ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Герард Владимир Николаевич (1839—1903)
Герард Владимир Николаевич (1839—1903)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 20-06-2014 19:35 |
  • Просмотров: 5982

Владимир Николаевич ГерардВ ряду корифеев отечественной адвокатуры ее «первого призыва» почетное место занимает Владимир Николаевич Герард, первокласс­ный криминалист и оратор-художник, ярко сочетавший в себе светс­кость, джентльменство и бойцовскую отвагу. Имя его не забыто поны­не[1], но вспоминается редко[2] и не всегда к месту: в разных изданиях он представлен то «адвокатом Софьи Перовской»[3], то «защитником Веры Засулич»[4], хотя никогда не защищал ни ту ни другую...

Родился Владимир Николаевич 26 сентября 1839 г. в Петербурге, где и прожил всю свою жизнь. А между тем семья его имела итальян­ские корни. Инженер из Италии Gheraldini приехал в Россию еще при Петре I и обрел здесь вторую родину. Со временем потомки ин­женера упростили свою фамилию: Герард[5]. К концу XIX в. эта фами­лия стала уже хорошо известной в России: старший брат Владимира Николаевича Николай Николаевич Герард (1838—1929) был действи­тельным тайным советником, сенатором, в 1905—1908 гг. генерал-гу­бернатором Финляндии, с 1897 г. и до Февральской революции 1917 г. членом Государственного совета. Он изображен среди персонажей ис­торической картины И.Е. Репина «Заседание Государственного сове­та» (1901—1903) и отдельно — на эскизе к этой картине «И.Л. Горемыкин и Н.Н. Герард» (академик живописи ИЗ. Грабарь считал этот этюд «особенно блестящим по технике»[6] из всех этюдов в Треть­яковской галерее).

В 1859 г. В.Н. Герард окончил привилегированное Училище правове­дения в Петербурге, из которого вышел целый ряд знаменитостей пра­ва, политики и культуры (К.П. Победоносцев, В.В. и Д.В. Стасовы, К.К. Ар­сеньев, А.А. Герке, В.И. Танеев, А.С. Зарудный), а также ближайшие друзья всей жизни Герарда поэт А.Н. Апухтин и композитор П.И. Чай­ковский. С Чайковским Владимир Николаевич был особенно дружен, оставил о нем воспоминания[7], а Петр Ильич 10 сентября 1862 г. так на­писал о Герарде: «Я и папаша его любим, как брата»[8].

По окончании училища Герард раз и навсегда избрал для себя по­прище юриста. До 1866 г. он служил чиновником департамента Ми­нистерства юстиции в Царстве Польском, был там членом юридичес­кой комиссии, подготовившей введение Судебных уставов 1864 г. для Польши. С июля 1866 г. он уже выполнял обязанности обер-секрета- ря Сената, а 2 октября того года стал членом Петербургского окруж­ного суда. Был он тогда «красивой наружности молодым человеком, имевшим великолепную, золотистую курчавую шевелюру»[9]. В.Д. Спа- сович вспоминал о нем: перед ним судейская карьера «расстилалась скатертью вплоть до вершин магистратуры, до курульных сенатор­ских кресел и даже до Государственного совета», но Герард «прене­брег этими перспективами» и вступил «в нашу вольную дружину»[10] присяжной адвокатуры. 16 марта 1868 г. он был принят в корпора­цию присяжных поверенных округа Петербургской судебной палаты[11] и оставался в этой корпорации до конца своих дней. Последние два года жизни (1902—1903) Герард был председателем Петербургского (самого авторитетного) совета присяжных поверенных, зал заседаний которого с 1893 г. украшал портрет Владимира Николаевича, напи­санный И.Е. Репиным.

С первых же шагов своей адвокатской деятельности Герард выдви­нулся как криминалист. По авторитетному мнению Н.П. Карабчевско­го, «в уголовных делах он шел наряду с такими корифеями криминали­стики, как Спасович, Языков[12], Урусов»[13]. В одном из первых громких дел этого рода — 14 мая 1873 г. в Петербургском окружном суде с присяж­ными заседателями по делу о лжеприсяге свидетелей при расторжении брака супругов Зыбиных — Владимир Николаевич выступил в необыч­ной для себя роли поверенного гражданской истицы, т. е. поддерживал обвинителя А.Ф. Кони против своего коллеги по корпорации адвокатов А.М. Унковского и выиграл дело: лжесвидетели были признаны винов­ными и приговорены к ссылке в Сибирь[14].

В том же году, 24 ноября, Герард выиграл и другое дело — уже в ка­честве защитника — против Кони как обвинителя: подзащитная Влади­мира Николаевича жена штабс-капитана Н.П. Непенина, обвинявшая­ся в том, что она вместе с муж^м участвовала в убийстве коллежского асессора Чихачева, была оправдана[15]. Большой резонанс вызвал уголов­ный процесс в Петербургской судебной палате осенью 1901 г. по делу о расхищении дворянских опекунских сумм. И здесь Герард добился оп­равдания главного обвиняемого князя А.Д. Львова, который, как выяс­нилось, временно и очень недолго исполнял должность председателя Пе­тербургской дворянской опеки[16].

Но подлинную славу одной из ярчайших звезд российской адвока­туры Герард завоевал своими выступлениями на политических про­цессах. С 1870 по 1890 г. он выступил защитником в 12 политиче­ских делах, включая самые крупные и значимые для своего времени (нечаевцев, «50-ти», «193-х», 1 марта 1881 г., «20-ти»). Уже на процес­се нечаевцев 1 июля — 11 сентября 1871 г., следуя общей договорен­ности между всеми защитниками «о способе ведения дела»[17], Владимир Николаевич, как и В.Д. Спасович, Д.В. Стасов, А.И. Урусов, К.К. Ар­сеньев, сочувственно анализировал идейные побуждения и душевные качества своих подзащитных[18] (пробуждая к ним общественные сим­патии). Не зря присутствовавшие в зале суда агенты III отделения жаловались «наверх», что защитники «облагородили личности подсу­димых»[19]. Здесь же и на процессе по делу народника-пропагандиста Е.С. Семяновского (который, кстати, сам был адвокатом, помощником присяжного поверенного) 26—27 октября 1876 г. Герард разоблачал попытки использовать в интересах обвинения доносы, отягощенные небылицами[20].

На процессе нечаевцев, где еще соблюдались нормы Судебных уста­вов 1864 г., Владимир Николаевич сумел добиться для четырех из шес­ти своих подзащитных минимальных наказаний, а обе женщины были оправданы. В деле же Семяновского вновь созданный орган в лице Осо­бого присутствия Правительствующего сената (ОППС) не внял дово­дам защиты, хотя, как свидетельствовали очевидцы, «речь г. Герарда была проста, ясна, доводы неотразимы»[21]. Семяновский был осужден за распространение нелегальной литературы на 12 лет каторги, отправлен в каторжную тюрьму на р. Кара в Забайкалье и там 1 января 1881 г. по­кончил с собой[22].

На знаменитом процессе «50-ти» в ОППС 21 февраля — 14 марта 1877 г. Герард зарекомендовал себя уже как один из самых авторитет­ных адвокатов. Перед началом процесса, как и в деле нечаевцев, он — вместе с В.Д. Спасовичем, Г.В. Бардовским, А.А. Ольхиным, А.Л. Боро­виковским, К.Ф. Хартулари — принял участие в совещании, которое согласовало с обвиняемыми план защиты. Было решено не признавать на суде наличия революционной организации (так обычно и посту­пали русские революционеры до возникновения партии «Народная воля») и защищать каждого из подсудимых изолированно от его со- процессников[23].

Владимир Николаевич защищал на процессе «50-ти» четырех на- родников-пропагандистов. Двое из них (В.Н. Батюшкова и Н.Ф. Цвиле- нев) были членами Большого общества пропаганды, так называемых «чайковцев», и еще двое (Л.А. Иванов и А.Е. Трубецкой) сотрудничали с другой организацией — так называемых «москвичей». Защитительная речь Герарда, текст которой сохранился в архиве Д.В. Стасова и впер­вые был полностью опубликован в 2004 г.[24], стала на процессе событи­ем. Вскрывая шаткость юридической базы обвинения («в распростра­нении книг противозаконного содержания» с «воззванием к бунту» и «в принадлежности к тайному сообществу»), Герард остро поставил вопрос о самом понятии «распространение». «Чтобы обвинить кого- нибудь в распространении книги с целью произвести бунт, — говорил он, — недостаточно признать, что распространяемая книга взывает к бунту; необходимо еще, чтобы распространитель имел целью возбудить к бунту. Если же, например, книга хотя и содержит в себе возбуждение к бунту, но, вместе с тем, проповедует и разные другие, тоже противо­законные, но менее наказуемые учения, и распространитель имел в виду пропагандировать именно эти учения, а не бунт, вы, несмотря на содержание книги, можете признаагь распространителя виновным только по тем статьям[25], которые преследуют распространение этих именно учений».

По отношению же к своим подзащитным Герард подчеркнул, что «ни при дознании, ни при судебном следствии не было не только дока­зательства, но и намека на то, чтобы Цвиленев (как и Трубецкой. — Н. Т.) дал кому-нибудь какую-нибудь книгу не только противозаконного, но и какого бы то ни было содержания. <...> Если даже верить всем фактам, которые добыло обвинение против Трубецкого, то выходит, что Трубецкой получил книги, но их не распространял. Что же это за преступление?». Что касается Иванова и Батюшковой, то здесь Влади­мир Николаевич, фигурально говоря, развел руками: «У меня нет дан­ных для защиты, но по весьма простой причине: потому что у обвини­теля нет данных для обвинения». Единственную улику против Иванова и Батюшковой в передаче книг, а именно оговор подсудимого А.П. Бе­лявского, от которого сам Белявский потом отказался, Герард опроверг просто и веско: «Значит ли это, что надо верить первому его рассказу? Разве необходимо выбирать между тем и другим, разве он не мог ска­зать неправду в обоих случаях? Ведь правду[26] сказать о каком-нибудь факте можно только одну, неправд — сотни тысяч».

Столь же наглядно Герард обнажил натяжки обвинения его подза­щитных в принадлежности к «тайному сообществу». Показав несосто­ятельность таких признаков «государственного преступления», как «хождение в народ в народных костюмах», «обгцностъ имущества», «сокрытие своего имени при аресте», он буквально высмеял указание прокурора К.Н. Жукова (в доказательство преступной конспирации об­виняемых) на бытующие среди них клички. «В самом деле, — вопрошал Герард, — какие клички обнаружены г. прокурором? Лидию Фигнер зва­ли Лидька, Надежду Субботину — Надька, Кикодзе — Кика, Гамкрелид- зе — Гамка. <...> Наконец, Здановича звали Рыжий, а Кардашева — Мавр. Да посмотрите же, господа, на этих двух соседей по неблагополу­чию: разве можно скрыть их под этими прозвищами?»*

В заключение своей защитительной речи Герард признал «противо­законную» направленность идей народников, но объяснил (и оправды­вал!) ее «безотрадностью» положения народа и «злоупотреблениями» властей. «Дайте лучше развитие тем учреждениям, которые обязаны за­ботиться о народном благосостоянии! — заявил он. — Побольше гласно­сти, побольше правды, побольше забот о развитии народном, побольше общественного контроля! <...> Тогда вам и без уголовного суда легко бу­дет бороться с теми мнениями, которые считают возможным делать ги­гантские скачки в развитии народных учреждений, народной жизни».

В дневнике влиятельного царского министра П.А. Валуева 15 марта 1877 г. (на другой день по окончании процесса «50-ти») появилась раз­драженная запись: «Адвокаты неприличны»[27]. Действительно, принятые в царских судах «приличия» были явно нарушены, когда Герард обратил­ся к судьям с такими словами о подсудимых: «Вы, которые преследуете их, не скажете, что они руководились какими-нибудь своекорыстными побуждениями. Нет! Отчего так спокойно ждут они вашего приговора? Да, что бы ни сказали вы, пред собственною совестью они не виноваты!»

Заседавшие в ОППС сенаторы еще больше П.А. Валуева были раз­дражены «неприличием» адвокатов и, ориентируясь на мнения «вер­хов», вынесли пропагандистам других мнений жесточайшие (словно бунтарям-разбойникам) приговоры: даже ни в чем не уличенным, толь­ко по оговору и предубеждению судей, В.Н. Батюшковой и Л.А. Ивано­ву — 9 лет каторги[28].

До того, как осенью 1887 г. Герарду довелось принять участие в самом крупном за всю историю России политическом процессе «193-х» (по делу о «хождении в народ» 1874 г.), он успел выступить на процессах на- родников-пропагандистов М.Е. Державина и др. 23 апреля[29] и С.И. Сергеева и др. 8—10 июня 1877 г.[30], где защищал главных обвиняемых. Оба этих дела тоже рассматривались в ОППС, но здесь подзащитные Ге­рарда «отделались» сравнительно легкими наказаниями: Державину — 3 месяца тюрьмы, а Сергееву — ссылка «в места, не столь отдаленные».

На процессе «193-х» Владимир Николаевич оказался в столь блис­тательном составе защиты, равного которому Россия не знала ни рань­ше, ни позже. Подсудимых здесь защищал чуть не весь цвет россий­ской адвокатуры: ее «патриарх» Д.В. Стасов и «король» В.Д. Спасович, П.А. Александров, Г.В. Бардовский, Е.И. Утин, А Я. Пассовер, А.Н. Тур­чанинов, М.Ф. Громницкий, А.Л. Боровиновский, ПА. Потехин, Е.И. Кед­рин, В.О. Люстиг, впервые выступавиГий в политическом деле 26-лет­ний Н.П. Карабчевский и другие, всего — 35 адвокатов. Вместе с ними выступал в качестве защитника криминалист с мировым именем, про­фессор уголовного права Петербургского университета Н.С. Таганцев. В такой компании Герард выглядел более чем достойно. Кстати, он имел на процессе 16 подзащитных (среди них — народники Ф.Н. Лер­монтов и С.С. Синегуб, будущий народоволец, а затем монархист Л.А. Тихомиров, знаменитый впоследствии физиолог Н.Е. Введенский). Больше (18 человек) было только у Бардовского[31].

Процесс «193-х» шел в ОППС с 18 октября 1877 по 23 января 1878 г. Поведение защиты на нем было, пожалуй, как никогда смелым и соли­дарным с обвиняемыми. На первом же заседании, для которого суд на­меренно избрал столь тесное помещение, что там, кроме мест для судей, подсудимых и адвокатов, почти ничего не осталось для публики, Спасо­вич от имени всей защиты потребовал перенести заседание в другой зал, где суд мог бы вершить свое дело публично. Герард при этом добавил, что «отсутствие публичности было бы противно достоинству Сената и под­рывало бы веру в его справедливость»[32]. Суд отклонил требование защи­ты. Более того, он придумал (чтоб легче было чинить расправу) разбить подсудимых на 17 групп для раздельного разбирательства дела — вопре­ки тому, что все подсудимые были связаны одним обвинением, а имен­но «участием в противозаконном сообществе».

Защитники дружно поддержали протест обвиняемых против это­го юридического шулерства[33]. Поскольку же суд настоял на своем, за­щита искусно использовала разделение подсудимых против обвине­ния, доказывая, что, если нет нужды в одновременном разбиратель­стве дела о сообществе из 193 подсудимых, стало быть, нет и такого сообщества. «Есть между ними какая-нибудь связь? — говорил о под­судимых Герард. — Право, господа судьи, я думаю, что вряд ли нужно на этом вопросе останавливаться. Полагаю, что вы дали на этот во­прос самый лучший ответ. Когда только началось судебное следствие но этому делу, вы нашли, что связи между этими 193 подсудимы­ми так мало, что возможно было для удобства следствия разделить их на 17 групп, столь друг от друга отдельных, что не нужно было даже объяснять подсудимым одной группы то, что происходило на другой»[34].

В ходе процесса Герард (как, впрочем, и другие адвокаты) не толь­ко разоблачал натяжки обвинения, но и сам обвинял царских юрис­тов в том, что они «с трибуны, с высоко поднятой головой, возводят в идеал гражданской доблести шпионство»[35]. В сцене с допросом подсу­димой Марии Гейштор он даже поставил (по форме очень коррект­но, а по существу издевательски) «первоприсутствующего» сенатора, т. е. председателя суда К.К. Петерса в поучительно глупое положение. Вот эта сцена в записи очевидца.

«Первоприсутствующий. Подсудимая, вы согласны отвечать на воп­росы суда?

Обвиняемая. Да.

Первоприсутствующий. Признаете ли себя виновной?

Обвиняемая. Нет, не признаю. Я должна заявить, что настоящий строй в России мне ненавистен, потому что в нем всем живется очень гадко, не исключая и вас, господа судьи.

Первоприсутствующий. Удалить подсудимую за оказанное неува­жение к суду! (Гейштор уводят.)

Присяжный поверенный Герард. Подсудимая вовсе не желала оскор­блять суд. Напротив, она желала давать свои объяснения суду.

Первоприсутствующий. Она оскорбила суд!

Герард. Вы, вероятно, не изволили расслышать ее объяснения. Она только сказала, что при таком порядке вещей живется в России очень скверно всем, не исключая и вас, господа судьи. Вот ее слова.

Первоприсутствующий. Я не расслышал. Верните подсудимую. (Гей­штор приводят.)»[36]

Деятели «хождения в народ», которых царизм судил на процессе «193-х», были, как известно, мирными пропагандистами. Они сами и, солидарно с ними, адвокаты решительно опровергали попытки обви­нения представить их кровожадными злодеями: обвинительный акт бездоказательно клеймил «готовность многих пропагандистов к совер­шению всяких преступлений», инкриминировал им намерение «пере­резать всех чиновников и зажиточных людей»[37]. Антиправительствен­ный же образ мысли подсудимых Герард и его товарищи по защите оправдывали как естественный протест против всякого насилия, про­извола и бесправия. Осужденные по делу «193^х» навсегда запомнили «блестящие громовые речи против жестокого политического режима нашего», с которыми выступили на процессе Герард, Александров, Бардовский и другие адвокаты[38]. Прокурор В.А. Желеховский объявил даже на суде, что адвокаты подстрекают к незаконным действиям как подсудимых, так и их единомышленников, остающихся пока вне суда[39], на что Герард от имени защиты возразил: напротив, они «силь­ны убеждением, что свято исполнили обязанности защитников и граждан»[40].

Жестокая расправа с народниками-пропагандистами на политичес­ких процессах 1876—1878 гг. (по делу «193-х» 28 человек были осужде­ны на каторгу от 3,5 до 10 лет, а 80 оправданных судом Александр II по­велел отправить в административную ссылку[41]) — этот «белый» террор озлобил народников и ускорил их поворот к «красному» террору. На сле­дующий же день после окончания процесса «193-х», 24 января 1878 г., Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепо- ва, ранив его. За первым терактом народников последовали другие:

С.М. Кравчинский заколол шефа жандармов Н.В. Мезенцова, Г.Д. Гольденберг застрелил харьковского генерал-губернатора кн. Д.Н. Кропотки­на, А.К. Соловьев выпустил пять пуль в самого императора Александра II (все — мимо). Власть, со своей стороны, военизировала судебно-кара­тельную систему и стала вешать народников десятками, причем не толь­ко террористов[42]. Противоборство «белого» и «красного» террора с 1877 до 1881 г. нарастало, пока не привело к цареубийству...

С 26 по 30 марта 1881 г. в ОППС слушалось дело об убийстве 1 мар­та самодержца Всея Руси Александра II по приговору революционной партии «Народная воля». То был самый громкий в мире судебный про­цесс XIX в. После 21 января 1793 г., когда французский Конвент отпра­вил на эшафот короля Людовика XVI, мир не знал другого судебного дела, которое так взбудоражило бы народы[43]. Положение защиты здесь было особенно трудным, поскольку беспрецедентное обвинение (убий­ство монарха!), избыток доказательств, включая признания обвиняе­мых, предвзятость суда и враждебность избранной публики не оставля­ли защитникам, казалось бы, никаких надежд на состязательность судопроизводства. Адвокаты (В.Н. Герард, А.М. Унковский, Е.И. Кедрин, А.А. Герке и К.Ф. Хартулари), естественно, сознавали и осуждали «ужас преступления» 1 марта. Но все пятеро нашли в себе мужество осудить и разгул полицейских репрессий, который, по их мнению, лишь восста­навливает против властей все больше и больше разных, «честных и даже благоразумных» людей[44].

Самой смелой из речей защиты по делу 1 марта была речь Герарда, которую, кстати, председатель суда ЭЛ. Фукс семь раз прерывал, требуя не говорить то одного, то другого[45]. Герард с большей прямотой, чем дру­гие защитники, обличал чрезмерную жестокость и подчеркивал тщет­ность («практическую непригодность») карательных мер против оппо­зиции. Владимир Николаевич выразил глубокое уважение к личности подзащитного Николая Кибальчича[46], показал, как произвол властей (арест, почти три года тюрьмы, суд и приговор по вздорному обвине­нию еще... к одному месяцу тюремного заключения) вынудил его «ре­шиться на борьбу с правительством». Отметив «выходящие из ряда» дарования Кибальчича, Герард пытался привлечь внимание суда к его работе над проектом первого в мире летательного аппарата с реактив­ным двигателем («Вот с каким человеком вы имеете дело!»)[47].

Много лет спустя, уже незадолго до смерти, Герард рассказал при­сяжному поверенному В.В. Беренштаму о своем последнем свидании с Кибальчичем. «Меня пустили тогда к нему в утро смертной казни... Я пришел в 5 часов, когда рассветало. Попрощаться... Он знал, что уже все кончено. Большими шагами ходил по камере. Был бледен и взвол­нован. Сдерживался... Мне хотелось облегчить ему страдания. И я начал говорить о том, что в городе носятся упорные слухи о помиловании их всех. Он сжал мою руку и засмеялся.

—Это легенда о черном покрывале, бросьте ее. Я знаю, что сего­дня меня казнят. Умру спокойно. Но знаете что? Я все время ломаю голову, как бы мне найти одну философскую формулу... Хочу найти такую формулу, которая убедила бы меня, что жить не стоит. И как ни ломаю голову, не могу себя убедить! Жить так хочется! Жизнь так хороша! И все-таки надо умирать... А что мой воздушный корабль? В сохранности?

—Да, да, конечно, он не пропадет... — успокаивал я его, едва сдер­живая слезы... Больше не было сил, поторопился уйти»[48].

Здесь уместно вспомнить отзыв одного из генералов того времени. «Что бы там ни было, что бы они ни совершили, но таких людей нельзя вешать, — говорил о Желябове и Кибальчиче этот «сослуживец и приятель самого Тотлебена»[49]. — А Кибальчича я бы засадил крепко- накрепко до конца его дней, но при этом предоставил бы ему полную возможность работать над своими техническими изобретениями»[50].

В.Н. Герард, без сомнения, согласился бы с таким приговором.

После дела 1 марта 1881 г. все политические процессы в России до революции 1905 г. вершились уже в закрытом порядке. Так прошел 9—15 февраля 1882 г. в ОППС и процесс «20-ти» — самый предста­вительный из всех судебных процессов «Народной воли» (суду были преданы 11 членов и 9 агентов, т. е. кандидатов в члены, Исполнитель­ного комитета партии). Главный обвиняемый по этому делу АД. Ми­хайлов отметил в те дни «небывалое стеснение защиты»[51]. Но и здесь, судя по отрывочным данным, защитники держались и юридически и политически достойно. Органы российской политической эмиграции со ссылками на «сведения, добытые корреспондентами иностранных газет», сообщали, что присяжные поверенные В Д. Спасович, В.Н. Ге­рард и П.А. Александров произнесли на процессе «20-ти» речи, «пре­восходящие смелостью говоренные на предшествовавших процес­сах»[52]. Отнюдь не оправдывая переход народников от пропаганды к «красному» террору, защитники толковали его как вынужденный от­вет на «белый» террор правительства и предостерегали «верхи» от зло­употреблений смертными приговорами по политическим делам, ибо, мол, «кровь смывается кровью»[53].

Отстаивая свои процессуальные права, адвокаты на суде по делу «20-ти» выиграли схватку с первоприсутствующим ПА. Дейером, ко­торый запретил им встречаться с их подзащитными во время судеб­ного разбирательства. Свой запрет Дейер мотивировал так: «До меня дошел слух, что присяжные поверенные при свиданиях с подсудимы­ми сообщают им о том, что происходит на суде в их отсутствие. На­ходя подобные действия неблаговидными, я для сохранения чести со­словия присяжных поверенных и притом стоя на законной почве, сделал указанное распоряжение». Дейер еще не окончил монолог, ког­да поднялся Герард. «Я, господин первоприсутствующий, всю жизнь свою забочусь о сохранении чести нашего сословия, — заявил он. — Она мне, конечно, гораздо ближе, чем вам. Поэтому я и позволю себе сказать несколько слов. Меня крайне удивляет, прежде всего, каким образом до первоприсутствующего могли дойти слухи о том, что го­ворят присяжные поверенные с подсудимыми. Ведь свидания эти происходят наедине...»[54] Дейер стал в тупик и вынужден был отменить свое распоряжение.

Вероятнее всего, именно эту сцену имел в виду А.Н. Турчанинов (тоже выступавший защитником на процессе «20-ти»), когда он вспо­минал после смерти Герарда «о защитах его при закрытых дверях»: «Живо я помню, что после одной из таких защит мы, сотрудники его в этом деле, ждали его в нашей комнате и приветствовали его долги­ми и неудержимыми рукоплесканиями. Думаю, что этой оценке вы можете придать истинное ее значение»[55].

После процесса «20-ти» в разбирательстве столь же крупных поли­тических дел («17-ти», «14-ти», 1 марта 1887 г., «21-го») Герард боль­ше не участвовал. В 1887 г. его избрал себе защитником главный об­виняемый по делу «21-го» знаменитый Герман Лопатин, но Владимир Николаевич был тогда в отъезде из Петербурга и не мог выступить на этом процессе[56]. Выступил же он в качестве защитника еще на трех, кроме уже названных, политических процессах.

25—29 ноября 1881 г. в Петербургской судебной палате при за­крытых дверях шел необычный политический процесс. Палата судила старшего техника при петербургском градоначальнике генерал-май­ора К.И. Мравинского и двух его помощников (полицейского приста­ва П.П. Теглева и начальника канцелярии градоначальства В.В. Фурсо­ва) «за бездействие власти». Процесс вызвал тогда большой интерес и по необычной квалификации обвинения, и по генеральскому чину главного обвиняемого, хотя Мравинский был лишь «рядовым» гене­ралом и только многие лета спустя вошел в историю как отец опер­ной примадонны Е.К. Мравиной (1864—1914) и дед народного арти­ста СССР, лауреата Ленинской премии дирижера Е.А. Мравинского (1903—1988)[57].

Обвинителем по делу Мравинского выступил Н.В. Муравьев, толь­ко что отметивший свое служебное восхождение пятью виселицами по делу 1 марта 1881 г. Защищали: Мравинского — В.Д. Спасович, Теглева — Герард, Фурсова — АЛ. Пассовер. Обвиняемым инкрими­нировался тот факт, что во время технического осмотра 28 февраля 1881 г. сырной лавки Кобозевых на Малой Садовой улице Петербур­га они не обнаружили в ней народовольческого подкопа под улицу с целью цареубийства. Адвокаты построили всю защиту на доказатель­стве непреложного тезиса: Мравинский и его помощники действо­вали законно. В их компетенцию входил осмотр, причем только тех­нический, а не обыск. Судебная палата тем не менее признала всех подсудимых виновными, но кассационный департамент Сената поста­новил обвинительный приговор по отношению к подзащитному Ге­рарда Теглеву отменить[58].

13—18 октября 1887 г. Петербургский военно-окружной суд рас­сматривал дело «18-ти» — об участниках военно-революционных кружков (Н.Н. Шелгунов[59] и др.). Здесь Герард и его товарищи по защи­те смогли вывести обвиняемых из-под ст. 250, чреватой смертными приговорами. Они доказали, что их подзащитные могут быть обгп шле­мы не в «составлении тайного общества с целью ниспровержения су­ществующего строя» (ст. 250), как добивалось того обвинение, а лишь в попытке составить «сообщество, имеющее целью противодействие распоряжениям правительства» (ст. 318)[60]. В результате 17 из 18 обви­няемых были всего лишь разжалованы из младших офицеров в солда­ты с правом повторной выслуги, а подзащитному Герарда гардемарину А.О. Доливо-Добровольскому вменено в наказание предварительное заключение[61].

К сожалению, нет данных о поведении защиты на политическом процессе в ОППС 30 октября 1890 г. по делу Софьи Гинзбург и четы­рех ее товарищей — последнем из тех политических дел, где выступал Герард. Сама Гинзбург просила ОППС назначить ей защитником «кого-либо из следующих лиц: Андреевского, Карабчевского, Герар­да»[62]. Суд назначил С.А. Андреевского. Герард же защищал поручика П.Г. Душевского, который «отделался» самым легким из всех подсуди­мых наказанием: 3-месячным арестом на гауптвахте[63].

Друзья, коллеги, современники Герарда высоко ценили его «граж­данское мужество» как адвоката. «В этом отношении, — считал А. М. Унковский, — Герард выше всех адвокатов, исключая разве по­койного Александрова»[64]. Дж. Кеннан (автор всемирно известной кни­ги «Сибирь и ссылка») тоже называл Герарда «одним из самых смелых защитников»[65], а К.К. Арсеньев сказал о нем так: «борец по природе»[66]. Не зря корифей «молодой адвокатуры» начала XX в. О.О. Грузенберг в 1916 г. ставил в пример своим коллегам мужество В.Д. Спасовича, А. Н. Герарда, П.А. Потехина на процессе «193-х», воскликнув при этом: «И какими кроткими в сравнении с ними кажемся мы, протес­танты 900-х годов!»[67]

Подзащитные Герарда, деятели освободительного движения в Рос­сии народнической поры, отзывались о нем с уважением и благодарно­стью. Об этом свидетельствовали упомянутые ранее С.Л. Чудновский и Н.А. Чарушин, а также С.С. Синегуб и В.Н. Фигнер[68]. Герард, со своей стороны, демонстрировал уважительное отношение к этим борцам. Так, он вместе с Г.В. Бардовским и А.Л. Боровиковским был шафером на свадьбе народников Н.А. Чарушина и А.Д. Кувшинской, осужденных на каторгу по делу «193-х»[69], а 5 апреля 1878 г. принял участие в анти­правительственной панихиде по случаю гибели (от жандармской пули) народника Г.П. Сидорацкого, где еще один народник Н.К. Лопатин (двоюродный брат Германа Лопатина) призывал «расправляться с при­теснителями нашими» по примеру Веры Засулич[70]. III отделение при­знало Герарда политически неблагонадежным. Служивший там с разведывательной целью народник Н.В. Клеточников записал в одной из своих конспиративных «тетрадей»: «Следят за присяжным поверен­ным Герардом»[71].

Уличить Владимира Николаевича в каких-либо «крамольных» дея­ниях жандармы не смогли, но иные примеры его общественной актив­ности распаляли их подозрения. Осенью 1877 г. Герард оказался в чис­ле основателей газеты «Северный вестник», настолько политически «вредной», что уже 6 апреля 1878 г. царизм закрыл ее[72]. В 1882 г. Герард вместе с четырьмя другими членами Петербургского совета присяж­ных поверенных предложил направить в Париж телеграмму соболез­нования по случаю смерти лидера французских республиканцев Леона Гамбетты[73], а в 1898 г. принял участие в основании либерального юри­дического и политического еженедельника «Право», состав пайщиков которого «украшали все светила петербургской адвокатуры — Герард, Люстиг, Карабчевский, Пассовер, Потехин»[74].

Впрочем, общественная активность Герарда не всегда была связана с политикой. Так, он долгое время был председателем Общества защи­ты детей от жестокого обращения, заботился о нуждающихся студен­тах. В справке по Министерству юстиции от 24 февраля 1875 г. сооб­щалось: «Некоторые из адвокатов <...>, несмотря на обширные свои занятия, находят, однако, время принимать у себя учащуюся молодежь, помогают ей советами и даже деньгами, платят за право слушания лек­ций. К числу таких «гуманных», по выражению студентов, присяжных поверенных причисляют гг. Утина, Спасовича, Герарда, Люстига, Поте- хина, Ольхина и Павлинова»[75]. Вообще, по воспоминаниям Н.П. Караб­чевского, Герард «отличался полной доступностью и изумительной обя­зательностью. Если только он бывал дома, он был всем доступен: часов приема у него не полагалось, он был всегда в распоряжении многочис­ленных посетителей, звонивших у его дверей. И, надо правду сказать, звонили недаром»[76].

Современники (особенно коллеги Герарда) расточали ему хвалу с редким единодушием[77]. «Вас хвалят повсеместно, что вы ревнитель че­сти нашей сословной, готовы всегда за честь эту бороться, — обращал­ся к нему В.Д. Спасович на собрании адвокатов 16 марта 1893 г. — Право бороться за честь сословия принадлежит только тому, кто сам в себе беспорочно честен»[78]. А вот как вспоминал о Герарде В.О. Люстиг: «Обаяние личности защитника, нравственная чистота и благород­ство которого ясно виделись не только в его словах, но и в голосе, в каждом жесте и во всей его фигуре, служило на пользу подсудимого: возникало убеждение, что раз такой человек, как В.Н. Герард, заступа­ется за него, значит, он или совсем не виноват, или же совершил пре­ступление при таких тяжелых условиях, что судьям приходится при­знать в нем не отщепенца и врага, а ближнего, перед которым и они, вместе с остальным обществом, в известной степени виноваты»[79]. Лю- стигу вторил К.К. Арсеньев: «Чтобы убеждать других, Герарду нужно было самому быть убежденным. Уже поэтому он не мог быть защит­ником дурного дела»[80].

Такие разные люди, как адвокат Н.П. Карабчевский и революцио­нер-народник С.С. Синегуб, вспоминая о Герарде, подчеркивали, что он был «рыцарски корректен»[81], «чистокровный джентльмен»[82]. Лучше всех сказал об этом на адвокатском обеде в честь Герарда «король ад­вокатуры» Спасович: «Вы человек светский, из всех знакомых мне со­братьев ваших самый изящный, наиболее ровный в этом изяществе.

Если я указываю на эти качества, то разумею их в самом лучшем смыс­ле и значении, — не только внешность, не одни хорошие манеры, но само существо вашей натуры, ее благородство, то, что в прежние века называлось рыцарственностью. Вы представляете собой образец типа, который французы называют неподражаемым словом «galant homme»[83].

Сам Владимир Николаевич в ответ на славословия коллег к 25-ле­тию его адвокатской деятельности объяснил: «Секрет моего успеха очень прост. Я всегда относился строго к выбору дел, брал исключитель­но дела, которые я должен был выиграть, или, по крайней мере, такие, за которые не краснел бы, если бы и проиграл»[84].

Другим «секретом успеха» Герарда как адвоката было конечно же его мастерство слова, «красивая живая речь»[85]. «Он был виртуозом деклама­ции, — вспоминал о нем К.К. Арсеньев, — превосходно читал и стихи, и прозу. Привычка владеть словом как орудием искусства сослужила ему большую службу в его судебных речах»[86].

Любовь к «орудиям искусства», артистизм натуры вообще были свойственны Герарду: он тонко понимал музыку и живопись, со вкусом одевался (может быть, даже уделяя этому слишком много внимания), в совершенстве владел пластикой жеста. И.Е. Репин так писал В.В. Ста­сову о своей работе над портретом Герарда: «Он как артист, актер и чтец, с эффектом выступавший на сцене, был очень грациозен, прекрас­но понимал ритм движений, а потому сразу принял такую позу, что любо-дорого. И я с места в карьер взялся за холст и ничего не менял, ничего не искал — так мне нравилась его натура»[87].

Выразительный портрет Герарда запечатлен в популярном словаре- альбоме П.К. Мартьянова:

Артист-любитель и присяжный адвокат,

Иль адвокат-любитель и артист присяжный,

Дерзал и так и сяк, талантами богат, —

И выходил, как победитель, авантажно[88].

Владимир Николаевич Герард умер в Петербурге 7 декабря 1903 г. на 65-м году жизни. Петербургский совет присяжных поверенных по­становил «ввиду особой чести для сословия принять его похороны на средства адвокатской корпорации»[89]. Провожал Герарда в последний путь «весь Петербург»[90]. Газеты и журналы печатали прочувствованные некрологи за подписями К.К. Арсеньева, Н.П. Карабчевского, В.О. Лю­стига, Г.А. Джаншиева, А.Н. Турчанинова. Великолепный портрет Ге­рарда, написанный Репиным в 1893 г. по заказу Петербургского со­вета присяжных поверенных, украшал зал заседаний Совета до 1917 г.[91], после чего поступил в Русский музей. «В смерти он боялся только заб­вения, — вспоминал о Герарде Карабчевский. — Он может быть по­коен. Такая смерть его не постигла. В памяти людей он жив»[92].

Н.А. Троицкий

Из книги «Корифеи российской адвокатуры»



[1]  См. о нем: Русские судебные ораторы в известных уголовных процессах XIX в. Тула, 1997 (ук.); Троицкий И.А. Адвокатура в России и политические процессы 1866—1904 гг. Тула, 2000 (ук.).

[2]  В книге В.И. Смолярчука «Гиганты и чародеи слова» (М., 1984), где даны биографичес­кие очерки о семи адвокатах старой России, В.Н. Герард только упомянут (С. 15).

[3]  Шелагинов В. К. Защита поручена Ульянову. М., 1977. С. 51.

[4]  Воспоминания о П.И. Чайковском. 4-е изд. Л., 1980. С. 366.

[5] См.: Костомаров Д.П. В ряду поколений // Новый мир. 2000. № 7. С. 144. Дмитрий Павлович Костомаров (род. в 1929 г.) — математик, член-корр. РАН, дальний родственник

В.Н. и Н.Н. Герардов.

[6]  Грабарь Игорь. Репин. Монография в 2 т. М., 1964. Т. 2. С. 288.

[7] См.: Герард В.И. Чайковский в Училище правоведения // Воспоминания о П.И. Чай­ковском. Д., 1980.

[8]  Чайковский П.И. Полн. собр. соч. М., 1959. Т. 5. С. 74.

[9]  Спасович В.А Застольные речи (1873—1901). Лейпциг, 1903. С. 96.

[10] Там же. С. 96—97.

[11] Cmj Список присяжных поверенных при Санкт-Петербургской судебной палате и их помощников к 1 марта 1890 г. СПб., 1890. С. 6.

[12] Языков Александр Иванович (1841—1886) — адвокат (присяжный поверенный Петербургского судебного округа) и поэт. См. его некролог: Журнал гражданского и уголов­ного права. 1886. № 10.

[13] Карабчевский Н.П. Около правосудия. 2-е изд. СПб., 1908. С. 163.

[14] См. об этом деле: Судебный вестник. 1873. № 102—104; Кони А.Ф. Собр. соч.: В 8 т. М., 1967. Т. 3. С. 76—90, 493—494.

[15] Об этом деле см.: Судебные ведомости. 1874. № 47—56; Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 3. С. 279—306, 503.

[16] См.: Никитин Н.В. Преступный мир и его защитники. Рассказы о самых громких уго­ловных процессах в России конца XIX — начала XX в. М., 1996. С. 454—459.

[17] РГБ РО. Ф. 311. П. 12. Д 6. Л. 1 (воспоминания К.К. Арсеньева).

[18] Герард защищал тогда четырех обвиняемых из 2-й группы (Д.Г. Коведяева, Э.В. Лау, Н.М. Пирамидова, В.К. Попова) и двоих (Л.Е. Воронцову и Е.Н. Лихутину) из 3-й.

[19] Нечаев и нечаевцы. Сборник материалов. М.; А., 1931. С. 169.

[20] См о деле Е.С. Семяновского: Что делается на родине? // Вперед! 1877. № 5. С. 8 —21.

[21] Там же. С. 20.

[22] Подробно cmj Богданов С.П. Помощник присяжного поверенного Е.С. Семяновский — один из первых карийцев // Былое. 1906. №11.

[23] См: Джабадари И.С. Процесс «50-ти» // Былое. 1907. № 10. С. 188—189.

[24] «Побольше гласности, побольше правды!» Речь присяжного поверенного В.Н. Герарда на процессе «50-ти» (публ. Н.А. Троицкого // Исторический архив. 2000. № 4.

[25] То есть, как поясняет далее Герард, не по ст. 251 Уложения о наказаниях («бунт про­тив власти верховной»), а по ст. 274 («противодействие властям») или даже 1035 («неува­жение к законам») с большой разницей в наказаниях — соответственно от 10 лет каторги до... ареста на 4 дня.

[26] Здесь и далее подчеркнутые в тексте речи выделены курсивом.

[27] Валуев П.А. Дневник 1877—1884 гг. Пг., 1919. С. 8.

[28] См.: Государственные преступления в России в XIX в. СПб., 1906. Т. 2. С. 326.

[29] См. протоколы дознания, следствия и суда: ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д 125. Михаил Егоро­вич Державин (1850—?) — внук поэта Г.Р. Державина.

[30] См. протоколы дознания, следствия и суда: ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д. 197.

—  См. список защитников по делу «193-х» с их подзащитными: ГАРФ. Ф. 112. On. 1. л 402. Л. 66—70; Д. 738. Л. 122—123.

[32] Революционеры 1870-х годов. Воспоминания участников народнического движения в Петербурге. Л., 1986. С. 250.

[33] См.: Стенографический отчет по делу о революционной пропаганде в империи. Засе­дания Особого присутствия Правительствующего сената. СПб., 1878. Т. 1. С. 18—19.

[34] ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д. 797. Л. 33 об.

[35] Там же. Д 798. Л. 98—99.

[36] Государственные преступления в России в XIX веке. Ростов н/Д, 1906. Т. 3. С. 256.

[37] Государственные преступления в России в XIX веке. Ростов н/Д., 1906. Т. 3. С. 9—10,

104.

[38] См.: Чудновский С. А. Из давних лет. М., 1934. С. 154; Чарушин Н.А. О далеком прошлом 2-е изд. М., 1973. С. 263.

[39] См.: ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д 792. Л. 102—103.

[40] Там же. Л. 103.

[41] См.: Аевин Ш.М. Финал процесса «193-х» // Красный архив. 1928. Т. 5.

[42] Подробно об этом см.: Троицкий Н.А. Безумство храбрых. М., 1978. Гл. Ill—IV.

[43] См. об откликах в мире на судебный процесс по делу 1 марта 1881 г. в изд.: 1 марта

1881 г. М., 1933.                                                                ^

[44] Дело 1 марта 1881 г. Процесс Желябова, Перовской и др. Правительственный отчет. СПб., 1906. С. 299, 313, 325—326, 331—332.

[45] См. там же. С. 320—329.

[46] Другие адвокаты защищали: Кедрин — Софью Перовскую, Герке — Геею Гельфман, Хартулари — Тимофея Михайлова, Унковский — Николая Рысакова. Главный обвиняемый Андрей Желябов отказался от защиты.

*  Дело 1 марта 1881 г. С. 329.

[48] Беренштам В.В. В огне защиты. Из впечатлений политического защитника. 2-е изд. СПб., 1912. С. 57—58. Его гениальный проект сохранился в архиве, откуда он был извлечен лишь в 1917 г. В XX в. идеи Кибальчича стали важным элементом космонавтики, а его име­нем назван кратер на обратной стороне Луны.

1   Граф Эдуард Иванович Тотлебен (1818—1884) был тогда виленским, ковенским и гродненским генерал-губернатором.

[50] Иванов С.А. Из воспоминаний о 1881 г. // Былое. 1906. № 4. С. 237.

[51] Письма народовольца А.Д. Михайлова- М., 1933. С. 262.

[52] Вольное слово. 1882. № 29. С. 4. О том же: Общее дело. 1882. № 47. С. 14. Герард на процессе «20-ти» защищал народовольца Ф.О. Люстига, который был родным братом выда­ющегося адвоката В.О. Люстига (1843—1915).

[53] РГИА. Ф. 1410. On. 1. Д 373. А. 13—14.

[54] Процесс 20-ти народовольцев в 1882 г. Ростов н/Д., 1906. С. 75, 79.

[55] Турчанинов А.Н. Слово в память В.Н. Герарда // Право. 1903. № 52. С. 2965.

[56] См.: РГВИА. Ф. 1351. Оп. 4. А 298. Т. 2. Ч. 1. Л. 102.

[57] От второго брака жены К.И. Мравинского АЛ- Масалиной с другим генералом М.А. Домонтовичем родилась член ЦК РКП(б) и СНК РСФСР А.М. Коллонтай (см: Григорь­ева А. П. Е.К. Мравина. Материалы к биографии. М., 1970. С. 7).

[58] Подробно о деле К.И. Мравинского см.: Спасович Б.Д. Семь судебных речей по уголов­ным делам (1877—1887). Берлин, 1900. С. 24—85.

[59] Шелгунов Николай Николаевич (род. в 1864 г.) — гардемарин, сын выдающегося публициста Н.В. Шелгунова. Убит 29 января 1909 г. собственной 15-летней (психически больной) дочерью.

[60] РГИА. Ф. 1405. Оп. 87. Д 10319. Л. 481—481 об.

[61] См.: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 201. Обзор важнейших жандармских дознаний за 1887 г. Прил. 3. С. 165—166. А.О. Доливо-Добровольский (1866—1932) — родной брат замечатель­ного электротехника М.О. Доливо-Добровольского (1861—1919).

[62] ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д 643. Л. 48.

[63] См. там же. Л. 211—212.

[64] Письма А .М. Унковского к ГА. Джаншиеву // Голос минувшего. 1914. N9 11. С. 248.

[65] Кеннан &ж. Жизнь политических арестантов в русских тюрьмах. СПб., 1906.

С. 22—23.

[66] Арсеньев К.К. В.Н. Герард // Право. 1903. № 51. С. 2889.

[67] Грузенберг 0.0. Очерки и речи. Нью-Йорк, 1944. С. 86.

[68] См.: Синегуб С.С. Записки чайковца. М.; Л., 1929. С. 202; Фигнер В.Н. Поли. собр. соч. М., 1929. Т. 5. С. 195.

[69] См.: Чарушин Н.А. Указ. соч. С. 268.

[70] См.: ГАРФ. ф. 109. 3 эксп. 1878. Д. 68. Ч. 1.Л. 111, 115.

[71] Архив «Земли и воли» и «Народной воли». М., 1932. С. 222.

[72] См.: М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке. СПб., 1913. Т. 5. С. 326.

[73] См.: История русской адвокатуры. М., 1914. Т. 1. С. 300—305.

[74] Гессен И.В. В двух веках. Жизненный отчет. Берлин, 1937. С. 148.

[75] РГИА. Ф. 1405. Оп. 539. Д. 94. Л. 2 об. (все фамилии в документе подчеркнуты). Павли­нов Николай Михайлович — присяжный поверенный с 1869 г.

[76] Карабчевский Н.П. Около правосудия. С. 164.

[77] Пожалуй, единственное исключение составляет зубоскальство фельетониста В.О. Мих- невича в его словаре «Наши знакомые» (СПб., 1884. С. 54) о том, что Герард будто бы «спо­собен распинаться и за деву Орлеанскую и за мать Митрофанию» (игуменью Серпуховско­го монастыря, осужденную в 1874 г. за мошенничество) с оговоркой, что он ни ту ни другую не защищал.

[78] Спасович В А Застольные речи. С. 97.

[79] Аюстиг В.О. Памяти В.Н. Герарда // Право. 1903. № 51. С. 2892.

[80] Арсеньев К.К. В.Н. Герард. С. 2890.

[81] Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 163.

[82] Синегуб С.С. Указ. соч. С. 202.

[83] Спасович В.Д. Застольные речи. С. 97.

[84] Ажаншисв ГЛ. Эпоха великих реформ. СПб., 1905. С. 831.

[85] Кони А.Ф. Собр. соч.: В 8 т. Т. 4 С. 130; Т. 5. С. 175.

[86] Арсеньев К.К. В.Н. Герард. С. 2890 (здесь же Арсеньев отметил, что голос Герарда был «звонкий, чистый»). По воспоминаниям А.В. Жиркевича, муза А.Н. Апухтина «популярнос­тью своей много обязана В.Н. Герарду, который, будучи талантливым чтецом, участвуя в литературных вечерах, постоянно выбирал апухтинские стихотворения» (Жирксвич А.В. Поэт милостью Божией // Исторический вестник. 1906. N° 11. С. 497).

[87] Репин И.Е. Избр. письма: В 2 т. М., 1969. Т. 2. С. 266—267.

[88] См.: Мартьянов П.К. Цвет нашей интеллигенции. Словарь-альбом русских деятелей XIX в. 3-е изд. СПб., 1893. С. 73.

[89] Хроника // Право. 1903. N° 51. С. 2916.

1   Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 164.

[91] Зал Совета с репинским портретом В.Н. Герарда сфотографирован в khj История рус­ской адвокатуры. М., 1916. Т. 3. С. 248—249.

[92] Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 165.

Читайте также: