще понима­ли ущелье, расположенное между двумя горами, и, оче­видно, область Аргу получила такое название по своему местоположению между Александровским хребтом и Чу-Илийскими горами. О согдийцах, живших дальше к востоку, не упоминается. При Махмуде Кашгарском согдийцы области Аргу, конечно, были мусульманами; совершенно нет сведений о том, приняли ли эти согдийцы ислам раньше турок, вообще, в чем проявилось их куль­турное влияние на турецкий народ, прежде чем они сами сделались турками по языку и одежде.

Те же самые вопросы могут быть поставлены по отно­шению к первоначальному, нетурецкому оседлому насе­лению Китайского Туркестана. Только из слов Махмуда- Кашгарского мы узнали, что это население еще в era время рассматривалось как особый народ и носило наз­вание кенджек; ни в каких других источниках этого наз­вания нет. Кенджеки в то время были уже отуречены, на сохраняли остатки своего прежнего языка в виде неко­торых слов и некоторых фонетических особенностей.

Не из Кашгара, а из Баласагуна произошло в конце X в. завоевание турками пограничного государства иран­ско-мусульманского мира — государства Саманидов. Упоминается сначала о занятии Богра-ханом Харуномг внуком принявшего ислам Сатук Богра-хана, Исфиджа- ба, или Сайрама, где, по-видимому, находилось неболь­шое турецкое владение или владение под управлением турецкой династии; потом, в 992 г., состоялся первый успешный поход Богра-хана на Самарканд и Бухару. Обстоятельства заставили завоевателей временно отка­заться от своих завоеваний и вернуться в Баласагун, где Богра-хан в том же году умер; но по миру, заключенно­му несколько лет спустя, в руки Караханидов перешли все владения Саманидов к северу от долины Зеравшана. Еще через несколько лет, в 999 г., Караханиды снова за­няли Самарканд и Бухару; попытки последнего Самани- да восстановить власть своей династии (в начале XI в.) уже не могли сколько-нибудь серьезно поколебать уста­новившееся в стране турецкое господство.

Вообще попытки Саманидов поднять народные массы для защиты иранской государственности от внешнего врага не имели успеха. Некоторыми представителями мусульманского духовенства даже был провозглашен принцип, что народ обязан принимать участие в защите страны только тогда, когда мусульманская страна под­вергается нашествию кафиров. В духе этого принципа доказывалось, что раз Караханиды — мусульмане и не было никаких причин ожидать, что при их господстве мусульманскому населению будет хуже, чем при господ­стве Саманидов, то мусульманам нет никакого основа­ния «подставлять себя для убиения».

И в других отношениях обостоятельства не были бла­гоприятны для организации единодушного отпора иран­ского населения турецким завоевателям. Иранская Средняя Азия в домусульманский период не знала сильной монархической власти, власть находилось в руках земле­владельческой аристократии; страна разделялась на мно­жество мелких княжеств, причем князья были только первыми землевладельцами своего княжества и, подобно землевладельцам-аристократам, назывались дихканами; иногда княжеская власть временно исчезала совсем. Иранское дихканство оказывало влияние и на турок, встречаются дихкане с турецкими титулами. При исламе этот аристократический строй, как и в Персии, постепен­но разлагался под влиянием развития городской жизни, установления сильной монархической власти и бюрокра­тической централизации; вместе с вытеснением местных иранских наречий персидским языком в Среднюю Азию переносились традиции сасанидской государственности, и сами Саманиды приписывали себе происхождение от Сасанидской династии. Деспотические стремления Са­манидов не могли не вызвать мятежного настроения в аристократии, и есть известие, что Богра-хан был приз­ван в Мавераннахр дихканами. Есть основание думать, что дихкане в первое время действительно извлекли пользу от завоевания,страны турками. Мы знаем со слов географа Макдиси, что в конце X в. традиции дихканства в хозяйственной жизни больше всего сохранялись в области Илак, в долине Ангрена к югу от Ташкента, но политического значения дихкан Илака уже не имел; при Караханидах появляются монеты, чеканенные илакским дихканом, что указывает на восстановление его полити- чекого значения.

Завоевав Мавераннахр, Караханиды в первое время не жили в главных городах этой области, ни в Бухаре, столице Саманидов, ни в Самарканде. Местопребыва' нием первых владетелей Мавераннахра из династии Ка­раханидов был не имевший прежде большого значения пограничный город Ферганы на востоке Узгенд; здесь, в непосредственном соседстве со своими прежними владениями, Караханиды, очевидно, чувствовали себя без­опаснее, чем в центре завеванной ими области, где через несколько лет все-таки появились некоторые признаки народного движения в пользу Саманидов. Для названия Узгенд была придумана не совсем удачная турецкая этимология уз кент ‘наш собственный город’, хотя город существовал и до турецкого завоевания. Турецкое на­звание получил и главный город северный части Мавераннахра, где турецких элементов, конечно, было боль­ше, чем в южной, именно Бинкет, главный город области Чач, или, по иранскому произношению, утвердившемуся впоследствии и в местной книжной литературе, Шаш. Вместо названия Бинкет уже в XI в., как мы знаем из сочинения Бируни, существовало турецкое название Ташкент—‘Каменный город’, хотя каменных пород в этой местности почти совсем нет; в литературе есть не­сколько попыток объяснить этот странный факт, но эти попытки остаются произвольными догадками. У Махму­да Кашгарского приводится также сокращенное турец­кое народное название Ташкента — Теркен; из того же сочинения видно также, что уже в то время существова­ла турецкая народная этимология названия Самар­канд— самизкент ‘жирный (т. е. богатый) город’.

Отказ от поселения в Самарканде и Бухаре не озна­чал отказа Караханидов от дальнейших завоеваний на западе, откуда к ним пришла не только религия, но и материальная культура и материальные богатства. Дви­жение на запад обещало гораздо больше выгод, чем борьба на востоке и севере с не принявшими ислама тур­ками; религия при таких условиях не могла изменить общего направления турецких завоевательных движений, тем более что и в мусульманских странах, как мы видели, были отдельные партии и группы, встречавшие турок как союзников. Вследствие своего недавнего обращения, тур­ки были более ревностными мусульманами, чем прави­тели переднеазиатских областей; еще в X в. защитники веры ждали прибытия правоверных завоевателей с во­стока, которые бы уничтожили господство захватившей всю власть в Багдаде шиитской династии Бундов. Турки на востоке, как берберы на западе, вообще выступали в роли защитников религии в тех странах, где представи­тели религии вели борьбу с правительством. Махмуд Кашгарский приводит хадис [1], в котором, со слов про­рока, самому Аллаху приписаны слова: «У меня есть на востоке войско, которое называют турками; когда я раз­гневаюсь на какой-нибудь народ, я посылаю их на него».

Караханиды тоже считались благочестивыми прави­телями и не пили вина, чем отличались от представите­лей турецкой по происхождению, но не связанной с ту­рецкими народными движениями династии Газневидов, к которой перешло наследие Саманидов в области к югу от Аму-Дарьи. Газневидский султан Махмуд тоже счи­тался исключительно благочестивым, вел священную вой­ну в Индии и преследовал еретиков в своем собственном государстве, но не отказывал себе лично в запрещенных религией удовольствиях.

Караханиды не имели намерения остановиться на Аму-Дарье и предприняли нашествие на государство Махмуда. Историк Махмуда по этому поводу вспоминает хадис, где говорится о наружном виде турок, об их ма­леньких глазах, плоских носах и т. п.; этот хадис являет­ся одним из главных доводов против мнения, будто тур­ки первоначально не принадлежали к народностям так называемого монгольского типа. Возможно, что в преде­лах Ирана борьба с турками рассматривалась и с точки зрения иранских национальных традиций. Именно в то время повилось написанное еще при Саманидах, но обна­родованное при Махмуде Шах-наме Фирдауси, в кото­ром отводится такое значительное место борьбе Иране с Тураном, причем со времени появления турок в VI в. слово Ту ран стали употреблять в смысле Туркестан, страна турок, и героев этой борьбы со стороны Турана, несмотря на их чисто иранские имена, сделали турецки­ми царями. Применение этих традиций к Караханидам облегчалось тем, что сами Караханиды подчинились влиянию не только ислама, но и персидского эпоса и по имени мифического туранского царя стали называть себя «домом Афрасиаба», несмотря на совершенно нетурецкий звуковой состав этого имени. Только из сочинения Мах­муда Кашгарского мы узнаем, что с Афрасиабом был отожествлен герой турецких песен Алп-Тонга. Махмуд Кашгарский приводит несколько таких песен, как всегда сопровождая их арабским переводом; в этом переводе слова Алп-Тонга заменяются словом Афрасиаб. Эпизоды персидских преданий об Афрасиабе были приурочены к отдельным местностям Восточного Туркестана. Столицей Афрасиаба считался Кашгар; Афрасиабу было также приписано основание города Барчук, где теперь Марал- баши; в Барчуке будто бы был заключен герой Бизен, или Биджен, по персидскому эпосу, брошенный в коло­дец по приказанию Афрасиаба за тайный брак с его до­черью и освобожденный Рустемом. Вполне естественно, что Фирдауси и даже его предшественник, современник Саманидов Дакики, вносили в рассказы о мифических туранцах черты быта современных им турок. Сюда отно­сятся, например, названия городов и отдельных турецких народностей.

Борьба с Газневидами кончилась для Караханидов неудачно; все их нашествия были отражены с большими для них потерями. К Махмуду перешли и некоторые области к северу от Аму-Дарьи; сам Махмуд хотел, что­бы его признавали верховным государем всего востока и чтобы халиф сносился с Караханидами только через его посредство. Но в то же время сам Махмуд сносился с ханами Караханидов как равный с равными; об этом особенно ясно свидетельствует подробный рассказ исто­рика Гардизи о свидании Махмуда в 1025 г. в местности к югу от Самарканда с кашгарским владетелем Кадыр- ханом Юсуфом, сыном Богра-хана Харуна.

С именем Кадыр-хана Юсуфа, умершего в 1032 г., свя­зано единственное завоевательное предприятие Караха­нидов в Восточном Туркестане, о котором говорят источ­ники, именно завоевание Хотана. Насколько известно, только здесь успех ислама был связан с успехом мусуль­манского оружия, и турками-мусульманами был завоеван город, где учение Будды процветало уже много ве­ков. В рассказе Гардизи о Хотане, относящемся, очевид­но, ко времени до завоевания, упоминаются также хри­стианские церкви и мусульманское кладбище, из чего видно, что мусульмане проникли туда еще в эпоху буд­дизма.

Интересно, что с Махмудом сносились не только Караханиды-мусульмане, но и языческие владетели. Гар­дизи говорит о прибытии к Махмуду в 1026 г. послов от двух турецких ханов (приводятся их титулы, произноше­ние которых по единственной известной кембриджской рукописи, копию которой представляет оксфордская, не может быть вполне установлено) с просьбой дать согла­сие на установление родственных связей между ними и Газневидской династией. Махмуд ответил, что мусуль­мане не отдают своих дочерей за неверных, но что, если они примут ислам, то их просьба может быть исполнена. К сожалению, не сообщается, где правили эти ханы и принадлежали ли они к той же династии Караханидов, т. е. были ли среди Караханидов ханы, не принявшие ислама. Этих сведений нет и в единственном, кроме Гардизи, источнике, где упоминается об этом посольстве,— в труде Джемаль ад-дина Ибн Муханны о персидском, турецком и монгольском языках, составленном в XIV в. Две последние части этого труда изданы, с русским пе­реводом и лингвистическим исследованием, покойным профессором Мелиоранским в 1900 и 1903 гг.; весь труд издал в Константинополе в 1330—1340 гг. х. (1912— 1922 г.) Килисли Риф‘ат. Турецкий издатель располагал новым материалом, которого не было у русского, и мог установить имя автора. К сожалению, интересующее нас место в турецком издании искажено пропусками, и поль­зоваться им можно только по русскому изданию.

Ибн Муханна по поводу двенадцатилетнего животно­го цикла ссылается на не дошедшее до нас сочинение врача Шереф аз-замана Мервези «О нравах животных» (Таба’и'ал-хайаван). Говорится о получении султаном Махмудом в 418/1027 г. письма от «государя Китая и государя турок», датированного пятым месяцем года мыши; приводятся и остальные названия годов, причем год барса назывался также годом тигра или годом льва. Новый источник не дает, следовательно, никаких новых сведений о посольстве двух ханов и только вносит хроно­логическую неясность. Гардизи относит посольство к 417 г. х. (1026 г.), врач Мервези — к 418 г. х. (1027 г.); дата по циклу, год мыши, соответствует 1024 или 1036 г.

Сведения о границах мусульманских владений в Во­сточном Туркестане при Караханидах сообщает только Махмуд Кашгарский. Известно, что культурные области расположены в Восточном Туркестане вдоль двух глав­ных путей, северного, ведущего к Гучэну (в немецком переводе исправлено: Куча) и Турфану, и южного, веду­щего от Хотана к Лоб-Нору, куда впадает р. Тарим; у Махмуда Кашгарского Усми-Тарим — «название боль­шой реки, текущей из области ислама к уйгурам и там теряющейся в песках». В XI в. ислам еще не доходил ни до Турфана, ни до Лоб-Нора; пограничными пунктами на северном пути были Куча и Бугур, на южном — Чер­чен. Не говорится, были ли на обширном пространстве от Кашгара до этих мест еще какие-нибудь ханы, кроме кашгарского. Дальше к востоку находились, по-видимо­му, владения уйгурского хана; приводится его титул кюль бильге-хан, но слова «его называли» показывают, что этот титут относится к прошлому; как назывался уй­гурский владетель при жизни автора, не говорится. Сло­во ку1, известное по имени главного героя орхонских над­писей Кюль-тегина, встречалось еще в титуле карлукских вельмож кюль-иркин, но значение слова ку1 автору было не известно; ему известно только слово к§1 в значении ‘озеро’, и потому он прибегает к крайне искусственному толкованию титула, который будто бы должен был обо­значать, что ум хана или вельможи так же обширен, как озеро. У Гардизи титул ку1 тегш приводится в форме кур- тегш; несомненно, что мы имеем здесь одно и то же сло­во с часто встречающимся колебанием между звуками I и р. Слово кур известно и Махмуду Кашгарскому, кото­рый приводит выражение кур ар в смысле ‘твердый, стой­кий человек’, но не узнал того же слова в титуле ку1.

В распоряжении автора был какой-то рассказ о завое­вании Хотана, но на это в его сочинении сохранился только намек. Приводится имя Дженкши, встречающееся и в монгольскую эпоху среди потомков Чингиз-хана, но прибавляется, что так назывался один из эмиров Хотана, который был причиной завоевания этого города. Доволь­но много стихов, приведенных в труде Махмуда Кашгар­ского, относится к войнам между мусульманами и уйгу­рами, причем с представлением об уйгурах связывается представление о культе бурханов, т. е. о буддизме. С по­нятием о бурханах связывается понятие о их жреце — тойоне, как называется до сих пор часть буддийского ду­ховенства у монголов. Этому слову приписывают китай­ское происхождение, что оно вместе со словом ном для обозначения священных книг (по Махмуду Кашгарско­му, так называли всякий религиозный закон, в том числе, по-видимому, и мусульманский) перешло к монголам от уйгуров, было известно и раньше, по рассказу персидско­го автора XIII в. Джувейни. Никаких ясных сведений о существовании среди уйгуров манихейства и христиан­ства у Махмуда Кашгарскогд нет; намек на существова­ние турецких христиан можно видеть только в его заме­чании о слове баджак, которое означает ‘пост христиан‘. Замечательно, что то же самое слово в манихейских текстах означает пост манихеев.

Интересно, что в государстве Караханидов прилага­ли одно и то же название к мусульманам-иранцам и к уйгурам. Происхождение этого названия (тат) остается спорным; в этнографическом смысле оно употребляется теперь преимущественно на Кавказе, где так называют евреев, говорящих на смешанном иранско-турецком язы­ке; в Средней Азии слово гаг встречается в языке турк­мен, которые называют так людей оседлой культуры, в том числе хивинцев. Такое же значение слово тат, оче­видно, имело в XI в.; иначе трудно было бы объяснить существование одного и того же названия для иранцев и для культурных турок — уйгуров. Об уйгурских горо­дах у Махмуда Кашгарского были довольно точные све­дения. Из орхонских надписей и уйгурских текстов из­вестен город Кочо, ныне Кара-Ходжа близ Турфана с развалинами Идикут-шари, т. е. ‘Город идикута’, главный город южной части области уйгуров; Махмуду Кашгар­скому слово «Кочо» известно и как название города, и как название всей области. Главным городом северной части той же области оставался, конечно, Бешбалык; кроме того, приводятся еще названия трех городов: Сульми, Джанбалык и Янгибалык (‘Новый город’). Даже в то время, через три столетия после принятия манихей­ства, уйгуры не считались народом, утратившим воен­ные качества; в искусстве стрельбы из лука они даже превосходили других кафиров.

Из труда Махмуда Кашгарского мы узнаем тоже, как уйгуры называли мусульман; в таком значении упо­треблялось слово чумак. Известно, что так называли по­том в Южной России торговцев, развозивших свои това­ры в телегах; о происхождении этого слова не было никаких данных, и только по звуковому составу его счита­ли турецким. Очевидно, мусульмане и в области уйгуров, как во многих других странах, были главными предста­вителями торговли.

Еще менее подробны сведения автора о народах, жив­ших к северу от Восточного Туркестана. Мы видели, что границу распространения ислама на востоке можно, на основании его слов, установить довольно точно; менее ясны сведения о границах распространения ислама и ту­рецкой народности на севере и на северо-востоке. Гео­графы X в., по-видимому, хорошо знали только южную часть нынешней Джетысуйской области до гор, состав­ляющих северную границу Чуйской долины. В рукопи­си Туманского упоминается и река Или, но автор имел об этой реке крайне неясное представление и заставляет ее впадать в Иссык-Куль. С другой стороны, Махмуд Каш­гарский придает реке Или очень большое значение; с ней связывается даже происхождение двенадцатилетне­го животного цикла. Рассказывается легенда о какой-то царской охоте, во время которой преследуемые царем животные переплывали реку Или в том порядке, как по ним потом были названы годы цикла.

Автор писал свой труд в Багдаде и приводит точную дату, когда он приступил к своему труду,— мухаррем 466 г. х., т. е. сентябрь 1073 г., но эта дата внушает со­мнение по двум причинам: во-первых, тут же назван ха­лиф Муктади, вступивший на престол только в 467 г. х. (1075 г.); во-вторых, как год цикла назван год змеи, ко­торый соответствовал бы 1077 г. По записи в конце сочи­нения, оно было начато еще в начале джумада I 464 г. х. (январь-февраль 1072 г.), четыре раза переработано и переписано и окончено в понедельник 10 джумада II 466 г. х. (10 февраля 1074 г.), т. е. до вступления на пре­стол того халифа, которому оно посвящено. Трудно объяснить эти хронологические противоречия, тем более что рукопись хорошая и старая, имеет точную дату (во­скресенье 27 шавваля 664/1 августа 1266 г.) и представ­ляет, по словам переписчика, копию с автографа автора. Едва ли, однако, есть основание сомневаться в том, что автор писал во второй половине XI в.

Автор не говорит, по каким причинам он переселился в Багдад; из его слов мы знаем только, что он объездил области и степи турок, принадлежал к числу лучших зна­токов турецкого языка, изучил языки турецкий и турк­менский, огузский и чигильский, язык ягма и язык кир­гизов. Из этих слов даже не видно, был ли его родным языком турецкий или арабский; его сочинение показы­вает, что арабским языком он также владеет вполне. Однако отдельные места его сочинения свидетельствуют о его турецком происхождении. Автор вообще говорит о себе в третьем лице, иногда прибавляя к своему имени «автор этой книги» и т. п., иногда называя себя просто Махмудом, без дальнейшего прибавления. По-видимому, нет основания сомневаться в том, что везде, где в тексте говорится о Махмуде, имеется в виду автор. К автору, следовательно, относится известие, что отец Махмуда про­исходил из города Барсхана в местности около Иссык- Куля. Местоположение Барсгана, или Барсхана, было установлено и раньше. Гардизи рассказывает легенду о том, как здесь были поселены Александром персидские воины во время его похода на Китай. Александр обещал увезти их домой на обратном пути, но вернулся на запад через Индию и потому не исполнил своего обещания. По объяснению Гардизи, Барсхан значит ‘эмир персов’, т. е. название города объясняется из слов парс и хан. Мах­муд Кашгарский приводит два других объяснения; по одному, так назывался сын Афрасиаба, по другому —■ погонщик коней уйгурского царя. Последнее объяснение интереснее, так как из него можно заключить, что уйгу­ры некогда доходили на запад до Иссык-Куля и что об этом еще сохранилась память в XI в.

Из одного места в первом томе (стр. 102) даже можно заключить, что автор происходил не только из турецко­го народа, но даже из династии Караханидов. «Махмуд, автор книги» говорит: «Наши отцы-эмиры назывались хамир, потому что гузы не могут произнести эмир». Дальше даже упоминается «наш отец (предок), отвое­вавший области турок от потомков Саманидов», но воз­можно, что здесь автор уже перестает говорить от себя и возвращается к словам того источника, на который делает ссылку несколько выше, где говорится: «Сообщил мне Низам ад-дин Исрафил Туган-тегин б. Мухаммед Чакыр-Тунка-хан со слов своего отца». Приводится еще имя одного эмира, которого автор некоторое время со­провождал.

Упомянутые выше народы, жившие в долине Или, именно народы тухси, ягма и чигиль, по-видимому, были тогда мусульманами, и передовые посты ислама нахо­дились к северу от Или и в местности, прилегающей к Балхашу. Балхаш упоминается под названием Теринг- куль, причем говорится, что у огузов слово теринг вооб­ще употребляется для обозначения обилия чего-либо; вероятно, Балхаш получил такое название как самое большое озеро в этом крае. О впадении Или в Балхаш не говорится. Недалеко от озера был город Ики-угуз ‘Две реки’, получивший такое название от своего местополо­жения между Или и другой рекой, Яфынч, хотя на при­ложенной к труду Махмуда карте Яфынч находится к югу от Или, а Ики-угуз — к северу. В 1253 г. европейский путешественник Рубрук проехал к северу от Или через год Эквиус; возможно, что Рубрук слышал название Ики-угуз и передалал его на латинский лад. Близ города Ики-угуз находился еще городок Камландж. Вероятно, в той же местности надо искать город Кеми-Талас, на границах ислама, помещенный на карте за рекой Или, хотя в другом месте сказано, что этот город был на гра­нице с уйгурами. Дальше к северу протекала река Ямар, вероятно Эмиль, в местности, где теперь город Чугучак; здесь жил народ ябаку, хотя название Ябаку, может быть по случайному совпадению, носила также речка, протекавшая близ Узгенда, на границах Ферганы.

С народом ябаку связано единственное военное пред­приятие мусульман против неверных, о котором раеска-: зывается в сочинении Махмуда Кашгарского, именно победа сорокатысячного войска мусульман под началь­ством Арслан-тегина над 700 000 кафиров под началь­ством Бука-Будражда; в стихах об этом походе говорит­ся о переправе мусульманского войска через Или и через Ямар, т. е. Эмиль. В войне на стороне противников исла­ма принимали участие и басмылы. Махмуд еще мог говорить с одним из участников этого похода, так что он произошел сравнительно незадолго до составления его труда, но все-таки вокруг' этого события успел сло­житься целый цикл легенд. К области легенды отно­сится, конечно, и число кафиров, будто бы принимавших участие в сражении; существование таких многочислен­ных армий в степи по условиям кочевой жизни совер­шенно невозможно. Такие же фантастические цифры мы вообще находим, как известно, в рассказах о войнах с кочевниками, в том числе и о походах Чингиз-хана.

Народ ябаку принадлежал к числу тех народов, ко­торым автор приписывает не чисто турецкое происхож­дение, хотя уверяет, что они, кроме своего языка, знали и турецкий. Сюда относится и народ басмыл, упоминае­мый, как мы видели, в орхонских надписях в качестве населения местности в Восточном Туркестане с городом Бешбалыком, впоследствии занятой уйгурами.

Среди не чисто турецких народностей упоминаются и татары; мы видели, что этим именем, встречающимся уже в орхонских надписях, впоследствии называли себя монголы. Очень вероятно, что монголами были некото­рые другие народы, которых Махмуд называет не чисто турецкими, в том числе и народ ябаку; если так, то мон­голы уже тогда доходили на запад до района, где соседя­ми им с разных сторон были турецкие племена; киргизы, жившие по-прежнему главным образом на верхнем Ени­сее, считались тогда чисто турецкой народностью. Во вся­ком случае, словами Махмуда подтверждается факт вы­теснения турок монголами из Монголии; горы Отюкен, где в эпоху орхонских надписей была главная ставка ту­рецкого хана, теперь находились «в степях татар, недале­ко от страны уйгуров». Последним турецким народом, господствовавшим в Монголии, были, насколько можно судить по китайским источникам, киргизы, победившие в 840 г. уйгуров; вытеснение их из Монголии было связа­но, по-видимому, с усилением в начале X в. монгольско- гон народа китаев, основавшего сильное государство в Северном Китае и давшего этой стране свое имя, хотя это название употребляется теперь, как известно, только монголами, русскими и отчасти мусульманами, но не западными европейцами. Турки принесли с собой с вос­тока встречающееся в орхонских надписях название Таб- гач. При Махмуде уже различали Син и Масин (по-пер­сидски Чин и Мачин) как Северный и Южный Китай, и только за Масином, остававшимся под властью китай­ской национальной династии Сун, сохраняли название Табгач, у Махмуда — Тавгач. Тавгач, или Масин, назы­вали также «верхним Сином»; Син в собственном смыс­ле, или «средний Син», называли Хитай, по имени гос­подствовавшего там народа; «нижним Сином» считалась Кашгария. По-видимому, слово тавгач употреблялось и в другом смысле; китайцам, как и теперь, в Средней Азии приписывались предметы древней культуры, и в этом смысле Махмуд сопоставляет слово тавгач с назва­нием древнеарабского, упоминаемого в Коране народа ад. Махмуд, вероятно ошибочно, связывал с этим послед­ним значением употреблявшийся Караханидами титул тавгач-хан, что будто бы значило «великий и древний царь». Гораздо вероятнее, что будто бы значило «вели­кий и древний царь». Гораздо вероятнее, что этот титул остался от прежнего соседства с Китаем и увлечения ту­рок идеей китайской империи; то же титул приводится на монетах Караханидов и в арабском переводе (малик ас-Син).

Упоминаются и тангуты, завоевавшие около 1020 г. уйгурское владение в Ганьчжоу. Между Сином и Тангу- том помещается город со странным турецким названием Катун-сыны (‘Изображение женщины’ или ‘Могила ца­рицы’) ; это название не объясняется, и ни о какой ста­туе, по которой город получил свое название, не говорит­ся. Рассказывается только о какой-то войне между жи- телямн Катун-еыны и тангутами, кончившейся по-види­мому, Поражением тангутов.

Вообще из многих кратких замечаний Махмуда о том или другом городе видно, что в его распоряжении был не дошедший до нас исторический материал, который пред­ставлял бы для нас большой интерес. Так, упоминается место Сигун-Самур, где был отравлен Богра-хан, но не сказано, о каком Богра-хане идет речь. Упоминается го­родок Инджкенд, принадлежавший «людям Муканна*» и разрушенный, очевидно, при уничтожении еретиков араб­скими войсками. В известных до сих пор источниках о ереси Муканна* (во второй половине VIII в.), о его сою­зе с турками и борьбе с войсками халифа этого геогра­фического названия нет.

Собранный в труде Махмуда Кашгарского лингвисти­ческий материал заключает в себе много образцов ту­рецкой поэзии, народной и искусственной, много куль­турных слов, дающих понятие о жизни турок в XI в., о степени развития их духовной и материальной культуры в то время, когда они уже приняли ислам, но когда влия­ние ислама и особенно Ирана еще не одержало полной победы над турецкими национальными традициями. Ис­пользовать всеь этот материал в настоящих лекциях бы­ло бы невозможно, для этого необходимо самостоятель­ное исследование; но на некоторых сторонах этого мате­риала я постараюсь остановиться в следующих лекциях, после обзора сведений Махмуда об огузах и других за­паднотурецких народностях. Предпослать такой обзор общей оценке культурного состояния турок необходимо потому, что приводимые Махмудом образцы поэзии там, где они могут быть приурочены к определенным местно­стям, касаются почти всего района расселения турок, от Волги до границ Китая, и не всегда можно решить, ка­кие стихотворения относятся к восточной и какие к за­падной части этого района. То же самое относится к культурным словам и к сведениям о различных сторонах культурной жизни, от порядков управления и устройства ханского двора до народных обычаев.

Академик Василий Владимирович Бартольд

Из сборника «Тюрки: Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии». - Алматы, 1993



[1]     Хадйс — предание о поступках и изречениях пророка Мухам­меда. Совокупность хадис, признанных достоверными, составляет сунну.

 

Читайте также: