ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Скандинавия с черного хода. Записки разведчика: от серьезного до курьезного
Скандинавия с черного хода. Записки разведчика: от серьезного до курьезного
  • Автор: admin |
  • Дата: 18-12-2013 23:30 |
  • Просмотров: 3070

Назад Вперед

Борис Николаевич Григорьев

Памяти мамы посвящается

 

Шведы — это скандинавские немцы, датчане — это скандинавские французы, а норвежцы — это скандинавские русские.

— А финны?

— Финны не скандинавы вовсе.

Из разговора досужих людей

К ЧИТАТЕЛЮ

Человеку свойственно оглянуться иногда на свое прошлое, чтобы на расстоянии посмотреть на пройденный путь и попытаться мысленно отметить на нем основные вехи, рубежи, повороты, препятствия, которые в конечном итоге иобразуют скелет нашей судьбы. Странно, но о существовании некоторых из них мы не подозреваем очень долго: то ли потому, что до сорока мы так торопимся жить, что не успеваем даже остановиться, то ли потому, что они прячутся от нас в придорожной пыли и потом явственно возникают на наших глазах, как только уляжется пыль; а чаще всего потому, что и на склоне своих лет нам тоже некогда осмыслить прожитое.

Оказывается, что самые незначительные на первый взгляд обстоятельства могут сыграть судьбоносную роль. Следуя им бессознательно, мы даже и не подозреваем о том, что делаем решающий выбор нашей жизни.

Главный вектор в моей судьбе был задан учительницей немецкого языка Марией Васильевной Сигаевой. Я тогда перешел в десятый класс сельской школы и вовсю готовился к поступлению в военно-морское училище. Жизнь свою без моря я не представлял, хотя морскую воду видел только в кино и на картинках. Плавать же хотел непременно на военных кораблях.

И случись же к этому времени беспрецедентное сокращение армии и флота, затеянное главным волюнтаристом страны! Помните тысячи и тысячи высококвалифицированных офицеров, в одночасье уволенных из вооруженных сил, для того чтобы мирно трудиться на колхозных свинофермах или выращивать в Ярославской области кукурузу? Такая перспектива, признаться, мне мало улыбалась. С романтикой трудовых сельских будней был хорошо знаком с детства и твердо знал, что если хочу чего-то достигнуть в жизни, то из деревни надо бежать.

В это время наша «немка» вернулась из Москвы, где она находилась на летних курсах повышения квалификации, и в самых восторженных тонах стала рассказывать о прелестях обучения в инязе.

— Боря, язык тебе дается легко. Сам бог велел поступать тебе на переводческий факультет, — уговаривала меня Мария Васильевна.

Долго уговаривать меня не пришлось. Профессия переводчика показалась мне не менее романтичной, чем военного моряка.

Так при помощи головотяпства Никиты Сергеевича и по совету учительницы я в 1959 году поступил на переводческий факультет Первого Московского педагогического института иностранных языков имени Мориса Тореза, расположенного в доме номер 38, что на Метростроевской улице (ныне Остоженка).

Через четыре года Вершитель Судеб спустил еще одну важную для меня подсказку на землю, шепнув на ухо то ли самому Александру Сергеевичу Шейгаму, то ли его начальству, чтобы он, этот эпикуреец и жизнелюб, пожертвовал своим свободным временем и организовал для желающих факультативный курс шведского языка. Александр Сергеевич, преподаватель кафедры немецкого языка переводческого факультета, нашел возможным принести на алтарь всеобуча жертву и известил об этом в объявлении, вывешенном на доске деканата.

Набралось нас несколько человек, жаждущих познать на базе немецкого языка один из скандинавских диалектов. Прозанимались мы с Александром Сергеевичем недолго — кажется, и у него не хватило на нас терпения, и энтузиастов через пару недель поубавилось. Но для меня и того было достаточно, чтобы пуститься в самостоятельное увлекательное путешествие в непознанный мир Швеции.

Когда мне после окончания иняза предложили работу в разведке КГБ, мои знания шведского языка были достаточно высоко оценены тестирующим преподавателем, и в спецшколе КГБ № 101 я успешно продолжил изучение шведского языка с несравненной Надеждой Афанасьевной Лукашиной. Мы так с ней напряженно и успешно занимались, что за один год нам удалось пройти весь курс и сдать экзамен за полных восемь семестров.

В конечном итоге я стал скандинавистом.

В течение тридцати с лишним лет я плыл по Варяжскому морю, не сворачивая никуда в сторону: четыре с половиной года проработал в Дании, столько же в Швеции, пятнадцать месяцев на Шпицбергене, съездил в краткосрочные командировки в Исландию и Норвегию, побывал в Финляндии.

Мне повезло. Каждая из упомянутых командировок связана у меня только с приятными воспоминаниями, хотя не могу похвастаться, что все было гладко и беспроблемно. Я набивал на лбу шишки, портил отношения с начальством, подрывал свои шансы на быструю карьеру, но все в конечном итоге как-то обходилось, «устаканивалось», устраивалось. Сейчас я довольно отчетливо вижу свои промахи и просчеты, но сознаю, что в те времена у меня не было шансов на то, чтобы их как-то избежать. Они были запрограммированы самим образом нашей жизни — непоседливым, сумбурным, безудержным началом, сидевшим в каждом из нас.

Наилучший возраст для определения своих способностей и призвания — шестьдесят лет. В этом возрасте уже точно знаешь, кем бы ты стал, если бы можно было начать все сначала.

Не так жили и живут скандинавы. Они в хорошем смысле живут не только сегодняшним днем, как мы, русские. Они живут мудро, размеренно, не спеша, в свое удовольствие и не наступая на ноги другим. Кто понял жизнь, спешить не будет. И за это я всех их — и датчан, и шведов, и норвежцев — где-то люблю, уважаю, по-хорошему им завидую.

О своих впечатлениях от Скандинавских стран (и не только от них) я и хотел бы поделиться с читателем. Пусть только меня простят уважаемые аборигены этих стран за то, что впечатления эти были добыты не в ходе праздной, туристической поездки, а в результате специальных разведывательных миссий. В известной мере они, эти впечатления, — побочный продукт моей основной профессиональной деятельности, которая в первую очередь предполагала широкое и по возможности глубокое знакомство с особенностями Дании или той же Швеции.

Заранее предупреждаю, что если читатель ждет от меня сногсшибательных историй, экзотических приключений или смертельных схваток под знаком плаща и кинжала, то он жестоко разочаруется. При написании этой книги я не ставил также перед собой цели стать мемуаристом. Меньше всего хотелось, чтобы она напоминала «Записки разведчика», «Рассказы бойцов невидимого фронта, или Тридцать пять лет в строю» или другие подобные труды, появляющиеся на нашем книжном рынке под аналогичными претенциозными названиями. Я бы назвал свое сочинение ностальгическими воспоминаниями, зафиксированными на бумаге в конце служебной карьеры, или своеобразным историко-географически-бытовым комментарием к скрывшейся за поворотом эпохе.

Зато я надеюсь вознаградить любителей рубрики «Нарочно не придумаешь» на разведывательную тематику. По-моему, еще никто не решался выносить на суд широкой публики «перлы»7 принадлежащие сотрудникам разведки, безвестно павшим в борьбе с правилами русского языка при написании оперативных отчетов. Эти засоризмы будут как бы перекликаться с основным текстом, по-своему комментировать и дополнять его и будут выделены курсивом.

После краткого представления и необходимых оговорок представляю на твой суд, уважаемый читатель, эту книгу.

Автор

 

ИСЛАНДСКАЯ ПРЕЛЮДИЯ

…Нет правил для описания путешествий…

И.А. Гончаров

В Скандинавию я первый раз попал, если можно так выразиться, не через парадную дверь, а через заднюю калитку. Но по крупному счету в этом была своя — независимая от моей воли — логика: потому что я начал свое знакомство с уцелевшими остатками той «Викин-голандии», которая на своей прародине не так уж ощутимо дает о себе знать.

Я проработал в отделе два года, когда руководство отдела сочло необходимым, а главное, возможным направить меня в рекогносцировочную поездку в Исландию и Норвегию. Отдел, в который я попал после спецшколы, был в управлении функциональным и занимался всеми странами мира. Конец 60-х совпал с периодом бурного развития разведывательной службы, открытия новых резидентур и освоения новых регионов. Не остался в стороне от этой экспансии и наш отдел, который за время своего существования почти исчерпал свои оперативные возможности в традиционно-излюбленных странах и нуждался в свежих идеях и методах. Разведка, как и все народное хозяйство, двигалась по пути экстенсивного развития.

Это не факт, это было на самом деле.

Мои товарищи по другим направлениям работы активно осваивали недавно появившиеся на карте самостоятельные государства Азии и Африки, и многие из них уже

побывали кто в Бурунди, кто в Того, кто в Тунисе или на Мадагаскаре. Как правило, во всех этих странах уже были созданы резидентуры, но нога представителя нашего отдела и управления там еще не ступала.

Это была благословенная пора для подобных путешествий! Страна стала в больших количествах получать нефтедоллары, и начальнику финотдела ПГУ не приходилось трястись над каждой копейкой, приберегая ее в основном для загранпоездок высокого начальства, как это вошло в правило во времена «перестройки» и последующих глубоких общественных и социальных потрясений.

Активным застрельщиком всей этой глоубтроттерской деятельности был начальник отдела Павел Георгиевич Громушкин, проработавший в одном и том же подразделении аж со времен самого Шпигельгласа и начинавший свою карьеру с самых оперативных низов. В моем представлении конец 30-х был таким отдаленным историческим пластом, который сливался и пропадал за временным горизонтом Рождества Христова. Поэтому Павел Георгиевич выглядел в моих глазах легендарной, почти мифической фигурой, сравнимой лишь с каким-нибудь героем времен осады Трои. Он видел великих нелегалов Быстролетова, Короткова, Аксельрода, Ахмерова, Зарубина, сталкивался по работе с талантливыми оперативниками Агаянцем, Эйтингтоном, Судоплатовым, Серебрянским, Орловым и др.

Не окончив ни гимназий, ни университетов, Павел Георгиевич был настоящим русским самородком, способным широко, по-государственному мыслить, воспринимать все новое и брать его на вооружение, разбираться в людях и уметь мобилизовывать их на достижение результатов. Только начальником отдела он проработал не менее двух десятков лет и крепко сидел в своем начальственном кресле при всех руководителях управления, разведки и председателях КГБ. Он уверенной рукой вел корабль по курсу, который сам определял и тщательно контролировал, держа нос по ветру. В известном смысле можно было, подобно французскому королю, говорить перефразированными словами, что отдел — это Павел Георгиевич. Официальное название нашего отдела не вызывало у большинства сотрудников ПГУ никаких ассоциаций, но достаточно было упомянуть, что его начальником был Павел Георгиевич, всем все становилось ясно.

В нашем европейском направлении найти «целинные» страны было достаточно сложно — старушка Европа изъезжена и истоптана всеми разведками мира вдоль и поперек. И все же одна такая страна была найдена. Ею оказалась далекая и загадочная Исландия.

— До войны и сразу после войны мы использовали возможности Скандинавских стран в наших оперативных целях, а вот последнее время как-то подзабыли о них. Сказались увлечение другими регионами и нехватка квалифицированных специалистов со знанием скандинавских языков, — заключил Павел Георгиевич, обращаясь скорее к начальнику направления Георгию Михайловичу Соколову, чем ко мне, желторотому оперу. Он вызвал меня к себе вместе с «направлением», чтобы предварительно обсудить мою краткосрочную командировку. — А вот Исландия для нас совершенно неизвестна. Надо съездить, посмотреть. Заодно и обкатку пройдешь, — заключил он, обращаясь уже ко мне.

Я сидел, не чуя под собой стула и не пропуская ни одного слова, вылетавшего из слегка косноязычных уст начальника. Примерно так, вероятно, чувствовал себя Колумб, стоя на коленях перед испанским королем, формулировавшим для него задание перед отправкой в кругосветное путешествие. Неужели и я дожил до того момента, когда загляну по ту сторону бугра, за которым скрывается прекрасная неизвестность, обещающая славу, почет и успех? Как и все начинающие молодые оперработники, я буквально горел желанием побыстрее испытать себя в каком-нибудь хоть маленьком деле.

Начальство отпустило мне на Исландию две недели! Сразу после беседы у Пэ Гэ (такая лаконичная кличка была дана начальнику сотрудниками отдела) я приступил к подготовке к командировке: проштудировал все, что было в отделе и управлении, покопался в обшей и оперативной библиотеке, постажировался в других подразделениях, «скроил» и «примерил» на себя легенду мидовского работника.

Отъезд из Москвы был намечен на первую декаду декабря 1968 года. По пути в исландскую столицу предстояло сделать пересадку в Копенгагене. Дания, бывшая колониальная владелица Исландии, взяла теперь на себя роль старшей сестры, по-прежнему ревниво следившей за контактами со страной гейзеров и вулканов. Между обеими столицами была налажена регулярная авиалиния, обслуживаемая исландской компанией «Лофтлейдир». Услугами этой фирмы традиционно пользовались советские дипломаты, дипкурьеры и командировочные.

Исландия тогда закупала в Советском Союзе нефть и нефтяные продукты, приглашала к себе советских гидростроителей и расплачивалась за все своей знаменитой треской и селедкой. Большие заголовки в мировой прессе сделала тогдашняя тресковая война Исландии с Великобританией, и симпатии советских людей были однозначно на стороне гордых исландцев, отстаивавших свое право на выживание. Рыбная продукция — основа экономики страны, рыболовство — главное занятие исландцев.

…Самолет «Аэрофлота» приземлился в Каструпе где-то во второй половине дня, и над городом уже спускались сумерки. В транзитном зале, где нужно было дожидаться самолета на Рейкьявик, была запланирована встреча с представителем нашего отдела в составе копенгагенской резидентуры Олегом Гордиещским. В Центре я «сидел» на Скандинавских странах и курировал его работу. Я успел уже познакомиться с ним лично в 1967 году во время его приезда в очередной отпуск. В моем распоряжении было не менее пяти часов, и в голову закрадывалась крамольная мысль о том, как бы было здорово использовать это время на хотя бы мимолетное знакомство с датской столицей. И. Гончаров, проплывая на фрегате «Паллада» через Эресунн мимо Копенгагена, страшно расстроился из-за того, что шторм помешал ему сойти на берег. Не попал в датскую столицу по какой-то случайности и Н. Карамзин.

Гордиевский встретил меня у трапа самолета и тут же представил маленькому тщедушному пожилому человечку, напоминавшему нахохлившегося воробья, по чужой воле оказавшегося в клетке. Это был посол СССР в Дании В. Орлов, прибывший в аэропорт, чтобы встретить какого-то важного гостя из Москвы. До назначения в Копенгаген Орлов долго был не у дел в Москве, никуда не выезжая, пока не был востребован кем-то на Старой площади для Дании. А вообще-то он имел довольно громкое прошлое и оставил свой след в советской дипломатии.

Орлов встретил своего гостя и тут же удалился. Гордиевский поспешил вслед за послом, успев, однако, предупредить меня о том, что скоро вернется и найдет меня в транзитном зале.

Ждать пришлось недолго. Гордиевский появился в транзитном зале минут через пятнадцать.

— Все, я освободился и нахожусь в твоем распоряжении. Когда отлетает самолет в Рейкьявик?

Я назвал время.

— Ну что ж, у нас есть время прокатиться по вечернему городу и заехать ко мне на Тагенсвай перекусить.

— Как так? — Мне показалось, что я ослышался.

— А очень просто. Я договорился тут с иммиграционным начальником о том, чтобы тебе сделали транзитную визу для выхода в город.

— Здорово. Поехали, не будем терять время.

От Каструпа, расположенного на полуострове Амагер, до центра Копенгагена мы доехали за каких-нибудь двадцать минут. Датская столица по сравнению с Москвой выглядела поистине сказочным городом. До рождественских праздников оставалось чуть ли не три недели, а Копенгаген уже сверкал морем огней, искрился на морозном воздухе гирляндами, венками, елочными украшениями, подсвечивался хитроумными прожекторами и тонул в умопомрачительных витринах, в которых в обязательном порядке были выставлены красный Дед Мороз, венки с еловыми шишками, свечи. Улицы буквально дышали довольством, умиротворенностью и прущим изо всех углов достатком. Создавалось впечатление, что все население города вышло на улицы, чтобы степенно и неторопливо засвидетельствовать свое глубокое удовлетворение царящей повсюду предпраздничной атмосферой.

В моей взрослой и далеко не экзальтированной голове возникали образы и персонажи, навеянные сказками Ханса Кристиана Андерсена, которыми я зачитывался в детстве. Казалось, вон из того подъезда сейчас выйдет оловянный солдат и, сделав по всем правилам ружейный артикул, торжественно зашагает к Амалиенборгу. А там на балконе покажется пузатый и важный король, воображающий себя властелином всей земли и одетый в самые богатые наряды, но на самом деле вышедший на мороз в чем мать родила. Навстречу, держась за руки, идет мальчик с девочкой — это, конечно, Кай с Гердой вышли на улицу, чтобы выбрать себе подарок. А в этом подвале, вероятно, жил когда-то сам сказочник.

Вспомнил советского писателя Геннадия Фиша, создавшего серию книг про Скандинавские страны. В очерке «Здравствуй, Дания!» он описывает, как ходил по улицам Копенгагена и от имени вселившегося в его душу тургеневского Хоря неодобрительным тоном комментировал то или иное явление: «Это у нас не шло бы… Это непорядок». (Хорь, в отличие от Калиныча, вообще, как известно, неодобрительно относился к загранице.)

А я ловил себя на мысли, что внутри меня поселился именно антипод Хоря-Фиша, разлюбезный Калиныч, восторженная душа, принимавшая все, что ему ни покажут, на веру. Нет, одернул я себя мысленно, так нельзя, нельзя размягчаться, так и недолго до… Крамольную мысль я немедленно прогнал, как только мы с Гордиевским вступили на Striiget — пешеходную улицу длиной около километра, протянувшуюся от Королевской Новой площади до Ратушной.

Во-первых, само понятие пешеходной улицы в центре города сбило тогда меня с толку. Зачем? Для чего? Кому это нужно? А где же проехать автомобилям? Непорядок. (Силен все-таки Хорь в русском человеке!) И потом, откуда у датчан столько ювелирных магазинов? Золото-то у них не добывается, драгкамней не водится. Странно… И Калиныч окончательно-таки покинул меня в этот вечер, уступив место подозрительному скептику Хорю.

Между тем время неумолимо бежало вперед и сокращало мою остановку в Копенгагене. С чувством гордости истинного хозяина, показавшего свои апартаменты гостю, Гордиевский усадил меня в свой «форд-кортину» и повез к себе домой «откушать». По пути где-то справа мелькнуло наше посольство, потом американское, потом проехали парк, и наконец мы въехали на улицу Тагенсвай. Здесь в старинном, солидном по московским меркам доме посольство снимало для атташе Гордиевского двухкомнатную квартиру.

Нас встретила милая и добрая хозяйка Лена, жена Гордиевского, и… свирепый сиамский кот Барсик, изодравший своими когтями всю посольскую мебель и обои в квартире. Барсик встретил меня недоверчивым злобным шипением, но от прямой атаки воздержался, вычисляя, вероятно, что это за фрукт появился в его владениях. В течение всего обеда я чувствовал на себе его желтый взгляд и был наготове, чтобы отразить любую с его стороны гадость. Из-за Барсика я был лишен возможности вести непринужденную светскую беседу и наслаждаться гастрономическими раритетами вроде поданных в масле копченых мидий и мясного блюда «тартар».

Неравнодушен к вкусной пище, а также к сырам.

Настроение тем не менее было праздничное, пили знаменитый датский аквавит «со слезой», много болтали о Москве, о Копенгагене, о литературных новинках и о театральных премьерах. Как принято при таких встречах, поведал Гордиевскому об общих знакомых в Центре. Они с женой были в восторге от Дании, от датчан, от Копенгагена, и оба торопились наперебой рассказать мне об этом. В приятном застолье незаметно пролетело время, и надо было собираться в путь. Атмосфера при встрече была, пожалуй, самой непринужденной за все мое знакомство с Гордиевским. Слегка пьяный и сытый, я возвращался с ним обратно в Каструп и уже довольно снисходительно, как и полагается сытому Хорю, поглядывал по сторонам.

Через час я сидел в полупустом «Боинге-747» и переваривал духовную и материальную пищу, полученную в Копенгагене.

…Интересно, был ли Гордиевский уже тогда завербован? Думается, ответ должен быть положительным.

…Процессу переваривания активно способствовали разнообразные и подаваемые в неограниченном количестве горячительные напитки. «Лофтлейдир» не жалел денег на угощение, пытаясь привлечь больше пассажиров на свой трансатлантический рейс. Свой полет исландцы начали в Люксембурге, продолжили его в Дании и Великобритании, по пути делали посадку у себя дома, а заканчивали свой путь аж в Нью-Йорке. Несмотря на такой длинный маршрут, в салоне самолета собралось не более двадцати человек, и все они летели до Рейкьявика.

Очевидно, экипаж самолета решил взять реванш за пустой салон спиртными напитками. Стюардессы выкатили несколько тележек с бутылками и распределили их по местам более-менее кучного скопления пассажиров, чтобы забрать их уже перед самой высадкой в Кефлавике. Сидевший рядом молодой человек после пары «лонг-дринков» вступил со мной в разговор, из которого он выяснил, кто я и откуда, а я узнал, что он — норвежский студент, обучающийся по обмену с Исландией в Рейкьявикском университете. Каким викинг был филологом, судить не берусь, но виски и джин он держал великолепно. А я-то, грешным делом, думал, что это качество характеризовало исключительно одних вятичей.

К спиртному относится лояльно — пьет любые алкогольные напитки.

Норвежец — кажется, его звали Эриком — всю дорогу развлекал меня рассказами о своих успехах у исландок, и, глядя на его довольно заурядные внешние данные, я начал составлять о женской половине исландского населения довольно нелестное мнение. Филолог хохотал гомерическим смехом над своими шутками, и остальные пассажиры стали бросать в нашу сторону укоризненные взгляды. Потом норвежец достал фотоаппарат и истратил на меня минимум полпленки, старательно снимая со всех ракурсов. Последнее мне не понравилось, и я стал смотреть по сторонам или прятаться за кресло, чтобы не попасть в объектив.

Я хорошо помнил советы, полученные в спецшколе: разведчик должен по возможности избегать паблисити, чтобы не оставлять за собой никаких следов. Он должен пройти по этому миру бесшумной и незаметной тенью, зарезервировав лишь к старости единственную возможность скромно разделить неудовлетворенное профессиональное тщеславие на какой-нибудь встрече с молодым пополнением, на которую высокое начальство, может быть, как-то соблаговолит его пригласить.

На пути в Англию самолет попал в жестокий циклон, огромный фюзеляж «боинга» трепало, как соломинку. Мы то и дело проваливались в воздушные ямы, и меня сильно подташнивало. Эрик рассказал мне, что исландские летчики летают в любую погоду и известны своей бесшабашностью и мастерством. Я, в отличие от Эрика, не был наслышан о достоинствах исландских авиаторов и сидел как на иголках, ожидая, когда же мы рухнем вниз. Гомерический хохот соседа звучал как реквием на похоронах, но тем не менее я был благодарен Эрику за то, что он помог скрасить мне бесконечно тянувшееся время и притупить страх за свою молодую жизнь в самом начале разведывательной карьеры. «Слабительное для души» не позволило нам с Эриком заметить короткую техническую посадку то ли в Манчестере, то ли в Ливерпуле, а может быть, в самом Бирмингеме.

Ранним декабрьским утром самолет приземлился наконец в Кефлавике.

Кефлавик во время Второй мировой войны использовался союзниками в качестве военно-воздушной базы. Сначала на остров пришли англичане, а за ними — американцы. После войны американцы так и «застряли» на ней, развернув свои подразделения уже против бывшего союзника по антигитлеровской коалиции. (До сих пор американцы так и не научились соблюдать меру в пользовании чужестранным гостеприимством: куда бы их ни пустили, уходить они оттуда не собираются.) Практически городок стал американской территорией, войдя в инфраструктуру НАТО. Правда, поскольку на территории Исландии не было других аэродромов, американцы позволили использовать Кефлавик в качестве гражданского аэропорта для исландских авиалиний. Таким образом, в период «холодной войны» советским гражданам, попадавшим в Исландию, предоставлялась уникальная возможность легально находиться, пусть не долго и под соответствующим контролем, на территории военной базы США.

За стеклом иллюминатора было хоть глаз коли. Прожорливому и кровожадному волку Фенрису, по всей видимости, все-таки удалось обмануть самого Одина и проглотить-таки наше солнце. Одинокие огоньки скудно освещали окрестность, не давая возможности составить о ней ясное представление. Жиденькой струйкой пассажиры потянулись к небольшому строению, оказавшемуся административным зданием международного аэропорта. Американских военных видно не было. Паспортные формальности продолжались недолго, иммиграционный чиновник без всяких вопросов поставил в паспорт штамп о прилете и отпустил меня восвояси. Через пять минут я в нерешительности стоял в небольшом холле, ожидая, когда ко мне подойдет кто-нибудь из посольства или резидентуры. Я сразу узнал «своего», как только он появился в дверях. Встречал меня сам резидент, немолодой уже мужчина, отрабатывавший, по всей видимости, последнюю свою командировку.

— Борис Николаевич? Меня зовут Николаем Ивановичем. Поехали?

Я с радостью согласился, тем более что моего отца тоже звали Николаем Ивановичем. Мы прошли к его машине. Вокруг было по-прежнему темно, хотя по московскому времени уже пора было светать. Отъехав от аэропорта, мы сразу нырнули в густую мезозойскую темноту, прорезаемую ярким кинжалом фар. На бледном фоне покрытого плотными облаками неба отражались причудливые холмы и вздыбленные кучи неизвестной мне породы, будто оставленные поработавшим на славу гигантским бульдозером.

Асфальт был великолепный, и «форд» бесшумно нес нас по какой-то обручевской Плутонии, правда лишенной малейшего намека на растительность. Наконец я не вытерпел:

— Николай Иванович, что это такое? — Я показал пальцем за окно.

— Лава.

— Что-о-о?

— Застывшая лава. Вулканическая порода.

Я сразу вспомнил о вулканическом происхождении Исландии, но одно дело читать, а другое — увидеть все это наяву.

— И что, вся страна такая?

— Да нет, местами встречается и травка, мхи. Ведь у исландцев масса овец, чем-то кормиться они должны.

— А деревья?

— Практически нет. Вот сейчас под Рейкьявиком планируется разбить парк, но это все когда-то будет.

Когда мы въехали в Рейкьявик, начало светать, но город разглядеть не удалось. Николай Иванович отвел меня в гостевую комнату и предложил хорошенько выспаться.

Спать почему-то не очень хотелось, перед глазами проходили шикарные предрождественские картинки Копенгагена, перемежаемые фантастическим пейзажем Исландии, в ушах раздавался пьяный смех филолога-ловеласа Эрика, а в полутемном окне полуподвальной гостевой мелькала морда сиамца Барсика. Ко всему прочему в нос лез неистребимый запах тухлых яиц: здание посольства, как и весь город, обогревалось горячей водой из гейзерных источников, содержащих сильную концентрацию серы. Потом я куда-то поплыл и сразу провалился в бездну.

Проснулся я оттого, что меня здорово, как на корабле, качало. Комната ходила ходуном, стены трещали, и люстра раскачивалась из стороны в сторону, готовая вот-вот упасть на мою голову.

«Когда же кончатся эти кошмарные сны!» — подумал я с досадой за допущенный накануне перебор по части горячительных напитков и закрыл глаза, чтобы продолжить сон. Но что-то было не то, в нос опять полезла сера, и я понял, что уже не сплю. Я прислушался: в доме было тихо, обитатели, вероятно, продолжали спать. Дом на какое-то время успокоился, не двигал своими стенами, люстра замерла на своем месте.

«Чертовщина какая-то! Значит, все-таки мне это приснилось?»

И тут как бы в опровержение этого нелепого предположения по дому опять прошла крупная дрожь, где-то вдали прокатился гул, люстра вновь пришла в движение. Я испуганно вскочил с постели. Землетрясение! Как я раньше не догадался, ведь Исландия — страна вулканическая, молодая, и землетрясения здесь не являются редкостью. Первой мыслью было: «Бежать!» Но, не услышав в доме и за его пределами каких-либо признаков беспокойства или паники (люди вообще куда-то пропали), я уговорил себя остаться в постели, чтобы не показаться смешным в глазах аборигенов. Подумать только: испугался землетрясения!

Как ни странно, я снова заснул и проспал еще несколько часов без всяких сновидений. Поздним утром в гостевую заглянул Николай Иванович и рассказал, что

в районе Рейкьявика было пятибалльное землетрясение, в городе кое-где дали трещины дома, лопнули трубы водяного отопления, но человеческих жертв нет. Все хорошо, прекрасная маркиза!

После завтрака резидент повел меня, как это полагается, представлять послу. Негласный этикет взаимоотношений «резидентурских» с «посольскими» непременно предполагал эту процедуру, независимо от сроков пребывания командировочного в стране, его чина и звания и целей командировки. Правда, если прибывший занимал солидное положение, время аудиенции значительно увеличивалось, и беседа могла кончиться на весьма дружеской ноте и даже приглашением «вместе отобедать» или «накоротке отужинать».

Кроме чисто протокольных соображений, такие визиты имели сугубо прозаическое объяснение: главе дипломатического представительства было полезно убедиться, что представитель «ближних соседей» появился в посольстве не для того, чтобы делать под кого-нибудь «подкопы» или искать «компру». «Чистые» дипломаты в своей практической деятельности непременно учитывали благоприобретенный исторический (в основном отрицательный) опыт и в отношениях с представителями КГБ не отходили от ставшей генетической линии поведения: «держись от чекистов подальше», хотя в описываемое время эти комплексы проявлялись все-таки не в такой острой форме, как тридцать лет тому назад. Впрочем, это зависело от того, какими людьми были чекисты и какими — сами «чистые».

Посол был неглупый мужик, к представителям разведки относился без предубеждений, поэтому долго на моей персоне задерживаться не стал. Через пять минут мы с Николаем Ивановичем вышли из его кабинета и уединились за «секретной» дверью резидентуры, чтобы обсудить мое задание и способы его выполнения. Оговорюсь сразу, что заданием не предусматривалась вербовка агентов или проведение явки с ценным источником. Все было значительно проще: нужно было собрать максимум общедоступной информации, на основании которой можно было сделать вывод о возможности и целесообразности работы по Исландии. Скажу также, что такая возможность априори не просматривалась, но для формального закрытия вопроса требовались определенные оперативные выкладки.

Две недели в Рейкьявике я провел в стенах посольства, листая различные справки, отчеты и обзоры посольства и резидентуры и беседуя с дипломатами. Я с благодарностью вспоминаю о помощи, которую мне оказали «чистые» сотрудники посольства Подражанец, Комиссаров и Шаманин. С Сережей Комиссаровым, владеющим несколькими скандинавскими и европейскими языками, мне пришлось потом вместе проработать в Дании и Швеции, а с Шаманиным тоже столкнуться в Швеции.

Кстати, о языках. Кроме того, что мы впереди всей планеты в области балета, нужно отметить, что ни в какой другой стране, кроме нашей, не поставлено так досконально изучение иностранных языков. Где в каком государстве вы встретите дипломатов, владеющими исландским языком, на котором говорят всего двести тысяч человек? Такие люди были и, я надеюсь, еще живы. Я знал их и видел. Это упомянутые выше Комиссаров и Подражанец, ученики известного в кругах МИД и за его пределами профессора Якуба. Как скандинавист могу подтвердить только, что это явление на уровне маленького чуда света.

Свободное время использовал для прогулок по городу, а вечера — для хождения в «киношку». Рейкьявик — небольшой по нашим, да и по европейским масштабам город, и его можно обойти за пару часов. Компактный центр и деловая часть столицы с министерствами, банками, магазинами и офисами; университетский район на окраине (где-то здесь вращается мой знакомый норвежец); порт с многочисленными причалами и рыбацкими шхунами и баркасами; бассейн с подогретой морской водой у самой кромки океана; старейший в мире парламент альтинг (британский парламент на самом деле моложе исландского), приютившийся на краю искусственного озера, по которому плавают лебеди; Бессастадир — резиденция президента; мрачные средневековые каменные церкви; памятник норвежскому конунгу Эйрику Рыжебородому, открывшему Исландию в незапамятные времена, и на сколько хватает глаз — безбрежный океан.

Это Рейкьявик — единственный город в Европе, а может быть, и в мире, вмещающий со своими 95 тысячами почти половину населения своей страны. Примерно столько же жителей насчитывается в небольших городах-поселках, разбросанных по побережью острова, в которые можно попасть либо по воздуху, либо по морю (Акурейри, Нескаупстадур, Боргарнес и др.). Остальные 25—30 тысяч исландцев живут на фермах, в хуторах или охотничьих домиках, большую часть года отрезанные от всего мира, поддерживая связь с цивилизацией только по радио.

Здесь, в Рейкьявике, четверть века тому назад формировался конвой из судов союзников, который должен был доставить в Мурманск помощь по ленд-лизу и о котором написано великолепное документальное исследование В. Пикуля…

Говорят, что когда первый переселенец из Западной Норвегии Ингольв Арнарсон в 874 году приблизился к Исландии, то увидел, что весь берег был покрыт льдом, и назвал новую страну Ледяной. Это название сохранилось за ней до сих пор: Исландия в буквальном переводе с норвежского означает «страна льдов».

Внешний вид обманчив, и норвежскому викингу пришлось в этом скоро убедиться. На самом деле льды занимали лишь центральную горную часть страны, а прибрежные долины были покрыты сочной травой, по ним протекали чистые источники, кишащие жирными форелями и хариусами, климат был достаточно мягким для того, чтобы предоставить убежище свободолюбивым викингам, которым стало тесно на своей исторической родине. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с райскими тропическими странами, но свободной земли было очень много, врагов поблизости не было, а это главное, чего искали неугомонные варяжские пассионарии.

За первыми переселенцами последовали другие, и к началу XII века в Исландии образовались довольно многочисленные колонии норвежцев, успешно занимавшиеся овцеводством, коневодством (исландцы вывели неприхотливую породу низкорослых густошерстных лошадок-пони) и молочным животноводством. Но главным занятием исландцев стало рыболовство.

Исландия — настоящий полигон для лингвистов, и исландский язык еще ждет своих исследователей. Дело в том, что если подойти очень строго, то исландского языка не существует вовсе. Да, да. Исландцы говорят на старонорвежском наречии, сохранившемся во всей своей чистоте со времен первого норвежского поселенца Эйрика Рыжебородого! Представляете? Язык викингов законсервировался и практически ничуть не изменился с тех пор. Если бы ученым каким-то образом удалось оживить первооткрывателя этой островной страны, то он без труда мог бы понять язык современного писателя-классика Халлдора Лакснесса.

История страны, благодаря тому что она начала создаваться уже во время нашей эры — современные исландцы считают себя всего тридцать вторым поколением — и что по ней не прокатывались полчища каких-нибудь гуннов, и мировые катаклизмы миновали ее стороной, описана весьма подробно и достоверно. Если у нас на Руси с трудом, буквально по крохам, можно собрать скупые отклики современников о прославившем себя в веках князе — ну хотя бы о Дмитрии Донском или Александре Невском, то исландцы спокойно могут почитать о каком-нибудь своем предке в тридцатом колене, например, о крестьянине Ньяле, сыне Торгейра:

«Он был такой знаток законов, что ему не было равных. Он был мудр и ясновидящ и всегда давал дельные советы. Он был доброжелателен, обходителен, великодушен, прозорлив и памятлив и никому не отказывал в помощи, кто бы к нему ни обращался».

Здорово, правда? Фраза тысячелетней давности, которую полностью можно вставить в текст служебной характеристики, например, офицера советской разведки.

Практически до нас дошло очень много текстов летописей — саг, написанных грамотными викингами-монахами. (Кстати, большинство ценных свитков с сагами хранится в архивах Копенгагена.) Эти средневековые повести на протяжении многих мрачных столетий были единственным достоянием народа, стоявшего на краю гибели и черпавшего из них веру в себя и в будущее своей нищей страны.

С XI века до 1550 года в стране господствовала католическая церковь, а новое лютеранское течение с трудом пробивало себе дорогу, наталкиваясь на принципиальную верность исландцев тому, что они однажды приняли внутрь себя. Имена католических епископов Эгмунда Паульсона и Йоуна Арасона, боровшихся против «выкорчевывания из людских сердец» истинной веры, знает теперь каждый школьник. Новая религия навязывалась силой датчанами из Копенгагена и потому воспринималась особенно остро и неприязненно.

Конечно, исландцы из-за суровых условий, в которые их поставила природа, не сумели создать шедевров архитектуры, музыки, живописи или скульптуры, равные по своему значению, например, итальянским или французским. Естественно, длительное время оставаясь в своем развитии в стороне от «столбовой дороги цивилизации», Исландия была обречена на провинциальный образ жизни и мышления. Исландцы — это нация рыбаков и крестьян. Но можно смело утверждать, что в литературе исландцы оставили свой весомый и неповторимый след. И не столько выдающимися и потому единичными именами типа X. Лакснесса, а сколько своим массовым участием в ней.

Дело в том, что почти каждый исландец — в душе либо поэт, либо прозаик. При этом он не стремится заниматься этим профессионально, чтобы зарабатывать литературным трудом себе на жизнь. Исландец сочиняет сагу, балладу или риму (поэму) просто для выражения своих чувств. Вместо литературных салонов и клубов он пользуется любой сходкой — крестинами, свадьбой, собранием фермеров или рыбаков, для того чтобы выразить свою потребность в самовыражении на людях и заявить о своем мастерстве. Во всяком случае, так было до недавнего прошлого, до наступления так называемой массовой культуры, которая, к сожалению, коснулась и этого провинциального уголка Европы. У исландцев было принято устраивать специальные поэтические состязания — нечто похожее на описанное И.С. Тургеневым в рассказе «Певцы». Иногда такой литератор-самоучка должен был совершить длинный путь чуть ли не через всю страну, чтобы «сразиться» с каким-нибудь признанным скальдом, мастером баллады.

Формы и размеры исландского стиха настолько разнообразны и сложны, что они требуют особого исследования. Взять, к примеру, хотя бы стих сльехтюбенде — хореическое четверостишие с аллитерацией пятого и седьмого слога первой и третьей строки с первым слогом соответственно второй и четвертой! (Уфф!) Лауреат Нобелевской премии X. Лакснесс обратил на себя внимание публики уже в шестнадцатилетнем возрасте, когда он написал свой первый роман.

Если исландец не сочиняет, то все равно является большим ценителем и знатоком поэзии. Душа всех северных народов скрыта в исландских сагах, утверждают сами исландцы.

Двести тысяч исландцев — это население одного такого города, как Елец или Таганрог, поэтому не мудрено, что они почти все знают друг друга. Для этого не обязательно быть знакомыми и встречаться хотя бы время от времени. Информация о людях содержится в самой фамилии исландца или исландки, а вернее — в их отчестве, ибо их фамилии, как и в России, в большинстве своем и по форме, и по происхождению являются отчествами. Если фамилия женщины — Гудмундсдоттир, что означает буквально «дочь Гудмунда», а мужчины — Гудбъяртурссон, то есть сын некого Гудбъяртура, то исландцу достаточно вспомнить о роде Гудмунда или Гудбъяртура, чтобы однозначно определить, с кем он имеет дело. Раньше фамилии вообще не были в ходу в Исландии, многих просто называли «Гудни из Редсмири», «Тоурир из Гилтейги» или «Эйнар из Ундирхлида», прибавляя к имени название хутора, фермы или местности.

В раннем Средневековье Исландия была относительно процветающей страной, однако позднее страну постигло большое несчастье. Последствия прошедшей по всей Европе, в том числе и по Исландии, эпидемии чумы для исландцев были просто катастрофичны. От страшной болезни вымерло более двух третей населения. Людские ресурсы были настолько подорваны, что страна не смогла оправиться от этого удара до сегодняшнего дня. Впрочем, эпидемии голода и заразных болезней наступали с такой же регулярностью, с которой происходили землетрясения и извержения вулканов. А трясет в Исландии и извергаются вулканы так же часто, как в какой-нибудь Японии или на Курилах.

Исландия обрела самостоятельность только в 1944 году. В 1918 году была провозглашена ее независимость, но она существовала только на бумаге. Исландия продолжала быть связанной унией с Данией еще двадцать шесть лет, прежде чем ее вековая зависимость от датчан была наконец-то полностью ликвидирована. Исландия, вероятно, единственная страна в мире, которая не имеет армии (около ста полицейских обеспечивают внутренний порядок на всем острове), и, занимая важное стратегическое положение, привлекла к себе внимание НАТО. Английская, а потом американская военно-воздушная база в Кефлавике в 1949 году вошла в инфраструктуру НАТО, и никогда и ни с кем не воевавшие исландцы очутились под эфемерным зонтиком безопасности этого военного блока. Взамен НАТО обещала защищать остров от любого агрессора.

Значение важности этого фактора трудно переоценить.

А в XIII веке на остров пришли хозяйничать материковые норвежцы — в 1262 году король Хокон IV Старый присоединил Исландию к Норвегии, а когда датская экономическая, военная и политическая экспансия позволила подмять под себя Норвегию, то заодно и Исландия стала датской колонией. «Серый Гусь» — исландский свод законов, выработанный еще до принятия христианства, — перестал существовать. (Вообще маленькая Дания оказалась на редкость жадной и прожорливой: кроме Исландии и Норвегии, в разное историческое время она «заглотнула» практически всю Скандинавию. Гренландия, в десятки раз превосходящая свою метрополию по территории, и Фарерские острова с населением около 70 тысяч человек, до сих пор входят в состав Датского королевства на правах автономии.)

Самым тяжелым в этом плане испытанием для исландского народа были XVII и XVIII века, когда гнет датчан был особенно невыносим и на карту было поставлено само существование исландцев как нации. Датчане ввели монополию на торговлю с Исландией, из-за которой цены на вывозимые товары были низкими, а на ввозимые — непомерно высокие. Впрочем, для истощенной многочисленными войнами Дании и это не помогало. Исландия все-таки оказалась большой обузой для королевской казны, и король Фредрик IV всерьез взвешивал возможность продать Исландию немецким купцам.

Как для крыловской мыши не было зверя сильнее кошки, так и для исландцев восприятие вселенной ограничилось вездесущей Данией. Исландцы были склонны во всем видеть промысел Копенгагена. Северная война, начатая Петром I против Швеции, была, по их мнению, инспирирована датчанами, которым «удалось направить на шведов далекие народы».

Трудное историческое прошлое сформировало исландцев суровыми и аскетичными людьми, мужественно и смело борющимися с природой, с гнетом и несправедливостью. Исландец решителен, непокорен, бескомпромиссен. Он уделяет королям не очень серьезное внимание. Все исландцы равны перед Богом, и если исландец не слуга другого, то он сам считает себя королем. Исландцам в высшей степени присуще чувство национального достоинства, веры в свои силы. Надежда покидает их последней.

Экономические условия и уклад жизни в современной Исландии таков, что мужчине трудно прокормить семью, имея только одну профессию или работая только в одном месте. Как правило, все исландцы подрабатывают по крайней мере еще в одном месте, а то и в двух, или дополнительно осваивают другую или третью профессию. Очень часто в биографии того или иного лица можно прочитать, что имярек был поэтом, крестьянином и кузнецом. (Интересно, что сейчас поделывает Владимир Ашкенази, молодой и талантливый пианист, которого какая-то настойчивая исландка увезла с собой на самом взлете его музыкальной карьеры? Освоил ли он тоже смежную профессию рыбака или клерка? Музыканту его уровня в Исландии, конечно, делать нечего. Ашкенази наши власти долго не выпускали из страны, но исландцы задействовали мощную «артиллерию», подключив к решению частной семейной проблемы правительство и дипломатию. С оглядкой на общественное мнение Запада Ашкенази в конце концов отпустили к своей исландской супруге.)

Когда к берегу подходят косяки сельди или трески, то жители столицы и других прибрежных поселков бросают все и выходят в море ловить рыбу. Рыба — основа экономики страны. Природных ресурсов на острове практически нет. Есть вода, есть гейзеры и… лава. Травяной покров составляет очень небольшой процент поверхности. Плодородного слоя почвы нет. Из домашних животных преобладают овцы. Они дают шерсть (знаменитые исландские свитера!), мясо и скюр — нечто среднее между йогуртом и кумысом, национальный напиток исландцев.

Рыба напоминает о себе везде. Ее запах разносится по всему городу. Треска штабелями навалена в порту на складах, развешена на крючьях для естественного вяления на сыром морском воздухе, продается во всех магазинах и кафе, консервируется и упаковывается в банки на фабриках, загружается в трюмы пароходов, а около моря валяется под ногами. Повсюду сельдь и треска, треска и сельдь.

…Я брожу по улицам Рейкьявика и постоянно ощущаю свою значимость. Впервые в жизни я стал объектом внимания серьезной государственной структуры. За мной по пятам неотступно следуют два филера. Они добросовестно выполняют выученные, вероятно, у датских коллег приемы, не упускают случая зайти вместе со мной в какой-нибудь магазинчик, дышат мне в затылок и отворачиваются в сторону, когда я ненароком сталкиваюсь с ними взглядом. Приятно убедиться в том, что исландские филеры действуют в точном соответствии с тем, чему нас в свое время учил инструктор по наружному наблюдению. Значит, филер — он и в Исландии филер. Набор приемов у него такой же, как у русского «наружника».

Сочувствую ребятам, потому что они уже в годах, и трех-четырехчасовые прогулки для них достаточно обременительны. Сесть в машину, как это принято в больших городах, они не могут: во-первых, в автомобиле вести слежку несподручно, потому что я то и дело меняю направление и куда-нибудь захожу. Развернуться исландским детективам негде — не те масштабы: о том, чтобы сесть за руль, им и в голову не приходит, потому что объект сразу их расшифрует. Медленно ползущая за пешеходом машина в Рейкьявике — это все равно что слон, наступающий вам на пятки на улице Горького. В этой связи приходит на ум рассказ нашего инструктора о работе филеров в 20-х годах. Иностранцы и нэпманы передвигались, как правило, на автомобилях, в то время как сотрудники бригад наружного наблюдения ЧК обходились тогда в крайнем случае велосипедом, а чаще — «одиннадцатым номером». Так вот, отчеты сотрудников «НН» частенько заканчивались фразой: «Объект сел в авто и исчез в неизвестном направлении. После этого НН за ним не велось».

Объект пришел в парк, подошел к пруду и как в воду канул.

Я, конечно, тоже могу взять такси или кануть в озеро, но делать этого не следует. Зачем без толку дразнить людей? Пусть себе ходят за мной, мне так спокойней. Ну уйдешь от них один раз, так следующий раз они так тебя обставят, что не возрадуешься! Себе дороже такие штучки, испытывать на прочность «наружников» надо в тех случаях, когда это крайне необходимо. Например, если нужно во что бы то ни стало выйти на встречу с важным агентом.

Со стороны Атлантического океана не переставая дует сильный и влажный ветер, подгоняя рваные, густые черно-свинцовые хлопья облаков. День в декабре длится часа четыре, а остальное время — это сумерки и приполярная ночь. Снег выпадает, но быстро тает. В общем, погода, похожая на наш поздний ноябрь. Изредка блеснет из-за облаков яркий луч солнца и осветит все в ярко-оранжевый свет — спичка спелеолога, заблудившегося в лабиринтах огромной и мрачной пещеры. Пожалуй, если бы в Рейкьявике держался снег, было бы легче переносить это время года, но расточительный Гольфстрим не оставляет для этого никакого шанса. И какому чудаку пришла в голову мысль избрать этот остров местом для своего жилища? (Я тогда, естественно, не предполагал, что спустя пару десятков лет мне доведется увидеть более дикие места, чем Исландия.)

…Вот он стоит передо мной, конунг Эйрик Рыжебородый, создатель исландской государственности, совершенно один, открытый всем ветрам, прикрывшись щитом, занеся руку с секирой для удара и устремив свой взор вдаль к морю. Это его сын Лейв Удачливый в конце X века, опередив Христофора Колумба на целых 500 лет, откроет берега Америки и назовет ее Винляндией, Страной винограда. Можно предположить, что Эйрику создали в Норвегии поистине невыносимые условия, раз уж он решился связать остаток своей жизни с Исландией.

Фигуры «наружников» маячат в отдалении, ожидая, когда же этот хлюст из Советов сделает оплошку и продемонстрирует наконец, для чего он приехал за несколько тысяч километров от своих медведей. Не для того же, чтобы осматривать памятники норвежским викингам!

Ладно, надо пожалеть ребят. Свожу-ка я их в «киношку». Валера Шаманин сказал, что в «бочке» — каком-то ангаре, сооруженном в начале 40-х американскими солдатами и приспособленном для показа фильмов, — идет «Доктор Живаго». Краем уха я уже слышал про одноименный роман Б. Пастернака, и не посмотреть фильм было бы непростительно с моей стороны. Да и «наружники», пусть за казенный счет, хоть что-то узнают о далекой и загадочной России.

Хотя что им наши проблемы? По описанию X. Лакснесса, приведенному в его романе «Самостоятельные люди», исландские крестьяне, случайно узнав о том, что в далекой Европе «убили какого-то беднягу по имени Фердинанд», из-за чего началась большая заваруха, с удовлетворением говорят о том, что Первая мировая война повысила спрос на рыбу и рыбий жир, и это для них самое главное. А война — что война? Они всю свою жизнь воюют с нуждой, и их война будет посерьезней, чем убийство австрийского эрцгерцога.

…Кинотеатр действительно располагается в металлическом ангаре с полукруглыми сводами — типичное сооружение для складских помещений. С радостью отмечаю, что внутри тепло и можно отогреть окоченевшие от сырости члены. Билеты, по моим понятиям, стоят слишком дорого, не то что у нас дома. «Наружники» тоже проходят в зал и занимают место сзади. Как только свет в зале гаснет, я полностью забываю о них и слежу за перипетиями бедного русского интеллигента в изображении египетского актера. Такой революции я себе до этого представить не мог. Артисты, изображающие на экране революционных солдат и чекистов, создают гротескные образы, и это в моем восприятии снижает достоверность фильма. Надо бы обратиться к самому роману, благо я где-то уже видел его перевод на английский язык. За неимением русского варианта на первый раз сгодится и английский.

Выхожу из «бочки» под сильным впечатлением. Омар Шариф, сукин сын, хоть и египтянин, но где-то ему удалось ухватить суть образа мятущегося интеллигента Живаго, и он запоминается. Но главное, конечно, — это использованная в фильме в качестве лейтмотива музыка. Говорят, эту мелодию создатели фильма случайно «раскопали» в Бразилии, где в одном из кафе ее исполнял какой-то русский эмигрант. Это якобы старинная — XVIII века — мелодия, передаваемая в семье эмигранта от старших к младшим по наследству. Как бы то ни было, но романс из «Доктора Живаго», что называется, берет за душу и долго еще будет звучать в моем сознании.

Странно вообще устроена человеческая жизнь. Для того чтобы задуматься над своим прошлым, над историей России, надо сходить в какую-то исландскую «бочку» и посмотреть запрещенный для советских людей фильм. Пребывание в Исландии в моей памяти до сего дня ассоциируется с «Доктором Живаго», ностальгической мелодией фильма, напоминающей мне о чем-то безвозвратно утраченном, непоправимо упущенном и достойном глубокого сожаления. У меня не остается сомнений в том, что мелодия имеет русскую первооснову, иначе почему бы она встревожила мою душу?

Но я, кажется, утомил тебя, нетерпеливый читатель, лирическими отступлениями. Я знаю, что ты жаждешь наполнить свою умную и пытливую голову полезной информацией. Ты не тратишь время зря на такое никчемное чтиво. Ты тоже бежишь с неудержимо рвущимся вперед табуном навстречу… своей зрелости, подставляя грудь под свежий ветер Ойкумены. Но однажды и ты остановишься, и ветер донесет до твоего слуха давно отзвучавший топот копыт…

…Я сижу в гостевой и мысленно «подбиваю бабки» под своей командировкой. Валера Шаманин попросил сыграть в волейбол за команду молодых дипломатов, но я отказался. Две недели пролетели как один миг, и я с сожалением думаю о том, что не все удалось сделать. Я вижу эти упущенные возможности, но Хронос не оставляет шанса на их исправление. В будущем я, конечно учту этот опыт, а сейчас надо собираться домой.

В отчете о командировке, который пойдет в Центр дипломатической почтой, ляжет на стол начальнику управления и по цепочке спустится к Георгию Михайловичу, чтобы потом очутиться в досье, которое я сам и веду, делается вывод о «невозможности использования Исландии в наших оперативных целях». Я с сожалением «закрываю» эту страну для отдела, да и для себя, потому что знаю, что только дикая случайность может привести меня обратно на эту землю. Ну что ж, отрицательный результат в разведке, как и в науке, тоже результат.

Через имеющиеся в резидентуре возможности нами не получены конкретные сведения, подтверждающие ваши первоначальные предположения.

В дверь раздается стук. Это Николай Иванович, добросовестно отыграв в волейбол, зашел за мной, чтобы отвезти меня к себе домой на прощальный ужин. Завтра рано утром короткий бросок в Кефлавик и на восток, через Атлантику и всю Европу, в родную Москву. Нет, что ни говорите, а лететь куда-то намного интересней и заманчивей. (Как потом я узнаю, такое ощущение возникло оттого, что мой исследовательский жар не совсем насытился. После же такого насыщения, наоборот, наступает такая жуткая ностальгия, тоска по своим, по грязным, но родным улицам, знакомым лицам, что хочется бросить все и бежать босиком домой.)

Я опять делаю пересадку на аэрофлотовский рейс в Копенгагене (обратный полет до Дании мне совершенно ничем не запомнился), но меня никто не встречает и встречать не должен. Как мне объяснили в Рейкьявике, времени на пересадку в Копенгагене будет в обрез. И действительно, в транзитном зале на табло читаю надпись о том, что посадка на московский рейс уже заканчивается. Я бегу к нужному выходу, но никого из пассажиров или служащих аэропорта там не обнаруживаю. Выход к самолету прегражден зеленым шнуром. Все, я опоздал! Сейчас самолет отойдет от раструба и улетит без меня домой! Что делать?

Я перепрыгиваю через барьер и несусь по узкому тоннелю. Но что такое? В конце тоннеля светлое пятно — самолета нет. Значит, мои предположения правильные. Я кубарем скатываюсь по ступенькам на летное поле и в метрах ста от себя вижу наш родной флаг на белом фюзеляже. Люк самолета закрыт, но трап почему-то еще не убран. Может, я еще успею? Вокруг никого нет, вскарабкиваюсь на трап и изо всех сил стучу кулаком в дверь. В самолете тихо, тогда я настойчиво стучу еще раз, и люк перед моим носом распахивается, в проеме появляется молоденькая стюардесса, поправляющая на ходу кофточку и высоко взбитую прическу «Бабетта идет на войну».

— ???

— Я ваш пассажир.

— Ну и что?

— Как что, я опоздал на посадку и вот…

— Какую посадку, молодой человек? Она еще не объявлялась. Самолет задерживается на два часа.

Становится ясно, что произошла накладка, чуть ли не стоившая мне разрыва сердца. Сразу наступает апатия, я бормочу «извините» и плетусь обратно в транзитный зал. В Каструпе мне придется бывать потом чуть ли не каждый день, но такой бесконтрольной обстановки в международном аэропорту я больше не видел. Советский разведчик (причем начинающий!) бесконтрольно и беспрепятственно дважды за каких-то десять—пятнадцать минут пересек в оба конца государственную границу Датского королевства.

Скоро дадут о себе знать террористы, торговцы наркотиками, нелегальные эмигранты, беженцы, и власти постепенно установят в Каструпе строгий режим безопасности. А декабрь 1968 года принадлежал еще той — застойной — эпохе.

P.S. А Эрик-филолог и потомок норвежских викингов оказался все-таки не совсем простым человеком. Года три спустя, когда я уже сменил на посту О. Гордиевского и работал в копенгагенской резидентуре, однажды на свой адрес в посольстве получил письмо. Открываю и достаю из конверта несколько цветных фотографий, на которых в разных ракурсах изображена моя личность. Сразу не могу «врубиться», где же это меня угораздило… Но потом сразу вспоминаю перелет из Копенгагена в Рейкьявик.

Хорошо, что Эрик не забыл выслать фотографии. Но как же все-таки он меня вычислил?

Он был весьма порядочным человеком, связанным с западными спецслужбами.

Назад Вперед
Читайте также: