ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился



Самое читаемое:



» » Цымги-Тура. К вопросу о происхождении и значении раннего имени г. Тюмень
Цымги-Тура. К вопросу о происхождении и значении раннего имени г. Тюмень
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 22-05-2014 18:31 |
  • Просмотров: 3449

Наименование данного исторического поселения в русских (сибир­ских) летописях и мусульманских хрониках известно в нескольких разновидностях: Чимги ~ Цимги-Тура или Чинги-Тура ~ Чингий ~ Чингидин ~ Чингиден град, либо Жанги-Тура [Березин, 1849: 11, 58; Сибирские, 1907: 18, 114, 153, 183, 226, 262, 273, 322; Ибрагимов, 1959: 198; Ахмедов, 1965: 94; Таварих, 1969: 16; Шейбани-наме, 1969: 96]. Первая часть названия традиционно рассматривается лингвистами как варианты одной и той же лексемы — чин (чинг) / шин (ишнг). Этот общетюркский термин означает «высокий обрыв». При этом он, как ни странно, тюркоязычным населением Сибири и сопредельных террито­рий «постоянно забывается и даже претерпевает этимологические де­формации» [Молчанова, 1979: 106-107].

Тем не менее характер топонимических объектов, имеющих в сво­их названиях основу чинг/шинг, свидетельствует, что в прошлом дан­ный термин обозначал «высокий крутой обрыв», сохранив это понятие до настоящего времени в киргизском, узбекском и туркменском язы­ках. В качестве реалий с этой лексемой лингвисты обычно приводят название уступа Чинк на плато Устюрт[1] и раннее название Тюмени — Чинги-Тура [Розен-Малолетко, 1986: 181; Малолетко, 1992: 228].

Однако если для Северного Чинка на Устюрте , у подножия кото­рого во времена Ибн Фадлана еще стремительно протекала р. Чаган («Йаганды»), а на ее противоположном берегу в ту пору кочевали «башкиры» [Ибн Фадлан, 1999: 44], топографические реалии соответствуют названию этой местности. То для места же расположения Чинги-Туры, руины цитадели которой («Царево городище») в конце XVII — первой половине XVIII в. еще отчетливо виднелись на останце выши­ной в 9-10 саженей (до 20 м) [Тюмень, 1903; Миллер, 1996: 297], такая этимология представляется «притянутой». Скорее она приемлема для возникновения наименования исторического ойконима — собственно­го имени селения Цынгалы (ныне с. Цингалы в Ханты-Мансийском АО), расположенном близ высокой сопки, под которой при С.У. Ремезове[2], пролегало русло Иртыша, а «между мысов горы Иртыша, выше Цынгалы реки... в узком месте» остяки пытались устроить засаду дру­жине Ермака [Краткая, 1880: 77]. У старожилов она давно носит непо­нятное для них название Чугас, с сохранившимися следами остяцкого, позже татарского городищ и святилища [Белич, 1994: 28-30; Зах, 2001: 139-146].

Имеется версия вывода компонента чин из иранского (пушту), в ко­тором известен термин сарачина — «исток реки», где cap означает «голова», «начало», «вершина» (ср. тюрк, баш), а из чин — автомати­чески вытекает «река». В Южном Афганистане этот термин в основ­ном употребляется в значении «источник». По мнению А.М. Малолетко, иранское происхождение данного компонента «вполне могло быть приемлемо как для рек Тувы (р. Шин, приток р. Соглы-Хема), так и для рек Средней Азии монгольского времени», в частности второй части названия р. Зеравшан. И для р. Сарачинки, протекавшей в XV в. в районе Ахтубы, название которой из тюркского Ак тоба/туба озна­чает «Белый холм/курган». Но «не известно ни одного языка, живого или мертвого, в котором был бы географический термин шин „река" или „вода"» [Малолетко, 1992: 226-227].

Существует также тюркское понятие чинг/чынг в значении «влажный» [Баскаков, 1988: 64], основа которого заложена предположительно в на­звании р. Кашина (бассейн Абакана) и других гидронимов Южной Си­бири. Однако, как бы ни были данные топонимы из различных районов Сибири, Средней Азии и Казахстана фонетически (по формантам) близ­ки между собой, они «не являются родственными», так как «сформиро­ваны по разным принципам и в разных языках» [Малолетко, 1992: 228].

Наконец, недавно появилась еще одна, финно-угорская версия эти­мологии наименования Чимги, принадлежащая Н.К.Фролову. Он ис­ходит из угорской праформы тимга, где инициальное тим-Мим- озна­чает «яма, устье, нижняя часть реки», и приводит немало примеров с ее тюрко-татарским заимствованием из угорского топонимикона, к числу которых относит и имя столицы Тюменского ханства. Во из­бежание неточности в передаче формулировки толкования этого авто­ра, процитирую отрывок из его статьи.

«Финно-угорское происхождение тпм-/тым--не вызывает осо­бого возражения, так как названия с этой инициальной локализуются в пределах финно-угорского языкового мира... Угорская основа тим-, видимо, этимоном (очевидно, этимон.[3] — И.Б.) топонима Чинги — Чимги — Тим- + га. Семантику названия удовлетворяет географиче­ский критерий, поскольку селение находилось в устье реки (Тюмен-ки. — КБ.) при впадении ее в Туру и окружено естественно-природ­ными глубокими оврагами и рвами. При адаптации угорской прафор­мы Тимга в тюркской языковой среде имела место субституция угор­ского апикального смычного [Т] тюрко-татарским щелевым [Тс], за­крепившимся перед переднерядным [и] в цокающей диалектной огла­совке — Цимга. Изменение фииами (явная опечатка, следует читать „финалии". — И.Б.) [а] в [и]: цимга (чимга) — (цимги)-чимги обу­словлено действием закона тюркского сингармонизма» [Фролов, 1999: 216].

Возможно, географический критерий удовлетворяет подходу цити­руемого автора к данной семантике. Но этимология топонима Цимга (Чимга) из угорской праформы представляется неясной и некоррект­ной. Тем не менее хочется поблагодарить Н.К.Фролова за его анализ, демонстрирующий нам несостоятельность финно-угорского генезиса этого топонима во взаимодействии с тюркской языковой средой. Это, с одной стороны, делает излишним опровержение угорской версии[4], а с другой — позволяет сосредоточиться именно на поисках в тюрк­ской языковой среде как имеющей исключительно прямое отношение к его происхождению.

В свое время нам доводилось писать, что у курдакско-саргатских татар поминки, устраивавшиеся в день годовщины смерти и потом проводившиеся ежегодно после ледохода, получили название цым. При этом курдакские татары могильный холмик обкладывали дерном, который, как позже выяснилось, обозначался одним и тем же словом, что и годовые поминки [Белич—Богомолов, 1991: 173, 176].

В другой статье обращалось внимание на то, что в тобольском го­воре языка (диалекта) сибирских татар бытует термин цым, известный в двух одинаковых в произношении и в написании, но совершенно не связанных между собой значениях: в смысле «дерн» и как название обряда цым квн (букв, «день/срок цым'а») — поминовения умерших, предков и «святых». Этот ритуал, уходящий своими истоками в Сред­невековье, является, по-видимому, локальным этнокультурным явле­нием, сохранившимся до наших дней.

Он проводится раз в году, в начале мая, и сводится к посещению тобольскими татарами своих семейно-родовых, или тугумных (патро-нимных), кладбищ, а также усыпальниц мусульманских «святых» и со­провождается преимущественно чтением молитв над могилами усоп­ших, поминанием имен местных святых [Белич, 2002: 182, 183]. В ка­честве синонима тобольско-татарского цым в говоре тарских и бара-бинских татар употребляется йун, у томских татар он встречается в форме йурна, а у барабинцев также и как кэс [Тумашева, 1992: 86, 88, 96, 244].

Однако еще в самом начале XIX в. в этот день на кладбищах уст­раивались массовые жертвоприношения телят и обильные угощения. Так, по сведениям Григория Спасского, к «многоугольному срубу» — астат, находившейся на кладбище между деревней Загваздиной и юртами Кучайлан (официальное название — деревня Епанчина), что за городищем Искер, «татары в мае месяце почти повсегодно собира­ются для моления и принесения в жертву тельцов в память умерших и погребенных тут своих предков» [Спасский, 1818: 33].

В 1675 г. Н.Спафарий отмечал, что на некрополях Искера прово­дится ритуал «возпоминания нечистые их (тобольских татар. — И.Б.) веры магмецкие», и «преж сего и ныне обновляют мечеть (мавзо­лей. — И.Б.), в которой по их нечистой вере приходящее действуют» [Спафарий, 1882: 45]. О том же «установлении, два с лишком столе­тия не прерывающемся», когда «татары окрестных юрт через 3 или 4 года в середине лета постоянно стекаются на Искер в торжествен­ном виде совершать поминовение по Кучуму», в 20-е годы XIX в. писал и П.А.Словцов [Словцов, 1999: 30]. Но в его время это «уста­новление» уже было приурочено к дате хиджры (16 июля 622 г.) и, следовательно, к паломничеству — хаджу. А сама древняя тради­ция, в первую очередь объекты и субъекты ее почитания, приобрели значение не столько «символа веры», сколько символизировали сла­ву предков героического прошлого и, по-видимому, веру, сопряжен­ную с надеждой на возвращение утраченного могущества [Белич, 2002: 182].

Примечательно, что на целом ряде погребений тобольских татар нами были замечены своеобразные «дерновые дорожки» — выложен­ные вдоль могильного холма полосы из кусков дерна. Показательно и то, что эти «кирпичи» из дерна укладывались в более позднее время, чем возводилась насыпь, т.е. не в день похорон, а вероятно, весной — в цым кон и, соответственно, в день годовщины смерти — йыл катым (хотым), когда проводились последние поминки по умершему в ми­нувшем году сородичу[5]. Это, пожалуй, единственное, что пока, на даннном этапе анализа, сближает значение двух данных разных поня­тий одного термина цым [Белич, 2002: 183].

Дерновая обкладка могильных насыпей фиксировалась омскими этнологами «на ряде свеженасыпанных могильных холмов и дере­вянных оград». Обкладка могил из дерна, по их данным, «была суще­ственным элементом погребального обряда во время прохождения церемоний на кладбище»[6]. Подобный компонент конструкции мо­гильной насыпи был отмечен, как сказано выше, у курдаков в кур-дакско-саргатской группе татар, у барабинских и тарских татар, а так­же у омских казахов [Белич-Богомолов, 1991: 173; Томилов-Шарго-родский, 1979: 127]. По справедливому мнению А.Г.Селезнева, дан­ный элемент надмогильных сооружений вполне сопоставим с широ­ко распространенной в древности и Средневековье традицией изго­товления курганов из дернового кирпича или по меньшей мере «дерновой обкладкой» курганных насыпей [Селезнев-Селезнева, 2004: 46].

А.Г.Селезнев занимался разработкой проблемы семантики такого типа надмогильных сооружений у сибирских татар в связи с древней типологией их жилищ. В развитие его наблюдений приведем некото­рые археологические аналогии. Так, на памятниках Верхнего При-обья начала II тыс. н.э. (в пункте БЕ IX) были обнаружены остатки надмогильных построек в виде каркаса с плоской крышей и дерновой обкладкой. М.П.Грязнов, изучавший данный памятник, обратил вни­мание, что устройство над могилой сооружения такого типа было, вероятно, «широко распространено в среде скотоводческо-охотни-чьих кочевых и полукочевых племен лесостепной Сибири начиная с I тыс. н.э.». При этом он указал и на наличие в прошлом такого рода сооружений у чатов и эуштинцев [Грязнов, 1956: 155, 157] (см. также [Селезнев, 1994: 106]).

Аналогичные надмогильные постройки рубежа I—II тыс. н.э. из­вестны и в Барабе. По Д.Г.Савинову, погребения под усеченно-пира­мидальными сооружениями и кирпичная кладка из дерна — самые характерные признаки своеобразных Венгеровских и осиновских кур­ганов в Барабинской лесостепи, которые он относит к сросткинскому времени (1Х-Х1вв.) [Бараба, 1988: 104, рис.52]. Позже эта деталь надмогильных сооружений проникает в таежное Прииртышье, где на ряде кипских курганов (Тевризский р-н Омской обл.) Б.А.Конников фиксирует насыпи «из дерновых блоков», попутно замечая, что в «Среднем Прииртышье из дерна возведены некоторые саргатские курганы» раннего железа (V в. до н.э. — III—IV вв. н.э.) [Конников, 1993: 119].

Действительно, некоторые курганы рубежа эр, «насыпи» которых представляли «на самом деле монументальное сооружение из дерна», воздвигавшееся над погребальными комплексами, а также на анало­гичных культовых постройках, не имевших захоронений, свойственны Тоболо-Иртышской провинции саргатской культуры [Матвеева, 1991; Матвеев-Матвеева, 1991: 27-39; Культура, 1997: 130-137][7].

Кипские курганы и другие памятники, расположенные в Среднем Прииртышье — от низовий р. Тары на юге до устья р. Тобола — на севере, оставили носители усть-ишимской культуры, предшествовав­шей появлению в этом районе в XIII в. тгоркоязычного (кипчакского) населения, которое вытеснило и ассимилировало местных южноугор­ских обитателей, положив начало формированию различных групп иртышских татар [Могильников, 1968: 291; Могильников, 1987: 163— 236; Могильников, 1997: 51-64; Багашев, 1993: 5, 53, 136; Конников, 1997; Адамов, 2000: 50].

По мнению А.Г.Селезнева, подобные надмогильные сооружения или их элементы в типологическом отношении «могли быть отраже­нием реально существовавшего типа жилищ, так называемых "дерно­вых" домов (домов из дерновых кирпичей). Такие жилые постройки были этнографически зафиксированы у барабинских татар, бочатских телеутов, кумандинцев, башкир-катайцев (исследователи особо отме­чают, что этот тип жилищ был характерен для киданей, входивших в число предков башкир-катайцев)» [Селезнев-Селезнева, 2004: 46]; (подробнее см. [Селезнев, 1995: 170-184]) и, добавим, отдельных групп тоболо-иртышских татар. Присовокупим к сказанному и точку зрения В.И.Соболева, допускавшего возможность применения автохтонами Барабы XIV-XVII вв. «техники дерновой кладки» при строительстве прямоугольных наземных домов с вертикальными стенками на стол­бах [Соболев, 1983:58][8].

В круг археологических параллелей следовало бы включить и па­мятники бакальской культуры (IX-XI — XIV-XV вв.)[9] лесостепного Тоболо-Ишимья, южно-угорские носители которой, подвергшиеся на­чальным процессам тюркизации в южнотаежном Притоболье в XII в., в лесостепном Приишимье в X-XII вв., в монгольское время были окончательно ассимилированы, испытав местами глубокую аккульту­рацию, в результате чего было положено начало формированию групп тюменских, ялуторовских и ишимских татар (см. [Генинг-Овчинникова, 1969: 128-137; Могильников, 1968: 291; Могильников, 1987: 182; По­темкина-Матвеева, 1997: 39-50; Матвеева-Рафикова, 2006: 64-67]. На бакальских городищах присутствовали плетнево-глинобитные мазан­ки и строения из дерна[10].

Таким образом, анализ археологических и этнографических дан­ных о типах жилищ и генетически связанных с ними надмогильных сооружений, возводимых из дерна или же с неизменным наличием конструктивных элементов из дерна, представленный в широком эт­нокультурном и хронологическом диапазоне южных районов Запад­ной Сибири, приводит к выводу о существовании в Чимги-Туре дер­новых домов и/или иных сооружений из дерна с наибольшей долей вероятности.

Разумеется, это заключение предварительное, поскольку мы не располагаем сейчас археологическими доказательствами, полученны­ми на городище Чимги-Туры. И они вряд ли вообще появятся, ибо все три его составные части практически уничтожены в ходе застройки Тюмени. Но на данный момент, не теряя надежды обретения таких доказательств, будем довольствоваться этим выводом, который, может статься, окажется справедливым. Столь же единственно верной может оказаться и следующая из него логическая посылка о происхождении и семантики древнего имени г. Тюмени.

Она настолько же очевидна, насколько и проста. В основе наиме­нования Чимги-Туры, в частности онима Чимги/Чинги, лежит не пуш-то-иранский компонент чин/шип — «река», «источник», и не тюркское чинг/чынг — «влажный», и даже не лингвистически более или менее приемлемая общетюркская лексема чин/чинг~шин/шинг — «высокий крутой обрыв». Топографические реалии совсем не соответствуют этим значениям. Согласно сибирской тюрко-татарской традиции в номина­ции подобных ойконимов, подошел бы термин тоц, (тонг) — «гри­ва», каковой лег в основу, полагаю, исторического названия резиден­ции наместника хана Кучума в Барабе XVI в. Буян-бия — Тон/Тоц, — Тура (Вознесенское городище [Левашова, 1950: 341-350] — «красиво возвышающийся на гриве город», с аналогичным местом расположе­ния на мысовой гриве р. Оми[11].

Но наиболее предпочтительным здесь оказался бы апеллятив каш, составивший основу наименования ставки княжества Тайбугидов (за­тем столицы Сибирского ханства) Кашлык[12] и до сих пор бытующий в тобольском и тюменском говорах языка (диалекта) сибирских татар в значении «яр, холм, возвышенность, высокий берег» [Тумашева, 1992: 125]. О неправомерности вывода основы Чимги из угорской праформы тимга с инициальной тим/чим — «яма, устье, нижняя часть реки», якобы испытавшей влияние тюркского языка, уже гово­рилось.

Предлагаемая автором настоящей статьи версия остается, таким образом, пока что единственно возможной. Она заключается в сле­дующем. Во-первых, в большинстве письменных источников, прежде всего восточных, рассматриваемый топоним встречается в форме Чимги/Чимга, которую и подобает считать исходной и лексически бо­лее или менее адекватной.

Сошлемся в этой связи и на сведения Г.Ф.Миллера, который, нахо­дясь в Тюмени проездом из Тобольска, в 1741 г. осмотрел археологи­ческие памятники города и записал в своем дневнике: «Несмотря на это (два варианта татарского предания о происхождении названия Тюмени: от 10 тыс. подданных хана или от такого же количества го­лов скота. — И.Б.) и хотя оба вышеприведенные объяснения проис­ходят из татарских преданий, все же название Тюмень не употреби­тельно у татар. Они называют город Tschimgi-Tura, а когда спраши­вают их о причине такого названия, они не знают, что сказать» [Миллер, 1996: 296].

В этом замечании Миллера, крайне важном для анализируемого вопроса, содержится прямое указание на то, что даже в первой поло­вине XVIII в. тюменские татары по-прежнему называли свой древний город, пусть уже лежащий в развалинах, не Тюменью, а его исконным именем — Чимги-Тура.

Во-вторых, для диалектной нормы фонетики языка сибирских татар с его цокающим кипчакским субстратом наиболее характерной явля­ется начальная глухая аффрикативная согласная [ц], за которой в ан-лауте следует гласная заднего ряда [ы] [Алишина, 1994: 4, 5, 14-18, 21, 22]. Кстати, Х.Ч.Алишина как будто специально для темы нашего ис­следования в качестве первого лексического доказательства фонетиче­ского сочетания такого рода приводит слово цым — «целина» [Али­шина, 1994: 21].

А из него следует, что этот топоним необходимо слышать и писать соответственно как Цым + ги ~ Цым + га-Тура, в основе которого ле­жит апеллятив цым — «дерн». Аффикс на -т/-гэ/-ка/-кэ может офор­мить его, например, в направительном падеже как косвенное дополне­ние обстоятельства места. Однако наиболее вероятно, что аффикс на -гы/-кы/-ке и даже -лы/-ле придает ему форму прилагательного — «дерновый», «дерновая» [Алишина, 1994: 34, 36, 37]. Таким образом, средневековое наименование Цымгы/Цымги-Тура означает «Дерно­вый город» или «Дерновая крепость». Х.Ч.Алишина могла бы его на­звать, скажем, «Целина-град».

Нет особой необходимости сейчас рассматривать и анализировать типы номинаций татарских «городков» и «градов». Достаточно будет отметить название одного из них, располагавшегося в устье р. Туры — крепость Цымырлы [Миллер, 1941: 12, 30; Томилов, 1981: 18; Томи-лов, 2004: 26], чтобы удостовериться в присутствии в ближайшем ис-торико-топонимическом окружении ставки Тюменского ханства на­звания укрепленного населенного пункта с аналогичной апеллятивной основой — цым. И тем самым убедиться в справедливости изложен­ной логической посылки и последовавшей из нее интерпретации эти­мологии и семантики древнего имени Тюмени.

*   *   *

И все же откуда, когда и кем были занесены традиции сооружения подобных жилищ и надмогильных построек, фиксирующиеся на столь обширной территории? Для ответа на эти вопросы понадобится и вре­мя, и отдельное исследование. Направление же для подобного иссле­дования представляется следующим.

Учитывая взаимообусловленность традиций возведения такого рода сооружений, вновь обратимся к археологическим материалам. Но теперь уже к таким специфическим памятникам тюркского населе­ния юга Западной Сибири конца I — начала II тысячелетия н.э., как курганы с кладками из сырцового кирпича, обобщенный анализ кото­рых представлен в статье В.А.Могильникова [Могильников, 1999]. По его мнению: «фактически эти курганы являются остатками сооруже­ний типа мавзолеев, сложенных из кирпича-сырца. В Западной Сибири все известные на сегодня памятники этого типа локализованы в степном и лесостепном междуречье Иртыша и Оби, в Барабинской и Кулун-динской степи... Они имеют прямоугольную, почти квадратную, фор­му, размер от 4x4 до 8x8 м, ориентированы сторонами по странам све­та». Характер погребений (наличие богатого инвентаря, туши, частей или чучела коня и др.) свидетельствует, что «курганы с сырцовыми выкладками принадлежали определенной группе населения с высоким социальным положением» [Могильников, 1999]. Такие некрополи по инвентарю датируются концом IX — XI в.

Важен следующий вывод В.А.Могильникова: «Устройство погре­бальных сооружений из кирпича-сырца, как и вообще техника сыр­цового строительства (курсив мой. — И.Б.), были несвойственны аборигенному населению степи и лесостепи Западной Сибири и прив­несены тюркоязычными кочевниками, скорее всего, кимаками, в кон­це IX-X в. из Казахстана — наиболее вероятно, из районов, приле­гающих к Сырдарье, где с принятием мусульманства устройство над­гробий из сырца получало все большее распространение» [Могиль­ников, 1999: 68][13].

Конструкции в виде квадратных сырцовых оград отвечали ранее сложившимся представлениям кимаков, «у которых надгробными со­оружениями служили прямоугольные ограды, сложенные из рваного или подтесанного камня... В Обь-Иртышском междуречье, где нет кам­ня, его заменяли сырцом. Сплошные сырцовые платформы со сводча­тым перекрытием восходят, вероятно, к мусульманской архитектуре. Каноны ислама в это время начинают проникать в среду кимакской знати, в целом сохранявшей еще старый языческий ритуал» [Могиль­ников, 1999: 68] (см. также [Степи, 1981:43])[14].

Замена камня дерновыми пластами в экологических условиях Среднего Прииртышья и Притоболья, как известно, почти повсемест­но мало пригодных для изготовления саманного кирпича, представля­ется естественной. Следовательно, в типологическом отношении по­добные надмогильные сооружения или их элементы допустимо счи­тать генетически связанными с кимакской традицией возведения мав­золеев-курганов из кирпича-сырца. Но это мог быть и ее кипчакский или иной локальный (этнокультурный) вариант.

Возможно, эта мысль уже высказывалась археологами. Как бы то ни было, очевидно, что конструктивные технологии устройства рас­смотренных погребальных сооружений не были свойственны авто­хтонному населению Западной Сибири — от ее степей и лесостепей до южно-таежной полосы. Это относится и к реально бытовавшему до недавнего времени на данной территории типу жилищ — дерно­вых домов, поскольку и техника сырцового строительства также бы­ла привнесенной. И если не технологически, то конструктивно близ­ка дерновой кладке [Маргулан, 1950: 17, 20; Востров-Захарова, 1989: 20, 37, 45-57].

Таким образом, область данного этнокультурного влияния из­вестна — это районы, прилегающие к Средней Сырдарье. Именно с X в., согласно арабским географам [15], там определилась историко-культурная граница расселения между кочевниками южных районов Восточного Дешта и оседлым населением северной и северо-вос­точной частей Туркестана с его присырдарьинскими городами [Кумеков, 1971: 144-148; История, 1977: 378, 379] (см. также [Белич, 1998: 132]. Именно там в X в. группы кочевников разных племен об­ратились в ислам. Так, по сообщению Ибн Хаукаля, в Сюткенте (го­род на левом берегу Сырдарьи) «есть мечеть и в ней собираются тюрки из [разных] племен гузов и карлуков, которые уже приняли ислам... Между Фарабом, Кенджида и Шашем хорошие пастбища, [там] около тысячи семей тюрок, которые уже приняли ислам» [Ма­териалы, 1938: 184]". Именно тогда уроженец Фараба — выдающий­ся философ и ученый-энциклопедист ал-Фараби (ум. в 950 г.) — стал широко известен мусульманскому Востоку.

Вероятно, с этого или чуть более позднего времени, но собственно оттуда исходят истоки миграции ираноязычных групп в пределы За­падной и Южной Сибири.

Принявшие ислам отдельные группы кочевников (в основном родоплеменная верхушка) после откочевки на свои летние пастбища (вплоть до пределов Обь-Иртышского междуречья) оставили одно из свидетельств своего знакомства с канонами мусульманской архитек­туры Средней Азии. Переход в ислам выразился в устройстве курга­нов-мавзолеев знати из кирпича-сырца, а где-то одновременно или позже — из дерновых пластов. Эпоха их возведения продолжалась и много веков спустя, дожив кое-где до этнографической современно­сти, естественно, претерпев существенные изменения. А этническая среда — кимаки и шире — кимако-кипчакская общность — являлась родовой этнокультурной средой, «пуповинная» связь с которой сохра­нилась в культово-ритуальной традиции отдельных групп сибирских татар, а также казахов[16].

Данная традиция отложилась в языке. Так, словом ишм обозначает­ся «дерн» и у части казахов [Востров—Захарова, 1989: 49] [17]. Наверное, сходным образом оно звучало у кимаков, а у кипчаков, скорее всего, произносилось так же, как и у сибирских татар — цым или цим, запе­чатлевшись в названии Цимлянска (Ростовская обл.) (основа цим — аффикс -лы/-ле).

Подобные сопоставления, уходящие в раннее Средневековье, пред­ставляются вполне правомерными. Ибо множество слов разговорного сибирско-татарского языка, относящегося к кипчакской группе тюрк­ских языков (лексические, фонетические и грамматические основы которых были заложены еще в древнетюркское время), имеют кипчак­ское происхождение [Тумашева, 1977: 185, 246, 254, 260; Татары, 2001: 26-34]. И данный термин, поскольку он носит локальный (диалект­ный) и реликтовый характер17, вероятнее всего, уже звучал в Тоболо-Иртышском междуречье как минимум 1000 лет назад.

Итак, полагаю, мы определились с направлением поиска ответов на поставленные выше вопросы. Осталось прояснить тот смысл, который объединяют в одном слове цым/цгш два его абсолютно разных значе­ния. Суть его в том, что из сырцового, саманного либо дернового (пла­стового) кирпича у кочевников изначально возводились не постоян­ные жилища, основным видом которого была юрта, а надмогильные сооружения, т.е. как раз сооружения типа рассмотренных нами мавзо­леев-курганов.

На динамику именно такого перехода (т.е. сначала возведение надмогильных сооружений из дерна (пластового кирпича), затем хо­зяйственных построек и временных жилищ и впоследствии постоян­ных дерновых/сырцовых жилищ) указывают этнографические мате­риалы о казахах, обобщенные с археологическими данными в работе В.В.Вострова и И.В.Захаровой. Приведем из нее один абзац: «Сырцо­вый и обожженный кирпич применялся в строительстве начиная по крайней мере с первых веков нашей эры и прослеживается археологи­чески в южноказахстанских городах до XVIII в. Из сырца возводилось большое количество надмогильных сооружений... мазаров. То, что саманный и сырцовый кирпич позднее, чем другие материалы, стал широко употребляться для строительства на зимовках, можно объяс­нить только изменением взглядов населения на роль постоянного жи­лища в быту. Пока оно рассматривалось как временное, то строилось из подручных материалов, не требовавших особых затрат средств и труда» [Востров-Захарова, 1989: 54].

Выскажу предположение, что пластовый кирпич являлся для опре­деленных территорий, по всей вероятности, самым ранним, а для степ­ных районов Казахстана — первым и на протяжении длительного вре­мени (до начала XX в.) единственным опытом использования какого-либо кирпича при строительстве [18].

Продолжу цитирование: «С повышением роли зимних постоянных жилищ саманный кирпич — материал более совершенный и... сравни­тельно легкий для изготовления, поскольку подходящая глина распро­странена в Казахстане повсеместно, поэтому кирпич очень быстро вы­тесняет другие строительные материалы» [Востров-Захарова, 1989: 55]. Значительное распространение почти повсюду в Казахстане домов из сырцового и саманного кирпича отмечено во второй половине XIX в. (см. [Красовский, 1880: 218; Костенко, 1880: 195-210])[19].

Думается, что данную ситуацию можно экстраполировать на эпоху Средневековья, в частности на ордынский период — на районы не только Казахстана, но и юга Западной Сибири [Востров-Захарова, 1989: 20, 21, 36, 37; Жолдасбаев, 1976]. Если это так, то кочевые тюр-коязычные группы — исторические предки сибирских татар — в от­дельных районах своего расселения освоили практику возведения по­строек из дерна (и кирпича-сырца) на могилах знатных предков преж­де, чем стали использовать его при строительстве временных, а затем и постоянных жилых домов. Не исключено, что это в какой-то степени «влияние угро-самодийцев, оказавшихся в зоне ассимилятивного воз­действия тюрок» (В.А.Могильников).

Но поскольку термин цым/цим («дерн») — исконно тюркский (кип­чакский), а в мемориально-культовом зодчестве кочевников средин­ной Евразии и прилегающих областей в эпоху Средневековья (XI-XVI вв.) заметно усилилось влияние канонов исламской архитектуры, с одной стороны, и идейно-образного воздействия юрты — с другой [Ажигали, 2004: 110, 111], постольку оба эти явления связаны с миром тюркоязычных кочевников.

Изначально они связаны с традицией возведения собственно мемо­риально-культовых сооружений, приуроченной, разумеется, к опреде­ленному событию. И таким событием, если исходить из этнографиче­ских материалов о похоронно-поминальном цикле тюркоязычных на­родов, являлась годовщина (аш/ас — «угощение», йылы/жылы — «годовщина») — главная и завершающая фаза поминального цикла (см. [Катанов, 1894: 109-142; Селезнев-Селезнева, 2004: 38-48]).

*   *   *

Теперь обратимся к историческим предместьям Тюмени. По-види­мому, в период существования Цымги-Туры некоторые представители социально-конфессиональной группы сибирских татар и/или бухар­цев, ведущих свое родословие (стоила) от Пророка или первых хали­фов, а также от суфиев братства Накшбандия, проживали не только в городе, но и на берегах Андреевского озера. Там же проживало авто­хтонное угорское, а затем и тюрко-татарское население [Археологиче­ское, 1995: 68-73].

Есть сведения, что на одном из островов с давних пор существова­ло татарское святилище. Вероятнее всего, его возникновение изна­чально было обусловлено какими-то доисламскими верованиями, воз­можно, сопряженными с почитанием самого озера или культом пред­ков (хотя предпосылкой для его появления могли послужить сразу несколько мировоззренческих традиций). Однако со временем это свя­тилище претерпело «мусульманизацию», обусловленную культом ме­стных исламских «святых», по аналогии с культовыми местами сибир­ских татар (подробнее см. [Белич, 1987; Белич, 1994; Белич, 1995; Бе-лич, 2004а; Адаев и др., 2004]).

В 1949 г. В.В.Храмова, автор очерка о сибирских татарах [Храмова, 1956], записала в экспедиционном дневнике: «На Андреевском озере есть два острова. На Большом острове Суутау („Водяной остров") есть 2 ямы, где якобы схоронен знаменитый мулла и куда татары бро­сают деньги, кольца, браслеты и пр., т.е. приносят жертву. На Боль­шом острове бывало моление — просили у бога дождя, но сейчас это­го нет» [Дневник, 1949, л. 34].

Один тюменский журналист, пустившийся в 2005 г. в историческое расследование по следам тюменских шейхов, так и не смог «устано­вить имя шейха, лежащего в островке рядом с селом Юрты Андреев­ские Тюменского района» [Кабдулвахитов, 2005: 29].

В 1978 г. бухарец Ембаевских юрт передал автору этих строк рас­сказ, услышанный им от отца, муллы, что «на острове Андреевского озера находится астана Эптрэй (Эптерэй)-авлийа»[20]. Если это тот ост­ров, о котором писала В.В.Храмова, то нам теперь известно имя этого «святого» — Эптерэй. Не исключено, что от него и происходит назва­ние как дер. Юрты Андреевские, так и речки Андреевской и наконец озера Андреевского, претерпевшие фонетические изменения под влия­нием русского языка.

В Шикчинских и, вероятно, Андреевских юртах проживало также иное особое сословие — «юртовские служилые татары», бывшие «мур­зы и мурзичи», другие лица из вооруженного корпуса Кучум-хана на р. Туре. Они были выделены из общей массы ясачных людей новой русской властью, заинтересованной на первых порах в военной силе для освоения Сибири и сбора ясака. Таких служилых татар в начале XVII в. насчитывалось в Тюмени «в среднем 75 человек, позднее свыше 100» [Бахрушин, 1937: 67]. О численности служилых татар в Шикчин­ских и Андреевских юртах говорить сложно. Эти юрты фиксируются в актовых документах XVII-XVIII вв. в составе Шикчинской волости Тюменского уезда, и число их жителей менялось (в связи с администра­тивными преобразованиями и миграцией) (см. [Долгих, 1960: 41; Томи-лов, 1981: 29-40]). Хотя общее количество населения, в основном ко­ренного, известно. Так, по данным 4-й ревизии (1782 г.), в юртах Анд­реевских насчитывалось 105 душ обоего пола, восемь из них были бу­харцы. В Шикчинских юртах — 73 души обоего пола местных татар, 26 бухарцев и пять поволжских татар [Томилов, 1981: 54].

Естественно, что это военно-служилое сословие появилось в тех или иных селениях под Тюменью, как и в самом городе, не в начале XVII и даже не в XVI в. Оно проживало здесь как минимум с XV сто­летия. Взять, к примеру, «князя Чумгура», являвшегося постоянным послом хана Ибака (Саид-Ибрахима) к великому князю Московскому. Жил у него, очевидно, в Чимги-Туре и приверженец низложенного Иваном III казанского властителя Ильхама «князь Бегиш» со своим сыном Утешем [Бахрушин, 1937: 58].

Подтверждение того, что служилые татары издавна проживали в наз­ванных юртах близ Тюмени (Цымги-Туры), содержится в челобитной местных жителей 1740-1741 гг., в которой они писали: «...из древних де лет прадеды, деды и отцы из Шинчинских юрт служилые и ясаш-ные татары того уезда Есауловых юрт с татарами владели еще рыбными ловлями и сенными покосами в Тюменском же уезде по речке Андреевской с малыми речками...» (цит. по [Томилов, 1981: 29]).

В состав населения этих юрт иногда попадали и так называемые выезжие иноземцы. Так, в Тюменской окладной книге 1626-1627 гг. среди них были зафиксированы один «табынец» (башкир), один «сарт» (узбек или, скорее, таджик) и два «бухарца» (узбеки). В числе служи­лых татар находились представители и духовной знати бывшего Си­бирского ханства, вроде тарского служилого сеида Тенелая Берелеева [Бахрушин, 1937: 68, 69]. Пребывание сеидов в составе служилого со­словия не должно вызывать удивления — они как истинные ревнители ислама участвовали в войнах своих светских правителей с «неверны­ми» или «отступниками». В Касимовском ханстве, например, во главе духовенства которого также стоял сеид, другой сеид возглавлял осо­бое воинское подразделение, известное как «Сеитов полк» [Исхаков, 1997: 17, 18].

Следовательно, духовенство Тюменского ханства, как и его столи­цы, занималось и светскими делами, так же как в Ногайской Орде: «Муллы являлись бакшеями, шейхи, хаджи, суфии исполняли роль послов. Хафизы отмечаются во время военных походов» [Исхаков, 2004: 73] (подробнее см. [Исхаков, 1997: 68-71]). Аналогичную карти­ну можно наблюдать в любом тюрко-татарском государстве XV-XVI вв. [Исхаков, 1997: 20, 36-38, 40, 41, 53-57, 60-64, 68-71; Исха­ков, 2004: 52, 56, 60, 66, 73, 80, 81].

Нам осталось ответить на последний вопрос: когда впервые появи­лось, вернее, было письменно зафиксировано древнее наименование г. Тюмень? Ответ на него можно найти на карте Каталонского атласа 1375 г. [21], где в первый раз был обозначен этнополитический центр Тюменского вилайета — Singui [Зубков, 1997: 5, 6; Шашков, 1998: 73], в названии которого легко определяется оним Чинги. Преполагается, что это наименование, как и топоним Сибирь (Sebur) в Каталонском портолане, заимствованы картографами из мусульманских источников [Алексеев, 1932: XXX-XXXIII, 54; Малолетко, 1992: 121]. Ясно, что историю Тюмени следует начинать не с 1586 г., а так, как это принято в мировой исторической науке, — с первого письменного упоминания об этом городе.

И.В. Белич (Тюмень)

Из издания «Тюркологический сборник 2007-2008. История и культура тюрских народов России и сопредельных стран»

Литература

Адаев и др., 2004 — АдаевВ., Белич И., Зиннатуллина Г., Рахимов Р., Яркое А. О региональных особенностях ислама и почитании астана II Региональные со­циокультурные процессы. Вып. 2. Тюмень, 2004.

Адамов, 2000 —Адамов А.А. Археологические памятники города Тобольска и его окрестностей, Тобольск; Омск, 2000.

Ажигали, 2004 — Ажигали СЕ. Образ юрты в архитектуре // Интеграция археоло­гических и этнографических исследований. Алматы; Омск, 2004.

Алексеев, 1932 —Алексеев М.П. Сибирь в известиях западноевропейских путеше­ственников и писателей. Иркутск, 1932.

Алишина, 1994 — АлишинаХ.Ч. Тоболо-иртышский диалект языка сибирских татар. Казань, 1994.

Археологическое, 1995 — Археологическое наследие Тюменской области: Памят­ники лесостепи и подтаежной полосы. Новосибирск, 1995.

Ахмедов, 1965 —Ахмедов Б.А. Государство кочевых узбеков. М., 1965.

Багашев, 1993 — Багашев А.Н. Этническая антропология тоболо-иртышских та­тар. Новосибирск, 1993.

Бараба, 1988 — Бараба в тюркское время. Новосибирск, 1988.

Бартольд, 1963 — Бартольд В.В. История культурной жизни Туркестана // Соч. Т. II/2. М., 1963.

Баскаков, 1988 — Баскаков Н.А. Историко-типологическая фонология тюркских языков. М, 1988.

Бахрушин, 1937 — Бахрушин СВ. Сибирские служилые татары в XVII в. // Исто­рические записки. М, 1937.

Белич, 1987 — Белич И.В. Культовые места сибирских татар как историко-этно-графический источник // Роль Тобольска в освоении Сибири. Тобольск, 1987.

Белич, 1994 — Белич И.В. Цингалынская астана // Ислам, общество и культура. Материалы междунар. науч. конф. «Исламская цивилизация в преддверии XXI в. (К 600-летию ислама в Сибири)». Омск, 1994.

Белич, 1995 — Белич И.В. Легенда о «Ташатканском камне» // Аборигены Сибири: Проблемы изучения исчезающих языков и культур. Т. И. Археология, этно­графия. Новосибирск, 1995.

Белич, 1997 — Белич И.В. Сибирь — Кашлык — Искер // Культурное наследие Азиатской России: Материалы I Сибирско-Уральского исторического конгрес­са. Тобольск, 1997.

Белич, 1998 — Белич И.В. К исторической критике одного сибирско-татарского байта // Сибирские татары. Материалы 1-го Сибирского симпозиума «Куль­турное наследие народов Западной Сибири». Тобольск, 1998.

Белич, 2002 — Белич И.В. Искер: из «сакральной» истории памятника сибирских татар // Интеграция археологических и этнографических исследований. Омск; Ханты-Мансийск, 2002.

Белич, 2004а — Белич И.В. Методологические и методические аспекты исследо­вания астана сибирских татар // Интеграция археологических и этнографиче­ских исследований. Алматы; Омск, 2004.

Белич, 20046 — Белич И.В. Ремезов Семен Ульянович II Тобольский биографиче­ский словарь. Екатеринбург, 2004.

Белич-Богомолов, 1991 — Белич И.В., Богомолов В.Б. Погребальный ритуал курдак-ско-саргатских татар // Экспериментальная археология: Изв. лаборатории экспе­риментальной археологии Тобольского пединститута. Вып. 1. Тобольск, 1991.

 

Березин, 1849 — Березин И.Н. Шейбаниада. История монголо-тюрков на джага-тайском диалекте. Казань, 1849. (Библиотека восточных историков, издавае­мая И. Березиным. Т. 1.).

БЭС, 1985 — Большой энциклопедический словарь. М., 1985.

Дмитриева, 1981 —ДмитриеваЛ.В. Язык барабииских татар. Л., 1981.

Востров, 1961 — Вострое В.В. К истории развития оседлого образа жизни у каза­хов // Тр. Института этнографии АН СССР. Нов. сер. М.; Л., 1961.

Востров-Захарова, 1989 — Востров В.В., Захарова И.В. Казахское народное жи­лище. А.-А., 1989.

Генинг-Овчинникова, 1969 — ГенингВ.Ф., Овчинникова Б.Б. Пахомовский мо­гильник // Вопросы археологии Урала. Вып. 8. Свердловск, 1969.

Гольденберг, 1990 — ГольденбергЛ.А. Изограф земли сибирской. Жизнь и труды Семена Ремезова. Магадан, кн. изд-во, 1990.

Грязное, 1956 — Грязное М.П. История древних племен Верхней Оби // Материа­лы Института археологии АН СССР. № 48. М., 1956.

Дневник, 1949 — Дневник экспедиции В. Храмовой 1949 г. (Архив Музея археоло­гии и этнографии. Ф. К-1. Оп. 2. № 30).

Долгих, 1960 —Долгих Б.О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. М., 1960.

Жолдасбаев, 1976 —Жолдасбаев С. Типы поселений казахов по данным археоло­гических исследований Южного и Центрального Казахстана (XV-XIX вв.) // Прошлое Казахстана по археологическим источникам. А.-А., 1976.

Зах, 2001 — ЗахВ.А. Цингалинское святилище // Материалы по археологии Обь-Иртыш ья. Сургут, 2001.

Зубков, 1997 — Зубков К.И. Русский путь в Сибирь (опыт геополитического ана­лиза) // Всрхотурский край в истории России. Екатеринбург, 1997.

Ибн-Фадлан, 1999 — Эхмэд ибне Фадланнын И тел елгасына сэяхэте (Путешест­вие Ахмеда ибн-Фадлана на реку Итиль). Казань, 1999.

Ибрагимов, 1959 — Ибрагимов С.К. «Шейбани-намс» Бснаи как источник по исто­рии Казахстана XV в. // Тр. сектора востоковедения АН КазССР. Т. I. А.-А., 1959.

История, 1977 — История Казахской ССР. Т. 1. А.-А., 1977.

Исхаков, 1997 -— ИсхаковД.М. Сеиды в позднезолотоордынских татарских госу­дарствах. Казань, 1997.

Исхаков, 2004 — Исхаков ДМ. Тюрко-татарские государства XV-XVI вв. Казань, 2004.

Кабдулвахитов, 2005 — Кабдулвахитов К. По следам Тюменских шейхов. Исто­рическое расследование. Тюмень, 2005.

Катанов, 1894 — Катаное Н.Ф. О погребальных обычаях тюркских племен с древ­нейших времен до наших дней // Изв. Общества ист., археол. и этногр. при Ка­занском университете. Т. XII. Вып. 2. Казань, 1894.

Конников, 1993 —Конников Б.А. Таежное Прииртышье вХ-XIII вв. Омск, 1993.

Конников, 1997 — Конников Б.А. Основы археологии Западной Сибири. Омск, 1997.

Красовский, 1880 — Красовский М. Материалы для геофафии и статистики Рос­сии. Область сибирских киргизов. Ч. 3. СПб., 1880.

Костенко, 1880 — КостенкоЛ.Ф. Туркестанский край. Т. 3. СПб., 1880.

Краткая, 1880 — Краткая Сибирская летопись (Кунгурская). СПб., 1880.

Культура, 1997 — Культура зауральских скотоводов на рубеже эр. Гаевский могиль­ник саргатской общности: антропологическое исследование. Екатеринбург, 1997.

 

Кумеков, 1971 — Кумеков Б.Е. Страна кимаков по карте ал-Идриси // Страны и народы Востока. Вып. 10. М., 1971.

Левашова, 1950 — Левашова В.П. О городищах Сибирского юрта // Советская археология. Т. XIII. М., 1950.

Малолетко, 1992 — Малолетка A.M. Палсотопонимика. Томск, 1992.

Маргулан, 1950 — Маргулан А.Х. Из истории городов и строительного искусства древнего Казахстана. А.-А., 1950.

Матвеев-Матвеева, 1991 — Матвеев А.В., Матвеева Н.П. Савиновский могиль­ник саргатской культуры. Препринт. Тюмень, 1991.

Матвеева, 1991 — Матвеева Н.П. Аббатский 1-й курганный могильник саргат­ской культуры. Препринт. Тюмень, 1991.

Матвеева-Рафикова, 2006 — Матвеева Н.П., Рафикова Т.Н. К вопросу о тюркиза-ции населения Зауралья (по археологическим данным) // Сулеймановские чте­ния — 2006. Материачы IX межрегиональной науч.-пракг. конф. Тюмень, 2006.

Материалы, 1938 — Материалы по истории туркмен и Туркмении. Т. I. М., 1938.

Миллер, 1941 —МиллерГ.Ф. История Сибири. Т. П. М.; Л., 1941.

Миллер, 1996 — Миллер Г.Ф. Путешествие от Тобольска до Тюмени. 1741 г. // Сибирь XVIII века в путевых описаниях Г.Ф.Миллера / История Сибири. Пер­воисточники. Вып. VI. — Новосибирск, 1996.

Могильников, 1968 — Могильников В.А. Культура племен лесного Прииртышья IX — начала XIII в. // Уч. зап. Пермского гос. университета. № 191. Пермь. 1968.

Могильников, 1984 — Могильников В.А. Алтайская экспедиция // Археологиче­ские открытия 1982 г. М., 1984.

Могильников, 1987 — Могильников В.А. Угры и самодийцы Урала и Западной Сибири // Финно-угры и балты в эпоху Средневековья. М., 1987.

Могильников, 1997 — Могильников В.А. Позднесредневековые материалы из ком­плекса памятников у дер. Окунево в Тарском Прииртышье (к проблеме проис­хождения тарских татар) // Вестник археологии, антропологии и этнографии. Вып. 1. Тюмень, 1997.

Могильников, 1999 — Могильников В.А. Курганы с сырцовыми выкладками на юге Западной Сибири // Вестник археологии, антропологии и этнографии. Вып. 2. Тюмень, 1999.

Молчанова, 1979 — Молчанова О. Т. Топонимический словарь Горного Алтая. Горно-Алтайск, 1979.

Подольская, 1978 — Подольская НВ. Словарь русской ономастической термино­логии. М., 1978.

Потемкина-Матвеева, 1997 — Потемкина Т.М., Матвеева Н.П. Большое Бакаль-ское городище // Вестник археологии, антропологии и этнографии. Вып. 1. Тюмень, 1997.

Розен-Малолетко, 1986 — Розен М.Ф., Малолетко A.M. Географические термины

Западной Сибири. Томск, 1986. Селезнев, 1994 — Селезнев А.Г. Барабинские татары: Истоки этноса и культуры.

Новосибирск, 1994.

Селезнев, 1995 — Селезнев А.Г. Комплекс земляных жилищ барабинских татар // Материальная культура народов России. Новосибирск, 1995.

Селезнев-Селезнева, 2004 — Селезнев А.Г., Селезнева И.А. Сибирский ислам: ре­гиональный вариант религиознот синкретизма. Новосибирск, 2004.

Я-708

 

Серсбренников-Гаджиева, 1986 — Серебренников Б.А.. Гаджиева Н.З. Сравни­тельно-историческая грамматика тюркских языков. М., 1986.

Сибирские, 1907 — Сибирские летописи. СПб., 1907.

Словцов, 1999 — Словцов П.А. Письма из Сибири. Тюмень, 1999.

Соболев, 1983 — Соболев В.И. Барабинские татары XIV — начала XVII в.: По материалам археологических исследований. Докт. дис. Новосибирск, 1983.

Соболев, 2008 — Соболев В.И. История сибирских ханств (по археологическим материалам). Новосибирск, 2008 (Этнофафо-археологические комплексы: Проблемы культуры и социума. Т. 10).

Соколова, 1982 — Соколова З.П. Обские угры // Этническая история народов Се­вера. М., 1982.

Спасский, 1818 — Спасский Гр. Собрание исторических, статистических и других сведений о Сибири и странах, сопредельных оной. 1. Картина Сибири // Си­бирский вестник. СПб., 1818.

Спафарий, 1882 — СпафарийН. Путешествие чрез Сибирь от Тобольска до Нер­чинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 г. // Зап. Рус. геогр. обшества по отд. этнографии. Т. X. Вып. 1. СПб., 1882.

Степи, 1981 — Степи Евразии в эпоху Средневековья. М, 1981.

Таварих, 1969 — Таварих-и гузида-йи нусрат-наме // Материалы по истории Ка­захских ханств XV-XV1II вв. (извлечения из персидских и тюркских сочине­ний). А.-А., 1969.

Татары, 2001 — Татары. М., 2001.

Толыбеков, 1972 — ТолыбековС. Кочевое общество казахов в XVII — начале XIX в. А.-А., 1972.

Томилов, 1981 — ТомиловН.А. Тюркоязычное население Западно-Сибирской рав­нины в конце XVI — первой четверти XVII в. Томск, 1981.

Томилов, 2004 — ТомиловН.А. Поселения сибирских татар в трудах ученых и путешественников конца XVI — XIX в. // Этнографо-археологические ком­плексы: Проблемы культуры и социума. Т. 8. Новосибирск, 2004.

Томилов-Шаргородский, 1979 — Томилов Н.А., Шаргородский 77.7". Погребальный обряд бараби неких татар // Обряды народов Западной Сибири. Томск, 1979.

Тумашева, 1977 — ТумашеваД.Г. Диалекты сибирских татар. Казань, 1977.

Тумашева, 1992 — ТумашеваД.Г. Словарь диалектов сибирских татар. Казань, 1992.

Тумашсва-Насибуллина, 2000 — ТумашеваД.Г, НасибуллинаА.Х. Словарь диа­лектной лексики татарских говоров Тюменской области. Тюмень, 2000.

Фролов, 1999 — Фролов Н. Об истории географического названия Тюмень // Си­бирское богатство. 1999, № 1. Тюмень.

Храмова, 1956 —Храмова В.В. Западносибирские татары // Народы Сибири. М.; Л., 1956.

Шашков, 1998 — ШашковА.Т. К истории Тайбугидской легенды // V Уральские археографические чтения. Екатеринбург, 1998.

Шейбани-наме // Материалы по истории Казахских ханств XV-XVIII вв. (извлече­ния из персидских и тюркских сочинений). А.-А., 1969.

Lelewel, 1852 — Lelewel I. Geographie du moyen age. T. 21. Bruxelles, 1852.

 



[1] Плато Устюрт на п-ове Мангышлак высотой до 370 м ограничено здесь крутыми обрывами — «чинками» — высотой 150 м и более [БЭС, 1985: 1385].

[2] Ремезов Семен Ульянович (1642 — после 1720) — картограф, географ, архитек­тор, летописец. Родился в Тобольске в семье служилых людей, близких к управлению краем. Автор многочисленных чертежей сибирских земель, городов и уездов, вошед­ших в первый русский географический атлас Сибири — «Хорографическую чертеж­ную книгу», а также в «Чертежную книгу». Наиболее известен как автор исторического труда о начальном периоде колонизации Сибири — «Ремезовской летописи» (1697-1710) — «Истории Сибирской» и «Летописи Сибирской краткой Кунгурской». Умер и похоронен в Тобольске (подробнее см. [Гольденберг, 1990; Белич, 20046: 409-415]).

[3] Этимон — восстанавливаемая исследователем исходная форма данного имени, обычно наиболее ранняя из известных (см. [Подольская, 1978: 153]).

[4] Попутно отмстим, что на угорское происхождение наименования Чимги намекала и З.П.Соколова. Так, в одной из работ она писала, что «есть еще одно написание назва­ния этого города — Цымгм (Миллер, 1937, см. карту). Оно весьма похоже на название волости Цынга, Цынгинских, Цынгалинских юрт на Иртыше, где жили хангы» [Соко­лова, 1982: 24].

[5] В изданном недавно «Словаре диалектной лексики», составленном А.Х.Насибул-линой на базе «Словаря» Д.Г.Тумашевой, термин цым дан в вышеуказанных значениях, присущих лексике татарских говоров юга Тюменской области. Он представлен как ряд омонимов и в соответствии с нормами словоупотребления в татарском и русском лите­ратурных языках. Но при обозначении второго диалектного значения этого слова была допущена ошибка: «Цым II — улган кешене бер елдан иска алу хатирэсс — годовщина смерти» [Тумашева-Насибуллина, 2000: 152]. Она заключается в том, что сибирско-татарский цым в литературном эквиваленте представлен как обозначение последнего срока траура — годовых поминок. Тогда как смысл его понимания шире и глубже как в соционормативном, так и в календарном аспекте обрядности. Тем самым в интерпре­тации составителей словаря он был лишен весьма значимого древнего понимания этого явления традиционной культуры сибирских татар — дня поминовения предков, а поз­же и мусульманских «святых», или «родительского дня» — цым квн. Поэтому предла­гается рассматривать данное понимание термина цым в узком и широком значениях: как годовщина смерти и как «родительский день» соответственно.

[6] К сожалению, группы татар не указаны, но по контексту можно понять, что речь идет о тобольских татарах (см. [Селезнев-Селезнева, 2004: 46]).

[7] Эта культура была пришлой, связанной на раннем этапе своего проникновения с иранской — сакской культурной средой, затем и «сарматской». И несмотря на много­компонентный состав саргатской общности, распространившейся по всей лесостепи от Урала до Барабы, с преобладанием местного, южноугорского субстрата, «политически доминирующую роль» в ней, видимо, «сыграли иранские племена, принесшие в лесо­степь навыки подвижного скотоводства и основы своего мировоззрения» [Культура, 1997: 138-151].

[8] О существовании бакальской культуры вплоть до позднего Средневековья см. [Могильников, 1987: 182; Матвеева-Рафикова, 2006: 66].

[9] О существовании бакальской культуры вплоть до позднего Средневековья см. [Могильников, 1987: 182; Матвеева-Рафикова, 2006: 66].

[10] Устное сообщение Н.П.Матвеевой (май 2006 г.). Позже он выделит эти постройки в 3-й тип жилых конструкций наиболее распро­страненный на городищах тюрко-татарского населения сибирских ханств [Соболев, 2008: 81-99].

[11] Из языка (диалекта) барабинцев, где тон означает «грива», а в переносном смысле имеет значение «красиво возвышаться». Название Тон-Туры можно дословно перевести как «город на гриве», «красиво возвышающийся на гриве город» [Дмитриева, 1981: 190], 12 В Ремезовской летописи приводится название «града» Кашлык [Сибирские, 1907: 318, 319, 331, 332, 344]. На наш взгляд, оно образовано от основы каш путем прибавле­ния архаичного сложного аффикса собирательной множественности -лык //-лик, отчас­ти сохранившегося в различных тюркских языках, а также получившего в дальнейшем значение абстрактного наименования качества [Ссрсбренников-Гаджисва, 1986: 89, 100]. Это название обозначало ландшафтную особенность расположения города. Каш­лык (Кашлык.) в буквальном значении — «холмистый», «место, где много яров», что топографически идентично месту нахождения городища Искер, остатки которого ле­жат на высоком (60 м) крутом взгорье обрушающейся террасы Иртыша в окружении шести сопок (подробнее см. [Белич. 1997: 72, 73]).

[12] .

[13] Данное обстоятельство ранее уже было отмечено этим, а также другими автора­ми (см. [Могильников, 1984: 66; Бараба, 1988: 88,108]).

[14] Происшедшую здесь замену свойственного кимакам захоронения целого коня его чучелом В.А.Могильников объясняет вероятными «смешениями кимаков с кыпчаками и другими тюркоязычными племенами в степях Казахстана и Западной Сибири, а так­же в небольшой мерс влиянием угро-самодийцев, оказавшихся в зоне ассимилятивного воздействия тюрок».

[15] «По представлению географов первой половины X в., границы распространения ислама на северо-востоке совпадали с границами Саманидского государства. Турки (тюрки. — И.Б.) везде противополагаются мусульманам, за исключением турок (тю­рок. — И.Б.) на Сырдарье, принявших ислам и вместе с тем сделавшихся подданными Саманидов» [Бартольд, 1963: 184].

[16] Очевидно, речь идет о западной группе казахов, кочевавшей в пределах Актю-бинской области, поскольку авторы ссылаются на исследование А.Н.Глухова «Зимнее жилище актюбинских и адаевских казахов. Материалы комиссии экспедиционных исследований» (Вып. 2. Л., 1927. С. 110). В центральных районах Казахстана для обо­значения дерна, вероятно, использовался термин омак, омака [Ажигали, 2004: 110].

[17] В литературном татарском языке такого слова нет (устное сообщение заве­дующей кафедрой татарского языка и литературы Тобольского государственного педагогического института им. Д.И.Менделеева, канд. филол. наук Ф.С.Сайфулиной, июнь 2006 г.).

[18] Дерновые жилища строились в Актюбинской, Семипалатинской, Акмолинской, Тургайской областях, известны они были и в Сырдарьинской области. «Даже в начале XX в. дерн оставался преобладающим строительным материалом в ряде районов: на­пример, в Актюбинском, Иргизском, Тургайском, Кустанайском, Атбасарском, Омском уездах, в прииртышских степях Семипалатинской области» [Востров-Захарова, 1989: 47].

[19] Подчеркнем, что эти свидетельства не имеют никакого отношения к прежде вы­сказывавшемуся утверждению о довольно позднем (в XVIII в.) возникновении у каза­хов постоянных зимних поселений и жилищ, несмотря на известные уже из археологи­ческих изысканий данные о древних городах и оседлых поселениях в Казахстане [Вос­трое 1961; Толыбеков, 1972]. Недооценка тесной и непрерывной связи материальной культуры древних и средневековых племен и этносов с культурой сформировавшегося позднее казахского народа затем была критически переосмыслена [Востров-Захарова, 1989: 10].

[20] Полевой дневник автора, август 1978 г. Записано от Салыкова Ислама, 1901 г. р., дер. Ембаево Тюменскою р-на.

[21] Каталонский атлас — географическая карта, составленная в Италии в 1375 г. Бы­ла издана во Франции в 1742 г. Составлена с практической целью — как маршрутная карта для итальянских купцов, которые вели торговлю со Средней Азией, Восточным Туркестаном и Дешт-и Кипчаком. Исчерпывающие сведения о ней см.: [Lelewel, 1852: 52-88].

Читайте также: