ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Спасович Владимир Данилович (1829-1906)
Спасович Владимир Данилович (1829-1906)
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 22-02-2014 18:38 |
  • Просмотров: 15054

Спасович Владимир ДаниловичЕсли Д.В. Стасов воспринимался в России как патриарх и совесть адвокатской корпорации, то «королем адвокатуры», «величайшим русским адвокатом» современники единодушно признавали В.Д. Спасовича[1]. «Талант из ряда вон, сила»[2], — отзывался о нем Ф.М. Достоев­ский, который адвокатов терпеть не мог. Ученый «с неограниченным кругозором»[3], криминалист и литературовед, историк и философ, док­тор прав, автор первого в России учебника по уголовному праву, про­фессор Петербургского университета, Спасович, вступив в адвокатуру, занял в ней первое, «королевское» место и до конца своих дней не уступил его никому. «Как Иисус Навин остановил солнце, так вы ос­тановили номер первый!»[4] — с такими словами обратился к Спасовичу на его юбилее 31 мая 1891 г. корифей отечественной адвокатуры С.А. Андреевский.

Удивительно, что о Спасовиче (как, впрочем, и о Д.В. Стасове) до сих пор нет ни одной монографии, кроме довольно поверхностной брошю­ры Е.А. Скрипилева, хотя в отдельных статьях время от времени обо­зреваются важнейшие вехи его жизненного и творческого пути[5].     

Владимир Данилович Спасович родился 16 января 1829 г. в городе Речица Минской губернии. Отец его, Даниил Осипович, поляк по наци­ональности, служил уездным врачом в Речице (с 1832 г. стал инспекто­ром Минской врачебной управы). Мать, Феофила Михайловна Крейц, немка, была дальней родственницей героя Отечественной войны 1812 г. генерала барона К.А. Крейца, в доме которого воспитывалась, получила отличное образование, свободно владела немецким и французским язы­ками. И Даниил Осипович, и Феофила Михайловна дожили до преклон­ных лет: он — до 84, она — до 80.

Очень способный и хорошо подготовленный матерью, Володя Спа­сович поступил сразу в 4-й класс Минской гимназии, все годы оставал­ся в ней первым учеником и в 1845 г. окончил ее с золотой медалью. Осенью того же года он блестяще сдал вступительные экзамены на юридический факультет Петербургского университета.

В студенческие годы Спасович увлекался историей, философией, литературой. Что же касается права, то университетские педагоги-правоведы тех лет Я.И. Баршев, П.Д. Калмыков и, особенно, декан юридического факультета, профессор К.А. Неволин — автор «Энциклопедии законоведения» в 2 томах и 3-томной «Истории российских гражданских законов» — были слабы: писали и говорили много, но плохо, и увлечь студентов не могли. «Историю...» Неволина Спасович оценил так: «Для юриста-практика она дает нисколько не больше того материала, который содержится в Полном собрании законов. Для юриста-теоретика или историка она не более как справочная книга <...>, памятник египетского труда»[6] без глубокого анализа и широких обобщений. Что же касается неволинской «Энциклопедии», то Лев Толстой, изучавший ее в Казанском университете, заключил: «Кто-то из нас двоих должен быть очень глуп: или Неволин, автор энциклопе­дии права, которую я изучал, или я, лишенный способности понять всю мудрость этой науки»[7].

В 1849 г. Спасович окончил университет со степенью кандидата прав, поступил на службу в канцелярию Министерства юстиции и в 1851 г. защитил диссертацию на звание магистра международного права. Диссертация называлась «О правах нейтрального флага и нейтрального гру­за» и доставила Спасовичу европейскую известность. Отдельные ее положения закреплены в актах Парижского конгресса 1856 г. как меж­дународные законы[8].

На молодого юриста обратил внимание К.Д. Кавелин — уже в то время авторитетный ученый (историк, философ) и публицист, один из столпов российского либерализма. При его содействии Спасович на­чал читать лекции по гражданскому нраву в Петербургском универ­ситете, а с 1857 г., когда там освободилась вакансия профессора, он стал — в 28 лет — профессором и возглавил, по рекомендации Каве­лина, кафедру уголовного права. Много лет спустя Спасович вспоми­нал о Кавелине: «Для меня Константин Дмитриевич был всегда люби­мый и глубоко уважаемый учитель»[9].

Итак, перед Спасовичем открылись благодатные возможности для научно-педагогической карьеры. Его лекции по уголовному нраву име­ли огромный успех («Слушатели во множестве стекались в аудиторию, чтобы послушать даровитого лектора и профессора»[10]) и оставили у студентов Петербургского университета «неизгладимо благотворные воспоминания»[11]. Молодой профессор сразу стал одним из «любимцев всего студенчества» наряду с такими корифеями, как тот же Кавелин, Н.И. Костомаров, П.В. Павлов, П.Г. Редкин[12]. Сам Владимир Данилович, уже будучи «королем адвокатуры», не без грусти признавался: «Нет профессии, которая была бы мне больше по душе, как профессорская на пользу студентам. <...> Не будь ко мне немилостива судьба, я бы и доныне профессорствовал по призванию»[13]. Судьба, однако, немило­сердно пресекла его профессорскую карьеру.

Дело в том, что с сентября 1861 г. в Петербурге и других универ­ситетских городах начались бурные студенческие волнения. Причиной их были репрессивные меры против студентов: изданные перед тем «Правила» запретили студенческие сходки, депутации, любые жалобы и свели к нулю практику освобождения нуждающихся студентов от платы за учебу с целью «ограничить наплыв в университеты бедня­ков»[14]. 25 сентября попечитель петербургского учебного округа гене­рал от инфантерии (!) Г.И. Филипсон[15] собрал заседание университет­ского Совета и обязал профессоров подключиться к репрессиям про­тив студентов. Кавелин, Спасович и еще 13 из 29 членов Совета воз­разили: «Полицейские обязанности не входят в круг деятельности профессоров». Попечитель отрезал: «Государственная служба имеет свои требования, и кто не хочет нести обязанностей ее, волен ее оста­вить»[16]. После того как к 12 октября в Петропавловскую крепость за­точили 300 арестованных студентов[17], в знак протеста против такой «государственной службы» пять профессоров (Кавелин, Спасович, А.Н. Пыпин, М.М. Стасюлевич, Б.И. Утин) и вслед за ними ректор, бо­лее 20 лет возглавлявший университет, академик П.А. Плетнев — тот самый, кому А.С. Пушкин посвятил роман «Евгений Онегин», подали в отставку.

После ухода из университета Спасович некоторое время (до 1864 г.) преподавал в Училище правоведения, где подвергался притеснениям со стороны властей. Это не помешало ему в 1863 г. издать свой «Учебник уголовного права» и получить за него степень доктора прав. Но, спо­хватившись, «верхи» устроили форменную экзекуцию над учебником. Образованная по высочайшему повелению комиссия во главе с шефом жандармов В А. Долгоруковым (основными экспертами в ней были чиновники III отделения) «обыскала» учебник и нашла в нем 36 мест, «в которых содержались враждебные мысли», дурно пахнущие норма­ми «гнилого Запада»[18]. Больше всего испугал и озлобил экспертов тот факт, что на страницах учебника «вера в абсолют потрясена до основа­ния <...>, целый порядок вещей, основанный на вере, рушится, и мы входим в мир новый, где все условно». Резолюция комиссии была кате­горической: «Учебник уголовного права В.Д. Спасовича изъять из учеб­ных руководств, а самого автора отстранить от преподавания».

Спасович вынужден был искать место для научно-педагогической работы на периферии. В 1864 г. он был избран профессором кафедры уголовного права Казанского университета, но столичные «верхи» ан­нулировали его избрание. После этого афронта Владимир Данилович простился с надеждами на профессорство. Некоторое время он до­вольствовался литературным сотрудничеством в газете «Санкт-Петер­бургские ведомости» и в журнале «Вестник Европы», пока не решил (раз и навсегда!) связать свою судьбу с нарождавшейся в России адво­катурой.

Заявление с просьбой принять его в присяжные поверенные Пе­тербургского судебного округа Спасович подал одним из первых — 21 марта 1866 г. (в один день с Д.В. Стасовым), — но принят был месяцем позже, 31 мая[19]. Он продолжал и далее журналистскую дея­тельность, издал десять томов своих сочинений на юридические, ли­тературные, исторические, философские темы[20], но в первую очередь и главным образом с 31 мая 1866 г. Владимир Данилович стал АДВО­КАТОМ.

Спасович как адвокат отличался прежде всего ярчайшим и сверх-оригинальным, ни с чем не сравнимым, ораторским даром. Трудно по­верить В.И. Танееву (он вообще зачастую был крайне субъективен в оценках и склонен утрировать любое своеобразие), но, по его воспоминаниям о лекциях Спасовича в Училище правоведения, Владимир Данилович шокировал слушателей «невероятным косноязычием»: «Он не мог хорошенько, связно сказать двух слов. С невероятными усили­ями он как бы выжимал из себя каждое слово, помогая себе руками, ногами, головой, всем корпусом. Он раздражал всю нервную систе­му...» Правда, далее Танеев признает: «Благодаря постоянному, упор­ному труду, страшным усилием он, как Демосфен, выработал из себя первого русского оратора. <...> Каждая мысль у него была картиной, каждое слово образом»[21].

Похоже, хотя и не столь эмоционально, обрисовал выступление Спасовича (уже как адвоката) его коллега и биограф АД. Аяховецкий: «Когда поднимается со скамьи защиты нескладная, неуклюжая фигу­ра ВД., когда он, заикаясь и переваливаясь, начинает свою речь, в зале среди публики, ожидавшей увидеть иную фигуру и услышать иной язык, раздается шепот недоумения. Многие не верят, что это в самом деле тот знаменитый оратор, который способен чаровать и вызывать восторги. Первые фразы его речи неприятно поражают слух. Они вялы, неуклюжи и производят впечатление тяжелой работы. Вам кажется, что слово не дается оратору, что оно является на свет в потугах и муках борьбы. Но проходит несколько минут, и перед вами развертывается дивная художественная поэма, богатая яркими красками, оригиналь­ными картинами, неожиданными сравнениями, поражающая остро­умием и силой обобщающего анализа»[22].

Наконец, сошлюсь на зарисовку из воспоминаний А.Ф. Кони: «Как часто приходилось представлять себе кого-либо, пришедшего в первый раз послушать в суде знаменитого Спасовича и сначала удивленно вопрошающего себя: «Как? Неужели это Спасович? Не может быть...»; говорящего себе затем, через несколько минут: «А ведь, пожалуй, это и он...», и восклицающего, наконец, с восторгом» «Да, это он! Он и никто другой!»[23]

Многочисленное свидетельства о том, что Спасович был виртуозом колоритного, часто «неправильного», далеко не элегантного, но всегда меткого и образного слова, можно иллюстрировать примерами из его речей бесконечно. Он мог сказать «не нам, людям XIX века, пятиться в Средние века»[24]; в Англии «скипетр королевы не тяжелее веретена»; о натяжках обвинения — «грязные и вонючие осадки из клоак под­лога»; о косвенных уликах — «сколько бы барашков ни привели, из них и одной белой лошади не сделаешь». Беспринципного человека он называл «флюгером», писательское многословие — «литературным поносом», пустую теорию — «онанизмом мысли», путаный донос — «маревом воображения»; примером «исторического мифа» объявил Священную Римскую империю, которая, по его словам, «не была ни священной, ни римской, ни империей».

Ему равно удавалось и определить глубинный смысл любого явле­ния, и сравнить (иной раз парадоксально), казалось бы, несравнимое. «Крайние направления, — говорил он, — именно тем и полезны, что рассекают предмет до корня, что ставят всякий вопрос ребром»[25]. Организацию революционеров он уподобил Ноеву ковчегу: «Всякая революционная организация тем и отличается от всех других, что в ней, как в ковчеге Ноя, сосуществуют и взаимно себе помогают вся­кие животные — и рядом с человеком, который говорит: «бунтовать, убивать, стрелять», может быть человек, который по принципу не спо­собен убить даже муху»[26]. Вот так «опоэтизировал» Спасович весну: «пора, когда соловей своей соловьице строит куры». А вот характер­ный штрих из воспоминаний А.Ф. Кони. На процессе по обвинению миллионера С.Т. Овсянникова в предумышленном поджоге защитник подсудимого упрекнул Спасовича (выступавшего гражданским ист­цом) в том, что тот строит выводы на косвенных уликах, чертах и черточках. «Ну да! Черты, черточки! — ответил Спасович. — Но ведь и них складываются очертания, а из очертаний — буквы, а из букв — слоги, а из слогов возникает слово, и это слово: «Поджог»!»[27]

Можно понять то восхищение, с которым обратился к Спасовичу на его юбилее С.А. Андреевский: «Ваши слова западали в чужое серд­це, как капли кипящего сургуча, они сверкали и освещали вашу мысль, как бриллианты и молния!»[28]

Важная особенность ораторской манеры Спасовича заключалась в том, что он (так же, как Д.В. Стасов, С.А. Андреевский, АЛ4. Унковский, но в отличие от Ф.Н. Плевако, А.И. Урусова, Н.П. Карабчевского) зара­нее писал тексты своих речей. Этим «довольно коварно пользовались некоторые его противники, ограничиваясь кратким изложением осно­ваний обвинения и выдвигая свою тяжелую артиллерию уже после того, как Спасович сказал свою речь, причем его возражения, конечно отно­сительно, бывали слабы»[29]. Впрочем, противники Спасовича при этом мало что выигрывали, — он и без текста, с относительно слабыми воз­ражениями был как адвокат «королевски» силен.

«Ценной отличительной чертой судебных речей Спасовича» А.Д. Ляховецкий считал «энциклопедичность»[30], явно имея в виду не только правовую эрудицию с глубочайшим пониманием любых секретов кри­миналистики, не только многомудрые экскурсы в историю, филосо­фию, литературу, но и убедительную трактовку вопросов этики, логи­ки, нравственности. Спасович всегда исходил из того, что судебное исследование «должно состоять в исследовании правды точно теми же путями, как и всякое исследование истины, например исследование историческое. Был факт в истории, из него возникла быль, сказание, легенда, которая составляет ходячее, хотя и превратное, представление о предмете: ложь перемешивается с истиной. Что делает историк? Он отрицает всю легенду, кропотливо восстанавливает истину по источ­никам и являет факт в новом виде»[31]. Поэтому и «характер судебных речей», по убеждению Спасовича, «зависит от того, какими взглядами руководится защитник, — ставит ли он себе задачей лишь выиграть дело, победить противника, или исследовать истину»[32].

Стремясь в каждом деле «исследовать истину», Спасович всегда держался максимально возможной меры объективности, исследова­тельской честности, если даже она оказывалась не в интересах защи­ты. В защитительных речах по делу литератора и банкира А.И. Пальма (в прошлом участника антиправительственною кружка петрашевцев), обвиненного в растрате казенных денег, он подчеркнул, что защита «должна выставить его (Пальма. — Н. Т.) поступок, каков он есть, нис­колько не хуже того, каким он был, но и не лучше»[33], а на процессе нечаевцев, оценивая согласие своего подзащитного А.К. Кузнецова принять участие в убийстве, признался: «Здесь я теряю почти всякую возможность защищать его. Я вполне сознаю, что он нехорошо посту­пил, весьма нехорошо»[34].

Во всяком случае, Спасович полагал, что защитник по назначе­нию суда обязан принять и безнадежное дело, защищать своего кли­ента, даже если тот отказывается от защиты. «Подсудимый может махнуть рукой на все юридические подробности, но не таково поло­жение защитника: он по званию своему обязан воспользоваться все­ми способами защиты, он должен стараться хоть на один волос уменьшить ответственность, а следовательно и наказание»[35]. При этом, однако, защитник ни в коем случае «не превращается в слепое ору­дие страстей и пожеланий своего клиента»[36]. Если же адвокат защи­щает клиента по соглашению с ним и клиент предъявляет к адвокату требования, «противные его совести», адвокат «должен отказаться от дела»[37].

К особенностям ораторскою дара Спасовича можно отнести и ред­кое сочетание острой полемичности его речей с корректностью их фор­мы. Он никогда не позволял себе (даже в пылу жаркого спора) опус­титься до банальной хулы и не отвечал на «ругательные» выпады своих оппонентов. «С суждением о действиях бывают смешаны ругательства, на которые едва ли следует отвечать, — считал Владимир Данилович. — Ну, вылили, например, на человека ушат помоев, не на самого челове­ка, а на его имя. Неужели отвечать тем же? Неужели следует занимать­ся производством точно таких же зловоний? Есть занятия, которые противны по натуре порядочному человеку. Единственное практичес­кое средство правильно отнестись к ругательству заключается в том, чтобы на него вовсе не отвечать, чтобы пустить его мимо себя с презри­тельным равнодушием»[38].

Зато Спасович мог найти в спорной ситуации и полюбовно мотиви­ровать компромиссное, взаимоприемлемое, ни для кого не обидное решение. Так, рекомендуя для компромисса с цензурой сократить на 7„ содержание книги немецкого философа В. Вундта «Душа человека и животных», подвергшейся судебному преследованию за «богохуль­ство», он пояснил: «Венера Милосская дивно хороша, хотя у нее вмес­то рук — одни обрубки. То же самое можно будет сказать и о книге доктора Вундта»[39].

Впечатляюще сильным оружием Спасовича как судебного оратора была неоспоримая логика и собственных его аргументов, и возраже­ний против аргументации противника. Вот хрестоматийный пример из его речи в защиту графа Ираклия Моркова, обвиненного в убийстве и в похищении головы убитого крестьянина Павла Будилы (1868). «В логике принято за правило делать заключение от известного к неиз­вестному, от достоверного к предполагаемому. Если бы было достовер­но известно, что Будилу убил Морков, то я допускаю, что можно было бы заключить: и голову похитил Морков. Но убиение Будилы Морко- вым было и есть только догадка, под которую подыскивались основа­ния. Из этой догадки обвинение вывело вторую догадку: если Будилу убил Морков, то и голову похитил Морков, а эта последняя догадка обращена, в свою очередь, в подкрепление и подтверждение первой: если голову похитил Морков, то, по всей вероятности, он же и убил Будилу. Выходит то, что называют в логике circulus vitiosus» (пороч­ный круг)[40]».

Наконец, подкупало коллег и современников Спасовича заложен­ное во всей его адвокатской деятельности здоровое нравственное на­чало. Сам он так сформулировал (в рецензии о книге К.Д. Кавелина «Задачи этики») свое понимание нравственности человека и его сре­ды: «Противодействие злу составляет только одну сторону нравствен­ной задачи; изменение среды и обстановки, устранив много поводов к злу, еще не сделает человека добрым; желательно, чтобы он сам по себе был тверд и побеждал все искушения. Ныне мы слишком много и слишком часто налегаем на обстановку, по вопросам о вменении часто слагаем причину действия, т. е. вину с лица на его обстановку; работая больше всего по части обстановки, мы как будто бы отвыкли работать над единичной душой и превращать ее в рассадник нрав­ственного добра»[41].

С наибольшей силой талант Спасовича как адвоката раскрылся в его выступлениях на многочисленных политических процессах, где, кста­ти, наиболее отчетливо проявились и его последовательно-либеральные убеждения. Сам Владимир Данилович в письме к М.М. Стасюлевичу от

25    августа 1906 г. (за полтора месяца до смерти) так определил свое кредо, которому был верен всю жизнь: «За всякий прогресс, но легаль­ный, за всякую эволюцию, но не революцию, за установление порядка по соглашению всех партий на арене парламента — без кровопроли­тия и убийств»[42]. Однако, не в пример многим либералам, Спасович был смел и стоек в своих убеждениях, непримирим к произволу и мрако­бесию. «Я антицерковник, антинационалист и антигосударственник»[43], — публично заявлял он о себе, имея в виду, конечно, не религию, а имен­но официальную, спаянную с государством церковь, и не государство вообще, а самодержавную империю.

«Вольнолюбцами мы родились, вольнолюбцами мы будем»[44], — воз­глашал Спасович от имени присяжных поверенных Петербурга. Как вольнолюбец, он в 1861 г. ушел из Петербургского университета в знак протеста против расправы над студентами, ибо считал оправданным идейный радикализм учащейся молодежи. «В России, — говорил он на процессе нечаевцев 1871 г., — от отсутствия культуры, от того, что не на что опереться <...>, почти всякий молодой человек делается радика­лом, т. е. по необходимости, по естественному ходу идет докапываться до корня вещей, до сути отношений, до самой откровенной подкладки; он пробивается разлагающим эти отношения умом сквозь государство, сословность, религию, науки, искусство, сквозь все эти оболочки, и ос­танавливается на том, откуда дальше и пути никакого нет, — на эконо­мическом основании быта, на противоположностях и борьбе капитала и труда. Когда он остановился на этой точке, то здесь встречает богатую литературу иностранную о рабочем вопросе на Западе и по необходи­мости делается социалистом. Можно сказать, что почти все мы там были, в этой социалистической стране...»[45]

Возвеличивая всякую свободу — личности, убеждений, слова, — Спа­сович и в жизни, и в литературе больше всего презирал «лакейство», считая, что «к «лакействующей литературе» <...> одинаково принадле­жат и те, которые служат большому барину-правительству, и те, кото­рые имеют над собою менее весомых господ»[46]. В представлении Спа­совича, «официоз — это человек, говорящий по вдохновению извне, <...> он хуже публичной женщины»[47].

Владимир Данилович тем не менее всегда сторонился революцион­ных «крайностей» (по его разумению), вроде I Интернационала или партии «Народная воля». Вот характерный эпизод из воспоминаний В.И. Танеева. «Летом 1871 года, во время нечаевского процесса, мы были втроем в трактире, Спасович, я и Салтыков-Щедрин. Мы гово­рили о Международном обществе рабочих. Я сказал: «В одно утро Ев­ропа, может быть, проснется вся в руках Международного общества рабочих». Надо было видеть, как исказилось лицо Спасовича злобой и отвращением. Он судорожно потирал руки и говорил: «Ну, это мы еще увидим... Ну это мы еще увидим!»[48] Что касается «Народной воли», то о ней он говорил на процессе польской социалистической партии «Пролетариат» в 1885 г. с еще большим отвращением: «В истории России нет знамени более черного, нет имени более зловещего. <...> Оно отодвинуло Россию назад на каких-нибудь сто лет и более, выве­дя ее из колеи мирного развития»[49].

С другой стороны, Спасович был так же нетерпим к идеологам и главарям реакции. В речи на собрании петербургских адвокатов 27 ап­реля! 880 г. он произнес темпераментную отходную графу Д.А. Толсто­му («пропадай его дух, его намерения, его предание!»[50]) и анафему М.Н. Каткову («мрачному митрополиту реакции»[51]), но поднял бокал за арестованного Д.В. Стасова и помянул добрым словом Г.В. Бардовского — адвоката, близкого к народникам, который в июле 1879 г. был арестован и доведен тюремщиками до психического расстройства. «С бес­предельною грустью, — говорил Спасович, — вспоминаю еще об одном лице, безвозвратно пропадающем, таком добром, таком сердечном, то был человек-душа. Вы знаете, о ком я говорю: о Григории Васильевиче Бардовском!»[52]

Поборник «величайшей терпимости для всех честных убеждений, равноправности для всех состояний и национальностей»[53], считавший даже, что «всякий порядочный человек — более или менее социа­лист»[54], Спасович, естественно, имел личные, деловые, идейные свя­зи не только с либералами вроде К.Д. Кавелина, М.М. Стасюлевича, А.Н. Пыпина, но и с революционерами, тем более что ему часто до­водилось защищать их на суде. Он был дружески связан с героями Польского национально-освободительного восстания 1863 г. Зыгмун- том Сераковским[55] и Иосафатом Огрызко[56], жертвовал деньги в пользу осужденных народников[57], вел в 1895 г. переговоры с лондонским Фон­дом Вольной русской прессы о сотрудничестве[58]. Принц П.Г. Ольден­бургский не без оснований говорил о Спасовиче: «Он государственный преступник»[59].

В правительственных кругах Спасович с 1863 г., когда был изъят из обращения его «Учебник уголовного права», слыл «неблагонадежным».

III   отделение бдительно надзирало за «королем адвокатуры» (слежку вела целая группа агентов, был подкуплен домашний слуга Спасовича)[60]. Сам Александр II в 1879 г. соглашался с шефом жандармов А.Р. Дрентельном в том, что пора бы принять «административные меры против Спасовича, которого неблагонадежность нам давно известна»[61]. Однако, судя по всему, улик, достаточных для расправы над «королем», жандар­мы собрать не смогли.

Сам «король», впрочем, не только не огорчался своей, опальной в глазах правительства, репутацией, но и отчасти гордился ею. «Есть опа­лы, — заявил он публично в 1878 г., — которые честнее чинов, орденов, знаков отличия»[62]. Главное, он знал цену себе в глазах общества, своих коллег, профессионалов, деятелей культуры. В 70—90-е годы он был едва ли не самой влиятельной фигурой в российском судебном мире.

Он царь-пушка красноречья,

Он царь-колокол суда, —

можно было сказать о нем словами ДА Минаева. «Вся администрация — министры, сенаторы, прокуроры, — вспоминал С.А. Андреевский, — поневоле смотрели на него снизу вверх»[63]. Не зря в дни процесса не- чаевцев летом 1871 г. официозный журналист и агент III отделения И.А. Арсеньев (по прозвищу Илья Арсеньев-III) доносил шефу жандар­мов: «Без преувеличения можно сказать, что в одном Спасовиче боль­ше ума и научных сведений, чем во всем составе суда и прокуратуры»[64].

Талант Спасовича-адвоката и оратора ценили классики отечествен­ной литературы. «Вообще, независимо от талантливости, — писал о нем М.Е. Салтыков-Щедрин, — это самый солидный и дельный из ныне дей­ствующих адвокатов»[65]. Лично знакомый с Владимиром Даниловичем И.С. Тургенев так оценил его речь на обеде, который дали 13 марта 1879 г. в честь Тургенева профессора Петербургского университета и где высту­пали, в частности, К.Д. Кавелин и Н.И. Костомаров: «Речь Спасовича — блестящая»[66]. И.А. Гончаров, лестно для него упомянутый в речи Спасо­вича на процессе нечаевцев как автор романа «Обрыв» и создатель обра­за Марка Волохова[67], отреагировал на это в письме к М.М. Стасюлевичу от 19 июля 1871 г.: «Я очень рад благоприятному о себе отзыву Спасовича (он очень умный и тонкий ценитель)»[68]. А вот Ф.М. Достоевский, хотя и знал цену Спасовичу («Талант из ряда вон, сила»), по своей неприязни к адвокатуре в принципе, картинно представил его, — вероятно, как обще­известного адвоката, — в образе «знаменитого Фетюковича», который блудословит на суде, описанном в четырнадцати главах (!) заключитель­ной книги романа «Братья Карамазовы» и речь которого выделена в осо­бую главу под названием «Прелюбодей мысли»[69]

Такой «сверхадвокат» был страшным противником для любою обви­нителя. Немудрено, что выступления Спасовича на уголовных и тем бо­лее политических процессах (гласных в особенности) приобретали важ­ное общественное значение. Власти следили за этими выступлениями, боялись их. Специальные агенты заблаговременно доносили в III отделе­ние о том, какие козни против сильных мира готовит «король адвокату­ры»: то он намеревается взять на себя уголовный иск к герцогам Лейх- тенбергским[70] и придать делу широкую огласку (октябрь 1870 г.)[71], то подкапывается под графа Д.А. Толстого и «желает учинить скандал Ми­нистерству народного просвещения» (июнь 1876 г.)[72].

На политических процессах Спасович выступал чаще, чем кто-либо из российских адвокатов в XIX в. Он защищал «государственных пре­ступников» по десяти очень крупным и громким делам (нечаевцев, дол- гушинцев, «50-ти», «193-х», «20-ти», «17-ти», «14-ти», польской партии «Пролетариат», «21-го», «22-х»), не считая больше полудесятка, услов­но говоря, малых дел: например, в 1871 г. выступил защитником буду­щего идеолога народничества П.Н. Ткачева, преданного суду за перевод книги Э. Бехера «Рабочий вопрос» и за публикацию в приложении к ней написанного К. Марксом Устава I Интернационала. Впрочем, к 1871 г. Спасович уже заявил о себе блестящим выступлением в Петер­бургской судебной палате по делу почетного гражданина Петра Щапо­ва (12 августа 1869 г.).

Опровергая предъявленное Щапову обвинение в том, что он издал «Письма об Англии» Луи Блана, якобы «противные монархическому образу правления», Спасович применил смелый и тонкий ход. Он под­черкнул, что из блановской критики абсолютизма в Англии и Франции «невозможно вывести никаких заключений, которые могли бы быть применены к нашему образу правления». «В Англии, — говорил он, — власть королевская страшно слаба, а между тем ей отдают величайшие почести. У нас — наоборот»[73]. Еще больше, по мнению Спасовича, от­личается от русского самодержавия французский абсолютизм. «Нет ничего общего между абсолютизмом, возникшим на облитой кровью мостовой при обстоятельствах, неблагоприятных ему, в стране, привык­шей к свободе, и нашим правлением, которое, по крайней мере в пос­ледние 15 лет, делает совершенно противоположное тому, что творил французский абсолютизм: уничтожило крепостное состояние, создало либеральные учреждения, упрочило закон, поставило на ступень его независимый суд, открыло публике тайны государственных финансов... Больше мне говорить запрещает чувство приличия. Я боюсь, чтобы меня не заподозрили в тонкой лести...»[74]

Не согласиться с таким суждением — значило бы невыгодно пред­ставить российский абсолютизм. Согласиться же — значило оправдать Щапова. Он и был оправдан.

На знаменитом процессе нечаевцев в Петербургской судебной па­лате (1 июля — 11 сентября 1871 г.)[75] Спасович защищал одного из че­тырех главных обвиняемых[76] А.К. Кузнецова, а также П.Н. Ткачева и Е.Х. Томилову. Перед открытием процесса, 30 июня, все защитники со­брались у Спасовича, «чтобы потолковать о способе ведения дела и о плане защиты»[77]. Судя по тому, что и как говорили они на суде, у них были согласованы три линии защиты: юридический разбор и опровер­жение слабых мест обвинительного акта; умаление значимости (и, ста­ло быть, опасности для государства) революционных сил; раскрытие, отчасти даже поэтизация нравственного облика подсудимых. Первую и (надо признать: к огорчению подсудимых) вторую линии наиболее сильно и ярко проводил Спасович.

В трех своих защитительных речах на процессе нечаевцев «король адвокатуры», хотя и признавал, что в современном русском «полити­ческом климате» думающий молодой человек «по необходимости де­лается социалистом», но изображал этот «русский социализм» не опасным для власти и преходящим. «Вам случалось, господа судьи, — говорил Владимир Данилович, — живать в деревне в мае и в июне, ког­да являются комары бесчисленными толпами. Они неприятны. Но что бы вы сказали тому, кто задумал бы их истреблять целыми массами в известной местности? — истребить одного, являются тысячи других. Ведь всякому известно, что придет июль, и все комары пропадут сами собою, потому что изменятся климатические условия. И вот, я думаю, что по политическому календарю России был май в начале шестидеся­тых годов, что в настоящее время мы переживаем июнь и что, даст Бог, доживем и до июля»[78].

При этом Спасович резко отделил нечаевцев от самого С.Г. Нечае­ва, которого он представил как «олицетворение моровой язвы», ибо он «всюду приносил заразу, смерть, аресты, уничтожение», а ею идеал, воз­глашенный в «Катехизисе революционера», — это, по словам Спасови­ча, «всеобщий кавардак, преставление света» с целью «поставить вверх дном все существующее, точно метлой вымести все высшие классы и заварить такую кашу, не только российскую, но даже европейскую <...>, которую и через 50 лет не расхлебали бы наши потомки»[79]. Неча- евцы же шли за Нечаевым единственно с целью посвятить себя делу освобождения народа, «побороть эксплуататоров», т. е. из «прекрасных, преблагородных» побуждений[80].0 мистификации, иезуитстве, безнрав­ственности нечаевщины они, как правило, даже не знали (в одном Не­чаев их обманул, другое скрыл). Пресловутый «Катехизис революцио­нера» вообще не читался в организации, потому, что «если бы читался, то произвел бы самое гадкое впечатление»; сам Нечаев никому не вну­шал, «что людей нужно надувать (§ 14 и 19 «Катехизиса». — Н. Т.), по­тому что в таком случае кто же бы согласился, чтобы его заведомо на­дули?»[81]

Блистательная, хрестоматийная речь Спасовича на процессе неча­евцев в защиту А.К. Кузнецова надолго стала примером сочувственного к подсудимому анализа его мировоззрения, психологии и нравствен­ности[82]. Владимир Данилович показал, как в обществе, раздираемом социальными антагонизмами, естественно формируется из людей, подобных Кузнецову (т. е. молодых, романтически настроенных, со­страдающих всем «униженным и оскорбленным»), тип социалиста и радикала. Сам по себе этот тип не представляет «ничего вредного для государства». Вредно и опасно разрушительное воздействие на него со  стороны фанатиков социализма, экстремистов, вроде Нечаева. «Куз­нецов был социалист и радикал, с этих обеих сторон и прихлопнул его Нечаев»[83].

Эту речь Спасовича такой авторитет в области судебного красноре­чия, как почетный академик К.К. Арсеньев, в 1871 г. назвал «непрев­зойденным до сих пор образом русского ораторского искусства»[84] и че­рез 40 лет подтвердил этот отзыв.

Выступления Спасовича и других защитников на процессе нечаев­цев возвысили репутацию адвокатуры в глазах российского общества. Ф.И. Тютчев писал дочери, А.Ф. Аксаковой (жене И.С. Аксакова): «Я был поистине восхищен талантом некоторых адвокатов, например князя Урусова и Спасовича»[85]. Но власть после процесса нечаевцев приняла меры к ужесточению контроля за политическими процессами вообще и за выступлениями адвокатуры в частности, учредив в 1872 г. (вопре­ки духу и самой букве Судебных уставов 1864 г.) специальное Особое присутствие Правительствующего сената (ОППС) по политическим делам.

На первом по времени процессе в ОППС — по делу долгушинцев (9—15 июля 1874 г.)[86] — защитники во главе с В.Д. Спасовичем высту­пили неудачно, попытавшись ради смягчения приговора изобразить долгушинскую, революционно-народническую пропаганду малознача­щей и безвредной. Спасович, и ранее прибегавший к такому приему, задал тон этой линии защиты. «Она, — говорил он о пропаганде дол- гушинцев, — походит на то, как если бы человек двадцать, тридцать, сто или более отправились на берег Невы и стали дуть на воду с тем, чтобы произвести волнение и всколыхнуть водяную поверхность»[87]. Поскольку другие защитники (Е.И. Утин, А.А. Куперник, В.П. Гаев- ский) держались, более или менее, той же линии, это вызвало неудо­вольствие подсудимых и дало повод П.А. Лаврову упрекнуть из эмиг­рации всех защитников в том, что они «помогли правительству раздавить своих клиентов <...>, унижая в глазах судей их убеждения, унижая их деятельность, унижая их личности»[88].

Зато, к чести адвокатуры, она достойно — смело, без оглядки на пра­вящие «верхи» и не боясь солидарности с подсудимыми в принципи­альных вопросах, — выступила на одном из крупнейших процессов того времени, по делу «50-ти» (ОППС, 21 февраля — 14 марта 1877 г.). Здесь судились народники-пропагандисты из т. н. «кружка москвичей». Все они обвинялись (с непременными натяжками и домыслами) в подготовке «ниспровержения» существующего государственного строя[89]. Защита была представлена почти столь же ярко, как на процессе неча- евцев: ВД. Спасович, В.Н. Герард, Г.В. Бардовский, А.А. Ольхин, В.О. Лю- стиг, А.Л. Боровиковский и другие, всего — 15 адвокатов.

До начала суда вновь, как и перед судом по делу нечаевцев, по ини­циативе Спасовича провели совещание — на этот раз в камере подсу­димого И.С. Джабадари (одного из лидеров «москвичей») — и согласо­вали с обвиняемыми план защиты. Было решено не признавать перед судом наличия революционной организации (так обычно и поступали русские революционеры до «Народной воли») и защищать каждого из подсудимых вне всякой связи с кем-либо из «50-ти»[90].

Народники, судившиеся по делу «50-ти» (подчеркиваю: еще не тер­рористы!), были молоды[91], причем среди них оказались 16 женщин, не по-женски стойких и с чисто женским обаянием. На публику и тем более на их адвокатов они производили отрадное впечатление. «Все речи защитников были проникнуты глубоким сочувствием к подсуди­мым»[92], — вспоминала Вера Фигнер, бывшая тогда в зале суда среди пуб­лики (на правах родственницы подсудимой Лидии Фигнер, ее сестры).

Правда, Спасович, верный себе, и теперь умалял деятельность на­родников, уподобив их «муравейнику, который задался бы целью раз­рушить Монблан». Однако он же капитально опровергал «крими­налистическую мифологию» обвинения[93] — и вообще, и в частностях. «Если есть движение, — говорил Владимир Данилович, — то потому, что действуют и орудуют злоумышленники, которые задумали, рас­пространили, согласили и произвели все, чего маленький отрывок про­шел перед вами на суде. Такова теория обвинительного акта. По этой теории реформация произошла только потому, что появился Лютер; революции французской не было бы, не будь Мирабо». Каждый из 50 «злоумышленников» обвинялся в политическом заговоре, даже если собранные против него улики не имели в себе ничего политичес­кого. Так, В.Г. Георгиевский, по мнению Спасовича, был «положитель­но виновен» только «в проживании по чужому паспорту», т. е. в преступлении, «по которому значительную часть населения России, всю Русь беспаспортную и бродячую можно перевести в политические преступники», и за которое он даже «судиться в Особом присутствии не может»[94].

Мало того что Спасович и его товарищи по защите на этом процес­се разоблачали «мифологию» обвинения. Они — впервые в стенах цар­ского суда! — демонстративно солидаризировались с подсудимыми в осуждении деспотизма «верхов». Когда, 9 марта 1877 г., рабочий Петр Алексеев произнес историческую речь с пророческой концовкой («Подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда,«и ярмо дес­потизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!»), не только подсудимые, но и адвокаты прямо в зале суда горячо поздрав­ляли его, причем Спасович взволнованно воскликнул: «Это народ­ный трибун!»[95] «Адвокаты неприличны»[96], — с раздражением заключил 15 марта 1877 г. (на другой день по окончании процесса) влиятельный министр П.А. Валуев.

Валуев в те дни едва ли мог представить себе, до какого градуса «не­приличия» доведут себя адвокаты на грандиозном процессе «193-х» (ОППС, 18 октября 1877 г. — 23 января 1878 г.) — самом крупном из всех политических процессов, когда-либо бывших в России[97]. Но к тому их вынудили суд и прокуратура. Обвинительный акт выставлял почти две сотни мирных пропагандистов из 40 различных кружков участниками единого кровожадного «сообщества», вознамерившего­ся не только «ниспровергнуть существующее государственное устрой­ство», но и «перерезать всех чиновников и зажиточных людей»[98], а доказательную базу такого обвинения составили доносы, показания специально подобранных и «обработанных» свидетелей, измышления и подлоги.

Собравшийся на процессе, как на парад, едва ли не весь цвет отече­ственной адвокатуры, естественно, восстал против такого попрания элементарных основ судопроизводства. В.Д. Спасович и Д.В. Стасов, П.А. Александров и Е.И. Утин, Г.В. Бардовский и В.Н. Герард, Н.П. Ка- рабчевский и АЛ. Пассовер, В.О. Аюстиг и П.А. Потехин, А.Н. Турчани­нов и Е.И. Кедрин и другие адвокаты выступили эмоционально и юри­дически безупречно.

На первом же заседании, открывшемся в столь тесном помещении, что там, кроме судей, подсудимых и адвокатов, едва ли могли уместить­ся в качестве публики человек 30—40, Спасович от имени всей защи­ты потребовал «перенести заседания в другое помещение, где бы пуб­личное производство суда могло совершаться беспрепятственно». Он заметил, что даже «в заседание при закрытых дверях допускается по 622-й статье Устава уголовного судопроизводства своего рода публика, состоящая из родственников или даже просто знакомых подсудимых (по трое на каждого, следовательно 591 человек на 197 подсудимых[99])», значит, «в заседание при открытых дверях должно быть допущено не меньшее число посторонних»[100]. Суд отклонил требование защиты, пре­вратив таким образом судебный процесс, объявленный публичным, фактически в закрытый.

В таких условиях Спасович и его коллеги протестовали против об­винения, когда арестовывали людей ни за что, привлекали к дознанию без улик и даже «толковали людям закон так, что в случае сознания они будут освобождены», а потом сознание использовали как улику[101]. В рез­ких выражениях («слышали звон, но не знают, где звонят», «с нами играют в прятки») «король адвокатуры» вскрывал юридические несо­образности обвинительного акта вроде следующей: «Я полагаю, что признаков кружка во всяком случае два — число и связь. Здесь же при­водят примеры гениального пренебрежения даже числом до того, что являются кружки, состоящие из одного человека: например, Воронцов, другой Робинзон Крузо»[102]. Словом, как заявил Спасович в собрании пе­тербургских адвокатов вскоре после суда, защита на процессе «193-х» «вела траншеи, пробивала бреши и разнесла голыми руками, кирпич за кирпичом, все строение обвинительного акта»[103]. Заключительным ак­кордом столь смелого, небывалого дотоле по солидарности с обвиняе­мыми выступления защиты прозвучала филиппика присяжного пове­ренного П.А. Александрова по адресу устроителей процесса: «Вспомнит их история русской мысли и свободы и в назидание потомству почтит бессмертием, пригвоздив имена их к позорному столбу!»[104]

Такое поведение защиты на политическом процессе было воспри­нято в оппозиционных самодержавию кругах как образцовое. Об этом свидетельствуют и воспоминания современников[105], и сохранив­шаяся в секретном архиве III отделения перлюстрированная перепис­ка. «В грандиозном политическом процессе защитники держали себя превосходно»[106], — писал, например, московский студент Алексей в Архангельск некой А.Г. Ивановой, причем выделял имена Александрова, Спасовича, Утина.

Зато власти обрушили на «расходившихся говорунов» адвокатуры[107] громы и молнии. Петербургский градоначальник Ф.Ф. Трепов негодо­вал: «Их неприличность превосходит всякое вероятие»[108]. Всеподдан­нейший доклад III отделения от 19 ноября 1877 г. источал желчь: «По­ведение многих из защитников указывало, что они как бы солидарно с обвиняемыми порешили глумиться над судом и правительственною властью»[109]. Суд, правда, внял доводам защиты и оправдал 90 человек из 190 подсудимых[110], но Александр II своей властью отправил 80 из оп­равданных в ссылку. Когда же озлобленные таким оборотом дела на­родники предприняли первые акты «красного» террора, ранив (но не убив!) петербургского градоначальника и трех жандармов, царь с 19 июля 1878 г. передал политические дела в ведение военных судов, дабы решать такие дела «по законам военного времени»[111]. Теперь смертные приговоры народникам с расстрелами, а после того как Александр II повелел, вместо расстрелов, «назначать повешение»[112], с виселицами стали обычным явлением, что лишь стимулировало «крас­ный» террор.

В таких условиях с 1878 г. на политических процессах в России су­дились преимущественно террористы, действия которых Спасович ка­тегорически осуждал. Может быть, отчасти по этой причине он до 1882 г. в процессах против террористов вообще не участвовал. Особняком сто­ит дело старшего техника при петербургском градоначальнике ге­нерал-майора К.И. Мравинского[113] в Петербургской судебной палате 25—29 ноября 1881 г. Палата судила генерала «за бездействие власти». Обвинял прокурор Н.В. Муравьев, только что составивший себе блестя­щую карьеру на пяти виселицах по делу 1 марта 1881 г.[114] Мравинскому и двум его помощникам инкриминировался «недогляд»: во время тех­нического осмотра сырной лавки Кобозевых на Малой Садовой улице они не обнаружили в ней народовольческого подкопа с целью царе­убийства.

Самого Мравинского защищал Спасович. Он построил защиту на доказательстве непреложного тезиса: Мравинский действовал законно. В его компетенцию входил именно осмотр, причем только техничес­кий, а не обыск. «Соверши этот обыск не имеющий права делать его Мравинский, — рассуждал Спасович, — то по 2-й части 349-й ст. он подлежал бы строгому выговору или отрешению от должности»[115]. По­платились бы по закону за «превышение власти» и его помощники. Та­ким образом, «в сущности, — заключал Спасович, — они судятся за то, что не произвели обыска, т. е. действия, заведомо противозаконного».

Обе речи Спасовича в защиту Мравинского — и на суде, и при об­жаловании приговора в Сенате — проникнуты пафосом и культом за­конности. Призывая царских юристов «не кидаться вспять в бесфор­менный произвол и дикую силу»[116], «король адвокатуры» восклицал: «Сохрани Боже нас от превращения органов администрации в розыс­кные органы — то-то будут оргии розыска!»[117]

Суд, однако, пошел на поводу у Муравьева, признав (вопреки за­кону!) всех подсудимых виновными, а Сенат кассировал обвинитель­ный приговор только одному из помощников Мравинского приставу П.П. Теглеву. Мравинский же был сослан на житье в Архангельскую губернию.

Именно беззакония, чинимые царскими юристами, и стремление в любой ситуации защищать закон побудили Спасовича включиться в защиту «государственных преступников», обвиняемых даже в самых крупных террористических актах (либо в «умысле» на них), вплоть до цареубийства.

Так, на процессе «20-ти» (ОППС, 9—15 февраля 1882 г.), где вновь усердствовал и добился очередных десяти смертных приговоров Н.В. Муравьев, а суд, по словам Спасовича, был «защищен двойной броней и от юридических доводов защиты, и от воззвания к чувству человечности»[118], Владимир Данилович сумел спасти своего подзащит­ного, члена Исполнительного комитета партии «Народная воля» М.Н. Три гони от смертного приговора. Во-первых, он привлек внима­ние суда к достоинствам личности подсудимого (кстати, племянника одного из классиков нашей литературы К.М. Станюковича), подчерк­нув при этом, что необходимо смотреть на подсудимых не только со стороны нарушения закона, но и со стороны нравственной — «конеч­но, не с точки зрения нравственности Департамента государственной полиции, а нравственности общечеловеческой»[119]. Вместе с тем Спасо­вич артистически использовал отсутствие против Тригони должных улик. Правда, он при этом, по обыкновению, несколько шаржировал своего подзащитного (к его и других подсудимых неудовольствию), но тем убедительнее для суда выглядел избранный защитником прием.

Вот как вспоминал об этом сопроцессник Тригони М.Ф. Фроленко: «Указывая на плотную, широкую в плечах фигуру Тригони, Спасович обратился к судьям с риторическим вопросом: «Ну, можно ли верить показаниям Меркулова (предателя. — Н. Т.), что Тригони вел подкоп под Малую Садовую, когда в этот подкоп надо было пролезть через очень узкое отверстие? Размеры отверстия вам известны. Такая ма­хина, — вновь характерный жест в сторону Тригони, — наверняка за­стряла бы там!»[120]

На следующих процессах народовольцев («17-ти» в 1883 г., «14-ти» в 1884 г., «21-го» в 1887 г.) Спасович неизменно разрушал и, при случае, даже осмеивал предвзятость юридической базы обвинения. «Ошибка обвинения, — говорил он на процессе «17-ти», — заключа­ется в том, что сообщество, по его понятиям, — дело окончательно ре­шенное прежними приговорами, которые уже вырыли большую и глубокую площадь, имеющую готовое отверстие («шахту», как выра­зился Спасович далее в этой же речи. — И. Т.), ив это готовое отвер­стие надлежит только уложить всех нерешенных еще сообщников. Коль скоро можно установить, что они когда-либо и где-либо при­ходили с сообществом в соприкосновение, то и баста, то и придется укладывать их в эту рамку. Она составлена по статье 242-й Уложения, а статья 242-я допускает одну только меру для сообщников — смерт­ную казнь».

Здесь же Спасович осудил и манеру царских юристов на каждом процессе «Народной воли» выставлять исходным пунктом обвинения цареубийство 1 марта 1881 г.: «Не для настоящего процесса, так для бу­дущего пойдет впрок, если судебная практика перестанет производить все будущие процессы от цареубийства 1881 г., как не производятся <...> все дела об убийстве от убиения Авеля Каином»[121]. Более того, он предостерегал суд от избытка смертных приговоров: «излечение не до­стигается казнями»[122].

Владимир Данилович защищал на процессе «17-ти» юную супру­жескую чету — 25-летних Александра и Розу Прибылевых. Он стре­мился вывести своих подзащитных из-под каторжного приговора, и его юридические аргументы были неотразимы. Поскольку цель при­частности Прибылевых к динамитной лаборатории «Народной воли» точно не была установлена, Спасович доказывал, что их преступление нужно квалифицировать не по ст. 241 (умысел на цареубийство), а по ст. 249 (приготовление к бунту). «Мне могут сказать, — рассуждал он, — какая же вам польза, что ваших клиентов будут наказывать не по 241-й, а по 249-й ст., и за то, и за другое — наказание одно: смертная казнь. На это возражение у меня готов ответ — ответ неопровержи­мый... Если Прибылевы судятся за приготовление к бунту, то они под­ходят и не под 249-ю, а под 250-ю ст. вполне и безусловно, так как не только преступление не дозрело и не только было открыто заблаго­временно, так что ни покушений, ни смятений, ни других вредных последствий не произошло, но и сама цель бунтовщическая лелеема была только как нечто весьма и весьма отдаленное; виновные готови­лись к бунту, но не условились приступить к исполнению и действо ­вать насильственно, — значит, не подходят даже под 1-ю часть ст. 250, а только под 2-ю часть, присовокупленную законом 4 июня 1874 г., смягчившим значительно драконовскую суровость первоначальной 250-й ст.»[123], вплоть до ссылки на житье.

Суд пренебрег аргументами Спасовича и определил супругам При- былевым по 15 лет каторги. Но это был самый мягкий на процессе «17-ти» приговор.

Даже во второй половине 1880-х годов Спасович не уставал разоб­лачать судебный произвол. На процессе «21-го» (Петербургский воен­но-окружной суд, 26 мая — 5 июня 1887 г.) он вновь изобличил цар­ских юристов в стремлении буквально подмять каждого обвиняемого под принадлежность к «Народной воле»: «Все без исключения подсу­димые, а их — 21, привязаны, прикручены, пригвождены» к партии; она «является в обвинительном акте как подсудимый, как субъект, вина которого раз навсегда установлена по 249-й ст. Уложения», и к ней «юридически приобщается всякий <...>, хотя бы он был виноват только советом, пособничеством или даже недонесением. В любом случае он повинен смерти»[124].

Спасович отметил здесь и необъективность заранее подобранных свидетелей обвинения (большей частью из «казенной публики»: двор­ников, полицейских, филеров), число которых на процессе «21-го» со­ставило внушительную цифру — 143[125]. В частности, он иронизировал над тем, что их опять, как и на предыдущих процессах, возглавляет Г Д. Гольденберг — «главный по этому делу свидетель, классически вы­зываемый всякий раз как живой, хотя он умер в 1880 году»[126].

Характерно для Спасовича-адвоката, что он, принципиально осуж­давший «красный» (как, впрочем, и «белый») террор, не только защищал предусмотренные законом юридические права своих подзащитных, но и открыто выражал свою симпатию к нравственным качествам того или другого из них. «Крупный, мощный, влиятельный человек, — так говорил он на процессе «17-ти» об одном из лидеров «Народной воли» М.Ф. Гра- чевском[127]. — <...> Перед нами он изобразил себя во всей силе своих непоколебимых убеждений... Выдающееся по уму и энергии лицо»[128]. На процессе польской социалистической партии «Пролетариат» 1885 г. после яркой программной речи (со скамьи подсудимых) лидера этой партии А.С. Варыньского «взволнованный Спасович подбежал к нему и долго жал ему руки»[129], а на процессе «21-го» обратился к судьям с такими сло­вами о народовольце П.Ф. Якубовиче (для которого прокурор требовал смертного приговора): «В нем живо чувство чести, в нем есть прекрасные нравственные задатки. Скажите по совести, мыслимо ли снять голову с этих плеч?»[130]

Последний раз Спасович выступил защитником по политическому делу в Сенате, поддержав кассационную жалобу пяти ссыльных наро­довольцев и члена народнического общества «Черный передел», клас­сика украинской поэзии П.А. Грабовского на приговор Иркутского губернского суда от 8 ноября 1891 г. Обвиняемые, ранее сосланные в Сибирь по разным делам, составили за своими подписями и разослали в редакции петербургских газет, а также министру внутренних дел за­явление «Русскому правительству». Они протестовали против распра­вы, учиненной карателями над жертвами т. н. якутской трагедии, когда были расстреляны, заколоты штыками и повешены девять политичес­ких ссыльных за коллективное сопротивление охранникам[131]. Суд инк­риминировал авторам заявления принадлежность к одному и тому же «преступному сообществу», а главное, «сочинение и распространение воззвания к бунту»[132] и приговорил каждого к 4 годам каторги.

Спасович опроверг оба пункта обвинения. Он подчеркнул, что за принадлежность к «преступным сообществам» («Народной воли» и «Черного передела») обвиняемые уже были наказаны ссылкой в Си­бирь, «и другой раз снимать с них кожу за то же нельзя, по принципу «non bis in idem»[133], а нового сообщества они не составляли: «Одно со­существование и общение друг с другом никогда не могло бы быть признано равносильным факту образования ими сообщества, как не доказывает этого одновременное пребывание многих лиц в тюрьме». Что же касается второго пункта обвинения, то Спасович показал его абсурдность: обвиняемые «не такие дураки и идиоты, какими их изоб­ражает суд, т. е., задумав бунт и взывая к нему, они оповестили преж­де всего о том г. министра»; их письмо «есть не воззвание, а заявле­ние»[134]. Сенат согласился с доводами адвоката и отменил каторжный приговор. Так, на победной ноте, Спасович завершил свои выступле­ния в качестве политического защитника.

«Спасович-историк» и «Спасович-литературовед» — перспектив­ные темы для специальных исследований. Впрочем, историк и лите­ратуровед в нем превосходно сочетались. Ему принадлежат и чисто ис­торические труды — например «Новейшая история Австрии»[135] (хотя в основном и пересказанная с книги А. Шпрингера, не переводившей­ся на русский язык[136]) и «Жизнь и политика маркиза Велепольского» (СПб., 1882). Но все-таки особенно хорош он был как историк лите­ратуры, автор вдохновенного «Очерка истории польской литерату­ры»[137] и (в соавторстве с А.Н. Пыпиным — двоюродным братом Н.Г. Чернышевского и будущим академиком) фундаментальной /(Ис­тории славянских литератур» в 2 томах[138], о которой И.С. Тургенев так отозвался в письме к П.В. Анненкову от 28 февраля 1866 г.: «Я с истинным наслаждением прочел их «Историю» и готов почти под каж­дое слово подписаться»[139].

Перу Спасовича принадлежат также яркие статьи и тексты речей об А.С. Пушкине, М.Ю. Лермонтове, И.С. Тургеневе[140], B.C. Соловьеве, В.Шекспире, Д. Байроне, А. Мицкевиче, аналитический «Взгляд на рус­скую литературу, на ее главные органы и партии в конце 1858 года». Долгое время он возглавлял в Петербурге Шекспировский кружок, куда входили А.Ф. Кони, С.А. Андреевский, К.К. Арсеньев, А.И. Урусов и другие юристы, литераторы, артисты[141].

Как личность Спасович резко выделялся среди своих коллег, знако­мых, друзей шокировавшим их совмещением русского и польского на­чал. В.И. Танеев считал, что он был «страстный поляк, поляк с головы до ног»[142]. А.Ф. Кони выразился еще энергичнее: «Спасович все-таки поля- чище и при случае действует как Валленрод»[143]. Думается, однако, бли­же к истине другое мнение: «Мы найдем единственное примирение в этом вопросе, сказав, что Спасович был вообще «большой славянин», в самом лучшем и прогрессивном значении этого слова»[144]; «Оба отече­ства (т. е. Россия и Польша. — Н. Т.) с гордостью признают его своим, хотя долго считали «не нашим»[145]. Вот характерный факт. В сентябре 1879 г. Спасович выступил с речью на торжествах в Кракове по случаю 50-летнего юбилея литературной деятельности автора 78-томного цик­ла исторических романов Ю.И. Крашевского, изгнанного в 1863 г. из России. По агентурным данным Департамента полиции, Владимир Данилович в этой речи «доказывал необходимость того, чтобы поляки, находящиеся в России, всеми зависящими от них мерами проводили в коренном русском обществе сознание необходимости скорейшей кон­ституционной реформы»[146].

Оригинальность Спасовича выражалась и в том, что он прожил всю жизнь бобылем. «Я человек не семейный, всегда был одинокий, — пи­сал он о себе в последний год жизни. — Я жил только общественными событиями моей эпохи»[147]. При этом никогда — с юных лет до конца своих дней — Владимир Данилович не изменял аскетическому образу жизни. «Он был в большой нужде, — вспоминал о молодом Спасовиче В.И. Танеев. — Но он умел переносить ее. Даже впоследствии, когда он стал присяжным поверенным, сначала имел довольство, а потом богат­ство, он остался так же умерен и так же скромен, как всегда»[148].

Облик Спасовича запечатлен в портретах, созданных классиками отечественной живописи и скульптуры. О самом знаменитом из них, живописном портрете работы И.Е. Репина В.О. Ключевский оставил в своей записной книжке такой отзыв: «Портрет Спасовича — не пор­трет, а биография»[149]. Сохранился (в Музее-квартире И.И. Бродского в Петербурге) и рисунок Репина с изображением Спасовича. А вот пор­трет Владимира Даниловича, написанный в 1886 г. другим корифеем живописи Н.А. Ярошенко и представленный на XIV передвижной художественной выставке, «пропал и даже не воспроизводился»[150]. Нако­нец, два скульптурных портрета Спасовича выполнил в середине 1890-х годов ученик великого М.М. Антокольского И.Я. Гинцбург[151].

Владимир Данилович Спасович скончался на 78-м году жизни 26 октября 1906 г. в Варшаве. Так «два отечества» соединились в его биографии: родившийся в России, он умер в Польше. Отечественная адвокатура потеряла в его лице общепризнанного вождя и учителя. Один из авторитетнейших в стране присяжных поверенных О.О. Грузенберг так и говорил о нем на собрании петроградской адвокатуры 17 апреля 1916 г.: «Великий, пока еще не превзойденный общий наш учитель»[152]. Только он «король» российской адвокатуры, как никто дру­гой, был вправе публично и гордо заявить от имени всего адвокатско­го сословия: «Мы не искали крестов, мы не получали медалей за храб­рость, но мы кое-что сделали, не щадя живота, о чем можно судить индуктивно по тому вою целых стай шакалов, которые тоскуют о выр­ванной из их пасти добыче. Мы пришлись не по нраву всей фарисей­ской синагоге, мы стали костью в горле не одной высокопоставленной особе, эти особы охотно бы съели нас, но не лезет — удавишься!»

Н.А. Троицкий

Из книги «Корифеи российской адвокатуры»



[1] См.: Васьковский Е.В. Организация адвокатуры. СПб., 1893. Ч. 1. С. 336; Андреевский С.А. Драмы жизни. Пг., 1916. С. 615; Винавер М.М. Недавнее. Воспоминания и характерис­тики. Пг., 1917. С. 2; Грузснбсрг 0.0. О петроградской адвокатской громаде. Пг., 1916. С. 7.

[2] Достоевский ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 1981. Т. 22. С. 57.

[3] Родичсв Ф.И. ВД. Спасович // Право. 1901. № 23. Стб. 1127.

[4] Андреевский С.А. Избранные труды и речи. Тула, 2000. С. 312 (речь по случаю 25-ле­тия адвокатской деятельности ВД. Спасовича).

[5] См.: Кони А.Ф. ВД. Спасович // Собр. соч.: В 8 т. М., 1968. Т. 5; Родичсв Ф.И. ВД. Спасо­вич // Право. 1901. N° 23; Чубинский М.П. Памяти В.Д Спасовича // Вестник Европы. 1909. N° 1—2; Смолярчук В.И. ВД. Спасович: ученый-юрист, литератор // Советское государство и право. 1982. N° 10; Скрипилев Е.А. В Д. Спасович — «король русской адвокатуры» // Гос- во и право. 1995. N° 7 (расширенный вариант этой статьи, под тем же названием, издан в 1999 г. отдельной брошюрой).

[6] Спасович В.Д За много лет. СПб., 1872. С. 9.

[7] Толстой Л.И. Поли. собр. соч. Юб. изд. Т. 34. С. 179.

[8] См. об этом: Спасович В.Д. Соч. СПб., 1890. Т. 3. С. 1.

[9] Спасович В.Д Избранные труды и речи. Тула, 2000. С. 393.

[10]      Аяховецкий Л.Д Характеристика известных русских судебных ораторов с приложени­ем избранной речи каждого из них. СПб., 1897. С. 233.

[11]      Николадзе И.Я. Воспоминания о 60-х годах // Каторга и ссылка. 1927. № 4. С. 48.

[12]      См. там же. С. 34.

[13]      Спасович В.Д Застольные речи [от 16 марта 1893 г. и 29 апреля 1901 г.\ Лейпциг, 1903. С. 79, 97.

[14]      Георгиевский А.И. Краткий исторический очерк правительственных мер и предначер­таний против студенческих беспорядков. СПб., 1890. С. 4.

[15]      Это о нем Ф.И. Тютчев сочинил такую эпиграмму;

Он прежде мирный был казак,

Теперь он попечитель дикий...

[16]      Спасович В.Д За много лет. С. 27.

[17]      Казематы крепости были тогда переполнены студентами. Чья-то смелая рука начер­тала в те дни на крепостной стене: «Петербургский университет».

[18]      Подробно об этом см.: Смолярчук В. И. Гиганты и чародеи слова. М., 1984. С. 228—229.

[19]      См.: Справочный указатель по программе издания «История русской адвокатуры». Пг., 1914. С. 79.

[20]      См.: Спасович В.Д Сочинения. СПб., 1889—1902. Т. 1—10.

[21]      Танеев В.И. Детство. Юность. Мысли о будущем. М., 1959. С. 364—365.

[22]      Кяховсцкий Л.Д Указ. соч. С. 235.

[23]      Кони А.Ф. Собр. соч.: В 8 т. Т. 5. С. 113.

[24]      «Червонец отдать не жаль за такое слово, как за пушкинский стих», — писал об этом П. Сергеич (П.С. Пороховщиков) в кн. «Искусство речи на суде» (М., 1988. С. 26).

[25]      Спасович В.Д За много лет. С. 447.

[26]      Спасович В.Д. Соч. Т. 6. С. 154.

[27]      Кони А.Ф. Собр. соч.: В 8 т. Т. 1. С. 44.

[28]      Андреевский С.А. Драмы жизни. С. 613. Другой мастер слова О.О. Грузенберг вспо­минал, что речь Спасовича «звучала как жемчуг, падающий на серебряное блюдо» (Грузен­берг 0.0. Вчера. Воспоминания. Париж, 1938. С. 44).

[29]      Кони А.Ф. Собр. соч.: В 8 т. Т. 4. С. 153.

[30]         Аяховецкий А.А- Указ. соч. С. 241.                ,

[31]      Судебные речи известных русских юристов. 3-е изд. М., 1958. С. 591.

[32]      Тимофеев А.Г. Судебное красноречие в России. СПб., 1900. С. 75.

[33]      Спасович В А Соч. Т. 5. С. 251.

[34]      Спасович В А За много лет. С. 439.

[35]      Спасович В А Соч. Т. 5. С. 249.

[36]      Там же. Т. 6. С. 74.

[37]      Там же.

[38] Спасович В.Д. Соч. Т. 6. С. 854.

1 Спасович В.Д За много лет. С. 338.

[40]      Там же. С. 355.

[41] Спасович В.А Избранные труды и речи. С. 418.

—       В.А Спасович в его последних письмах // Вестник Европы. 1906. № 11. С. 393.

[43]      Спасович В.А Соч. Т. 9. С. 270.

[44]      Спасович В.А Застольные речи. С. 41.

[45]      Спасович В.А За много лет. С. 432.

[46]      Спасович В.Д Соч. Т. 6. С. 367. Читатель может оценить, сколь злободневно звучат се­годня это и следующее высказывание Спасовича,

[47]      Спасович В.Д Соч. Т. 6. С. 369.

[48]      Танеев В.И. Указ. соч. С. 366.

[49]      Спасович В.Д Семь судебных речей по уголовным делам (1877—1887). Берлин, 1900.

VI    158.

[50]      Спасович ВД Застольные речи. С. 24.

[51]      Там же.

[52]      Там же. С. 26.

[53]      Спасович В.Д Застольные речи. С. 25.

[54]      Танеев В.И. Указ. соч. С. 373. Ср.: Спасович В.Д За много лет. С. 432.

[55]      Письма Сераковского к его «любимому другу» и «братишке» Спасовичу см. в кн.: К 100-летию героической борьбы «за нашу и вашу свободу». М., 1964. С. 24.

[56]      Литератор И.П. Огрызко за участие в восстании 1863 г. был приговорен к смертной казни, замененной 20-летней каторгой. Ранее, в 1859 г., он издавал в Петербурге газету Slowo на польском языке, в которой сотрудничал Спасович. Душитель восстания 1863 г. М.Н. Муравьев, по слухам, досадовал: «Спасович больше его (Огрызко. — Н. Т.) виноват, но остался цел, потому что не попалось ни одной буквы, писанной его рукой» (Пантелеев А.Ф. Воспоминания. М., 1958. С. 177).

[57]      См.: ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1874. Д. 414. Т. 3. Д., 237.

[58]      Подробно об этом см.: Троицкий Н.А. В.Д Спасович и Фонд Вольной русской прессы // Исторический архив. 1999. № 5.

[59]      Таганцев Н.С. Пережитое. Пг., 1919. Вып. 2. С. 51.

[60]      См.: ГАРФ. Ф. 109. Секр. архив III отд. On. 1 Д 1742. Л. 1—1 об. В этом деле собраны агентурные донесения о наблюдении за Спасовичем в 1869—1870 гг. В других делах (Там же. On. 1. Д. 888; Оп. 3. Д. 1045) хранятся подобные же донесения за 1876—1879 гг.

[61]      Аоклады генерал-адъютанта А.Р. Дрентельна Александру II // Красный архив. 1930. Т. 3. С. 154.

[62]      Спасович В.Д. Застольные речи. С. 17.

[63]      Андреевский С.А. Драмы жизни. С. 615.

[64]      Нечаев и нечаевцы. Сборник материалов. М.; А., 1931. С. 186.

[65]      Салтыков-Щедрин М.Е. Полн. собр. соч. М., 1940. Т. 15. С. 369.

[66]      Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем. Письма. Т. 12. Кн. 2. С. 58 (письмо к ММ. Ста­сюлевичу от 30 марта 1879 г.).

[67]      См.: Спасович В.Д За много лет. С. 423.

[68]      М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке. СПб., 1912. Т. 4. С. 109.

[69]      Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 12 т. М., 1982. Т. 12. С. 171—289. Л.П. Гроссман считал, что «знаменитый Фетюкович» буквально списан Достоевским с присяжного поверенного П.А. Александрова (Литературное наследство. 1934. Т. 15. С. 102—103). По-моему, гораздо

[70] Герцоги Лейхтенбергские — члены царской семьи, потомки Евгения Богарне (пасын­ка Наполеона I) и вел. княжны Марии Николаевны (дочери Николая I).

1 См.: ГАРФ. Ф. 109. Секр. архив III отд. On. 1. Д 1742. Л. 3—4.

[72]      Там же. Оп. 3. Д. 1045. Л. 1—2.

[73]      Спасович В.Д За много лет. С. 375.

[74] Спасович В А За много лет. С. 376—377.

II         См. об особенностях этого процесса в очерке «Д.В. Стасов».

[76]      Таковыми были участники (вместе с С.Г. Нечаевым) убийства И.И. Иванова — А.К. Кузнецов, Н.Н. Николаев, И.Г. Прыжов и П.Г. Успенский.

“ РГБРО.Ф. 311. П. 12. Д. 6. Л. 1.

[78]      Спасович В.А За много лет. С. 447.

[79]      Там же. С. 418,423,429. Спасович сослался здесь даже на А.И. Герцена, который буд­то бы заявил Нечаеву: «Что это у вас, Сергей Геннадиевич, все резня на уме!»

[80]      Там же. С. 431,432, 437.

[81]      Там же. С. 426, 427.

s Полный текст ее см. там же (С. 418—442).

[83]      Там же. С. 434.

[84]      Арсеньев К.К. За четверть века (1871 —1894). Пг., 1915. С. 29; История русской адво­катуры. Пг., 1914. Т. 1. С. 197.

[85]      Тютчев Ф.И. Соч.: В 2 т. М., 1980. Т. 2. С. 256. См. также восторженный отзыв об адво­катах на процессе нечаевцев: Михайловский Н.К. Полн. собр. соч. СПб., 1913. Т. 10. С. 25.

[86]Долгушинцы — участники революционно-народнического кружка во главе с А.В. Долгушиным, пионеры массового «хождения в народ».

[87]      Спасович В Д. Соч. Т. 5. С. 343.

[88]      [Лавров П.А.] Процесс // Вперед! Лондон, 1874. Т. 3. С. 227.

[89] Подробно о процессе «50-ти» см.: Троицкий Н.А. Крестоносцы социализма. Саратов, 2002. Гл. 6. § 3.

1 См.: Джабадари И.С. Процесс «50-ти» // Былое. 1907. № 10. С. 188—189.

[91]      Только 6 из них перешагнули 30-летний рубеж, а больше 30 человек не достигли и 25 лет.

[92]      Фигнер В.Н. Полн. собр. соч.: В 7 т. М., 1932. Т. 5. С. 184.

[93]      Среди прочих ужасов «москвичи» обвинялись в намерении учинить «поголовное из­биение всего, что выше простого и притом бедного крестьянина» (Государственные пре­ступления в России в XIX в. Ростов н/Д., 1906. Т. 2. С. 129, 130, 303).

[94] Спасович ЕЛ Соч. Т. 6. С. 128, 141—142.

1 Джабадари И.С. Указ. соч. С. 194.

[96]      Валуев П.А. Дневник 1877—1884 гг. Пг., 1919. С. 8.

[97]      Подробнее о нем см. здесь в очерке «ДВ. Стасов».

[98]      Государственные преступления в России в XIX в. СПб., 1906. Т. 3. С. 9—10, 104, 241.

[99] 197 подсудимых значились в обвинительном акте. К открытию суда 4 из них умерли.

V         РГИА. Ф. 1405. Оп. 539. Д 112. Л. 6 об. Ср.: Стенографический отчет по делу о револю­ционной пропаганде в империи. Заседания ОППС. СПб., 1878. Т. 1. С. 1—3.

[101]    См: ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д. 800. Л. 108 об и сл.

[102]    Спасович БД Семь судебных речей по уголовным делам. С. 15, 16.

[103]    Спасович В.Д Застольные речи. С. 18.

[104]    РГИА. Ф. 1282. On. 1. Д. 382. Л. 58 об.

[105]    См.: Чудновский С.А. Из давних лет. М.; Л., 1934. С. 154; Чарушин Н.А. О далеком про­шлом. М., 1973. С. 263; Литература партии «Народная воля». М., 1930. С. 45.

[106]    ГАРФ. ф. 109. Секр. архив III отд. On. 1. Д. 711. Л. 1, 6—6 об.

[107]    С м.: Дворжицкий К.А. 1 марта 1881 г. // Исторический вестник. 1913. № 1. С. 118—

119.

[108]                                                  РГИА. Ф. 908. On. 1. Д. 383. Л. 10       об.

[109] ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1874. Д 144. Ч. 16. Т. 1. Л.  551          об.

[110] Трое умерли во время суда

[111] Подробно об этом см.: Троицкий      Н.А.    Безумство храбрых. М., 1978. С. 88—89.

[112]    Повеление Александра II главному военному прокурору империи В Д. Философову от

12  мая 1879 г. Цит. по: Венедиктов ДГ. Палач Иван Фролов и его жертвы. М., 1930. С. 27.

[113]    Константин Иосифович Мравинский (1828 — после 1900) — дед народного артиста СССР дирижера Е.А. Мравинского (1903—1988).

[114]    Современный адвокат А.Г. Кучерена славит Муравьева как «великого русского юрис­та» (Независимая газета. 2000. 31 октября. С. 8), а действительно великий русский юрист А.Ф. Кони собрал отзывы о Муравьеве в отдельную папку и на ней начертал: «Мерзавец Муравьев» (ГАРФ. Ф. 564. Д. 441. Л. 38).

[115]      Две речи Спасовича в защиту Мравинского см. в кн.: Спасович В.Д. Семь судебных речей по уголовным делам. С. 24—85.

[116]    «Старинный полицейский пристав, — говорил здесь Спасович, — ни на минуту бы не поколебался и не только бы в лавке пошарил, но и все бы в ней взрыл».

[117]    Спасович В.Д Семь судебных речей... С. 84.

[118]    РГИА. Ф. 1410. On. 1. Л- 373. А. 14.

[119]    Литература партии «Народная воля». С. 186.

[120]    Фроленко М.Ф. Собр. соч.: В 2 т. М., 1932. Т. 2. С. 145.

[121]    Спасович В А Семь судебных речей». С. 88—89, 106.

[122]      Там же. С. 109.

[123]    Там же. С. 105—107.

[124]    Спасович В.А Семь судебных речей... С. 248—249.

[125]    См.: РГИА. Ф. 1405. Оп. 86. Д. 10939. Л. 333—337.

[126]    Спасович В.А Семь судебных речей... С. 250.

[127]    Член ИК «Народной воли» Михаил Федорович Грачевский 26 октября 1887 г. сжег себя в камере Шлиссельбургской крепости с очевидным намерением добиться такою ценой смягчения каторжного режима для своих товарищей и добился этого: режим был несколь­ко смягчен, что позволило узникам Шлиссельбурга (Герману Лопатину, Николаю Морозо­ву и др.) дожить до революции 1905 г., которая их всех освободила.

[128]    Спасович В.А• Семь судебных речей... С. 92, 93, 96.

[129]    Там же. С. 272.

[130] Кон Ф.Я. За 50 лет // Собр. соч. М., 1932. Т. 1. С. 191.

См о ней: Якутская трагедия 22 марта 1889 г. М., 1925.

[132]    ГАРФ. Ф. 102. 7 д-во. 1889. Л 139. Л. 3 и сл.

[133]    Не дважды за то же {лат.).

[134]    Спасович ЕЛ Соч. Т. 7. С. 295, 297, 299—301.

[135] В кн.: Спасович В.Д. За много'лет. С. 460—665.

  1. Springer A. Geschichte Oesterreichs seit dem Wiener Frieden 1809. Bd. 1—2. Leipzig, 1863—1865.

[137]    В кн.: Спасович В.Д. За много лет. С. 163—304.

[138]    СПб., 1865 (2-е изд.: 1879—1881).

[139]    Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем. Письма. Т. 6. С. 56.

[140]    Речь Спасовича на тургеневском обеде профессоров Петербургского университета

-         марта 1879 г. сам Иван Сергеевич назвал «блестящей» (Там же. Т. 12. Кн. 2. С. 58).

[141]    См. об этом: Шекспир и русская культура. М., 1965. С. 551.

[142]    Танеев В.И. Указ. соч. С. 364.

[143]    Кони А.Ф. Собр. соч- В 8 т. Т. 8. С. 95. Герой поэмы А. Мицкевича «Конрад Валленрод» — тип патриота, готового действовать коварно, как провокатор.

[144]    Андреевский С.А. Избранные труды и речи. С. 317.

[145]    Родичев Ф.И. В.Д. Спасович // Право. 1901. № 23. С. 1123.

[146]    Цит. по: Снытко Т. Г. Русское народничество и польское общественное движение (1865-1881 гг.). М., 1969. С. 110.

[147]          Спасович В.А Соч. Т. 9. С. 270.

[148]    Танеев В.И. Указ. соч. С. 365.

[149]    Ключевский В.О. Письма Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 351. Репинский портрет Спасовича написан в 1891 г. и хранится в ГРМ.

[150]    Порудоминский В.И. Н.А. Ярошенко. М., 1979. С. 91.

[151]    См.: Скульптор Илья Гинцбург. Воспоминания. Статьи. Письма. Л., 1964. С. 63, 273.

[152]           Спасович В.Д Застольные речи. С. 18.

Читайте также: