ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » » Мавераннахр и Туркестан в XIV-XV веках
Мавераннахр и Туркестан в XIV-XV веках
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 13-05-2016 15:19 |
  • Просмотров: 5014

Мы не располагаем, к сожалению, ни одним средне­азиатским источником, где бы говорилось о восстанов­лении мира между монгольскими государствами и о его нарушении. Джемаль Карши, сведения которого доходят до весны 1303 г., ничего не знает о договоре; им только высказывается убеждение, что «наши хаканы» распола­гают достаточной военной силой для отражения всех попыток Тэмура (внука Хубилая) и его потомков завое­вать города Средней Азии. Тот же автор еще называет Туву ‘крепким столпом’ державы Чапара; очевидно, эти слова написаны еще до происшедшей в 1305—1306 гг. войны между этими ханами.

Об этой войне и дальнейших событиях, как почти обо всем, что происходило в мусульманской Средней Азии до начала XIV в., мы располагаем только источни­ками, написанными в Персии. По этим известиям, столк­новение произошло между царевичами домов Угэдэя и Чагатая, между Самаркандом и Ходжентом; Тува от­правил послов к Чапару, объяснил столкновение «лег­комыслием юношей» и предложил прекратить военные действия, а для разбора причин столкновения созвать третейский суд в Ташкенте. Чапар согласился, но чага­тайские царевичи скоро нарушили это перемирие, веро­ятно, не без согласия Тувы, хотя сам он не выступал. Кроме Мавераннахра, были произведены грабежи на Таласе. В это время войско Тэмура напало на погранич­ные посты Чапара у Иртыша и Алтая; при этом опреде­ленно говорится, что эти войска призвал Тува. Покину­тый почти всеми, Чапар всего с 300 всадников пришел к Туве и подчинился ему; таким образом восстановилось преобладение в Средней Азии дома Чагатая. Междоусо­бия продолжались еще некоторое время, до курултая, созванного летом 1309 г. царевичем Кебеком, сыном Тувы (Тува умер еще в 1306 г.). Почти все царевичи дома Угэдэя частью ушли, частью лишились своих владений; из всех сыновей Хайду только один, Шах, сохранил осо­бую тысячу и особый юрт.

С этими междоусобиями персидский историк Вассаф связывает полный упадок земледелия и торговли в Мавераннахре и Туркестане. В Мавераннахре культурные традиции были настолько продолжительны, что о пол­ном исчезновении городов и земледельческих поселков не могло быть и речи; но в более северных областях по­степенно установилось то положение, о котором говорит арабский автор Османи (1301—1348), писавший со слов человека, бывшего в Туркестане: «В Туркестане теперь можно найти только развалины, более или менее хоро­шо сохранившиеся. Издали видишь хорошо построен­ное селение, окрестности которого покрыты цветущей зеленью. Приближаешься к нему в надежде встретить жителей, но находишь дома совершенно пустыми. Все жители страны — кочевники и нисколько не занимаются земледелием».

Курултай 1309 г. не прекратил бедствий Туркестана. Ханом был провозглашен старший брат Кебека, Эсен-Бука (первая часть имени — монгольское слово); при нем Туркестан подвергся нашествию монгольских войск из Китая; местность по Кобуку и притокам верхнего Иртыша тогда была пограничной областью государства великого хана; войска, вторгшиеся оттуда в чагатайские владения, разграбили ставки Эсен-Буки, зимнюю (око­ло Иссык-Куля) и летнюю (около Таласа). Из рассказа анонимного историка начала XV в. можно заключить, что грабежи производились не только войсками врагов, но и войсками самого чагатайского хана. По этому рас­сказу, Эсен-Бука и Кебек выступили со своими войска­ми против врагов, вторгшихся со стороны Кара-Ходжа; Эсен-Бука шел из Кашгара, Кебек — из Алмалыка. Пер­вый опустошал все на своем пути, в расчете, что таким образом в случае поражения врагу ничего не достанет­ся, а в случае победы можно будет легко восстановить культуру. Кебек, наоборот, заботился о поддержке бла­госостояние областей, через которые проходил, чтобы в случае победы население враждебного государства под влиянием слухов о его справедливости легче перешло на его сторону, а в случае поражения его собственные подданные были на его стороне и облегчили ему отступ­ление. Эсен-Бука был разбит, вследствие чего и Кебек должен был отступить. Во время отступления войско Эсен-Буки терпело большие бедствия и было вынуждено есть своих коней, тогда как войско Кебека везде нахо­дило все необходимое.

Преемником Эсен-Буки был Кебек (1318—1326), цар­ствование которого, по-видимому, имеет большое значе­ние в истории постепенного подчинения среднеазиатских монгольских ханов мусульманской культуре. Подобно своим предшественникам, Кебек оставался язычником, но переселился в Мавераннахр, даже в южную часть его, и построил для себя дворец на расстоянии двух с половиной фарсахов, т. е. около 15 верст, от города Нахшеба, по нижнему течению Кашка-Дарьи. В смысле ‘дворец’ монголами, даже в самой Монголии, употребля­лось слово карши, и авторы того времени называют это слово монгольским, хотя оно встречается уже в Кутадгу билик и у Махмуда Кашгарского, причем последний даже не говорит, употреблялось ли оно только восточ­ными турками, или также западными. Турки, по-види­мому, заимствовали его из языка коренного населения Китайского Туркестана. По этому дворцу город Нах- шеб получил название Карши, сохраненное им и до сих пор, хотя местоположение нынешнего города не соот­ветствует местоположению ни Нахшеба домонгольского периода, ни города XIV в. Таким образом, и в Туркеста­не мы видим пример обычного в монгольской империи перенесения названия ханского дворца на город.

Другим нововведением Кебека была чеканка монеты с именем хана; как и в Персии, чеканились серебряные монеты большие и малые, динары и дирхемы, причем динар равнялся шести дирхемам. Монеты по-прежнему чеканились в больших торговых городах Мавераннахра; Бухаре, Самарканде, Отраре, Термезе. По имени Кебека эти монеты и потом назывались кебеки, и с этим словом иногда ошибочно сближали русское копейка. Были при* меры чеканки, как в Золотой Орде, анонимной монеты с турецкой надписью кутлуг болсун, но уйгурскими бук­вами. Насколько известно, нет примера употребления на монетах чагатайских ханов монгольских слов; тем более удивительно, что впоследствии мы на некоторых монетах Тимура встречаем написанные арабскими бук­вами монгольские слова уге ману ‘мое слово’ турецкое сбзум).

Переселение в Мавераннахр и постройка дворца не означали отказа от кочевой жизни; западная часть до­лины Кашка-Дарьи привлекала кочевников, преимуще­ственно в летнее время, еще со времени Чингиз-хана, который провел там лето 1220 г. Еще больше, чем Кебек, усвоил мусульманскую культуру один из его бли­жайших преемников, его брат Тармаширин (1326— 1334), принявший ислам; но и Тармаширин даже зимой принимал путешественника Ибн Баттуту в шатре.

Нет никаких указаний на то, чтобы чагатайские ха­ны того времени знали монгольский язык. Ибн Баттута представляет себе Кебека говорившим по-турецки; Тар­маширин встретил Ибн Баттуту приветствием по-турец­ки. Духовный руководитель хана, имам Хусам ад-дин ал-Яги, говорил по-персидски, но хан каждый день пос­ле ранней утренней молитвы до восхода солнца произ­носил зикр[1] по-турецки. Некоторые турецкие термины, приведенные у Ибн Баттуты, перешли и в монгольский язык из уйгурского и употреблялись во всех монголь­ских государствах, например, термин ал тамга (в Персии иногда сокращенно ал) ‘алая печать’; хранитель печати заведовал всем письменным делопроизводством и знал, по-видимому, и арабский язык, так как служил для Ибн Баттуты переводчиком. Интересно, что Ибн Баттута употребляет турецкое той ‘пир’ в смысле курултай. По словам Ибн Баттуты, той был ежегодно устраивавшим­ся собранием, куда приходили потомки Чингиз-хана, эмиры, знатные женщины и начальники войск. В это время той не созывался, что было одним из тех обвине­ний, которыми оправдывалось восстание против Тармаширина.

По словам Омари, принятие ислама Тармаширином содействовало оживлению торговых сношений между Мавераннахром и другими мусульманскими областями; но тот же факт увеличил отчуждение между Маверан­нахром и восточными областями чагатайских владений. По словам Ибн Баттуты, существовал обычай, по кото­рому хан раз в год ездил на восток, в области, погра­ничные с Китаем, где был Алмалык, все еще считавшийся столичным городом; между тем Тармаширин четыре года кряду оставался в областях, смежных с Хорасаном. Из преданности исламу Тармаширин отнюдь не от­казывался от войн с мусульманскими государствами; в самом начале своего царствования, в 1326 г., он совер­шил неудачный поход на Хорасан, после чего персид­ские монголы взяли и разграбили Газну; в 1329 г. он вторгся в мусульманскую Индию и дошел почти до Де­ли. Но во внутреннем управлении он, как видно из при­веденных выше слов Ибн Баттуты, был нарушителем монгольского обычного права (ясака) даже независимо от принятия им ислама. Нарушителем ясака называет Тармаширина и мусульманский анонимный автор нача­ла XV в., хорошо знавший степные предания.

Вследствие этого в Туркестане возобновились смуты, продолжавшиеся до 1346 или 1347 г. и окончившиеся фактическим уничтожением ханской власти в Мавераннахре и полным отделением Мавераннахра от восточ­ных областей. Как происходили военные действия и от­разились ли они на дальнейшем упадке городской жиз­ни, не может быть установлено; рассказ о военных действиях мы находим только у Ибн Баттуты, и этот рас­сказ как по хронологическим датам, так и в других от­ношениях находится в полном противоречии с рассказа­ми историков. Несомненно, что в ближайшие годы после низложения и убиения Тармаширина местопребывание хана вновь было перенесено на восток и что вместе с этим на некоторое время уменьшилось влияние ислама. При хане Дженкши (до 1338 г.), монеты которого чека­нились и в Мавераннахре, католические миссионеры могли построить около Алмалыка прекрасную церковь. По словам мусульманского анонима, Дженкши «совето­вался о делах с бахшиями», т. е. буддийскими жрецами. Антимусульманская реакция, однако, не могла иметь прочного успеха, и уже в начале 1340-х годов в Маве­раннахре был возевден на престол один из шейхов ту­рецкого происхождения, очевидно считавшийся потом­ком Чингиз-хана. Этот шейх, потом сделавшийся султа­ном, был некоторое время наставником известного бу­харского святого Беха ад-дина Накшбенда (1318— 1389). В биографии этого святого рассказывается, что он видел во сне турецкого святого Хаким-Ата (сам Бе­ха ад-дин, несомненно, был таджиком) и этот сон был истолкован ему в том смысле, что его наставником бу­дет дервиш из турок; когда Беха ад-дин встретил ту­рецкого дервиша Халиля, этот дервиш произвел на него сильное впечатление, и он понял, что предсказание от­носилось к нему. Беха ад-дин оставался при Халиле до и после возведения его на престол; после смерти Ха- лиля он понял ничтожность земных благ и стал вест жизнь подвижника.

В исторических сочинениях мы среди имен чагатай­ских султанов не находим имени Халиля; у Ибн Батту­ты упоминается среди правителей смутного времени Халиль, сын чагатайского царевича Ясавура; ему будто бы удалось победить Бузана, первого преемника Тармаширина (ни Дженкши, ни другие ханы, о которых: говорят историки, у Ибн Баттуты не упоминаются), взять не только Алмалык, но даже Каракорум и Бешбалык; впоследствии он заключил мир с китайским им­ператором и вернулся в Самарканд и Бухару. Его глав­ным сподвижником был владетель Термеза Ала ал-мульк, сейид, носивший титут Худавенд-заде; вноследствии Халиль по наущению клеветников из турок казнил Ала ал-мулька, и этот поступок был причиной утраты им власти; он был взят в плен гератским владетелем Ху­сейном и будто бы жил в плену еще весной 1347 г., ког­да Ибн Баттута покинул Индию.

Несмотря на фантастичность рассказа, существова­ние Халиля доказывается монетами с именем султана Халилаллаха, чеканенными в Бухаре в 742 и 743 гг. х. (1342—1344). Историки знают только одного султана из. сыновей Ясавура, Казана (монеты с его именем мы так­же имеем), жившего, подобно Кебеку и Тармаширину,. в долине Кашка-Дарьи и построившего для себя дворец Зенджир-сарай, в двух стоянках (манзил) от Карши,, и погибшего в 1346 или 1347 г. в борьбе с восставшими главарями кочевников. Можно ли признать имена Ка­зан и Халилаллах двумя именами одного и того же ха­на, пока не может быть доказано.

Власть в Мавераннахре после смерти Казана переш­ла к турецким эмирам; так они называются в персид­ских источниках; в том же значении турками употребля­лось слово бег, иногда также монгольское нойон. Первым из таких эмиров был Казаган; его зимним место­пребыванием было место Сали-Сарай на Аму-Дарье (ныне селение Сарай, выше Термеза); вероятно, оно имело такое же значение при чагатайских ханах; по сло­вам анонима начала XV в., там был похоронен хан Ка­зан. Судя по названию, там был ханский дворец; берег Аму-Дарьи издавна был местом зимовки для кочевни­ков, в 1220/21 г. там проводил зиму Чингиз-хан. Летом Хазаган переходил в горную местность около города Мунка, или Бальджуана. Казаган и его преемники воз­водили на престол подставных ханов, сначала из рода Чагатая, потом также из рода Угэдэя; монеты с имена­ми этих ханов чеканились только в Мавераннахре, от Термеза до Отрара и Исфиджаба, или Сайрама, вклю­чительно. Мы знаем, что власть эмиров Мавераннахра распространялась и на северную часть Афганистана, но нумизматических доказательств этого факта, по-видимо­му, нет. Восточные области бывшего чагатайского хан­ства политически совершенно отделились от Маверан­нахра; там были свои ханы и свои верховные, или улус­ные, эмиры, некоторое время возводившие на престол ханов. Дальнейшая история Средней Азии сложилась так, что в Мавераннахре эмиры держали власть в своих руках; из их среды вышла такая исключительная лич­ность, как Тимур, создавший обширную державу, кото­рую наследовали, хотя и в меньшем размере, его потом­ки, постепенно отказывавшиеся от обычая прикрывать свою власть подставными ханами. С другой стороны, на востоке возникла династия ханов, постепенно лишивших всякой власти эмиров. Первый из этих ханов, Туклук-Тимур, родился в 730/1329—30 г. и сделался ханом 18 лет от роду, т. е. в 748/1347—48 г. Это хронологическое совпадение заставляет предполагать причинную связь между низложением Казан-хана и возведением на прес­тол Туклук-Тимура, хотя в источниках никаких указаний на такую Связь нет и вообще время окончательного рас­падения бывшего чагатайского государства не определяется. Нет точных данных о том, когда произошло по­литическое отделение Алмалыка от Мавераннахра; мис­сионер Мариньолли, проезжавший через Алмалык в 1341 г., говорит, что он там построил церковь и свободно проповедовал, несмотря на гибель нескольких миссионе­ров незадолго перед этим, но не приводит имени хана, которому тогда принадлежал Алмалык. После гонителя христиан, царевича из потомков Угэдэя Али-султана (впрочем, его называют жестоким тираном и мусульман­ские историки), правил Мухаммед-Пулад; есть монета с именем «Мухаммед», чеканенная в Алмалыке в 1345 г. (шабан 746 г. х.). Насколько известно, это последняя мо­нета из Алмалыка. Имена всех этих ханов впоследствии настолько были забыты монголами, что пользовавшийся монгольскими преданиями в XVI в. Мухаммед-Хайдер, автор Та'рих-и Рашиди, называет Туклук-Тимура сыном Эсен-Буки, едва ли бывшего в живых после 1318 г. В более ранних источниках отцом Туклук-Тимура наз­ван другой сын Тувы, Эмиль-ходжа; чтобы примирить разногласие источников, Абулгази предполагает, что Эмиль-ходжа, или, как он пишет, Иль-ходжа, носил также прозвание Эсен-Бука. Как по более ранним, так и более поздним источникам о ханском происхождении Туклук-Тимура ничего не было известно; его мать после смерти своего мужа-царевича или, по другим известиям, еще при его жизни вышла за какого-то эмира; Туклук- Тимур вырос в доме этого эмира и считался его сыном. Очень вероятно, что рассказ о ханском происхождении Туклук-Тимура был придуман тем эмиром из рода дуглат, которым он был возведен на престол, за отсутстви­ем в восточной части чагатайского улуса подлинного отпрыска ханского рода.

По всей вероятности, мы совершенно не могли бы представить себе, даже в самых общих чертах, строй жизни Средней Азии в XIV—XV вв., если бы не такое историческое событие, как образование империи Тиму­ра, вызвавшее, отчасти по почину самого Тимура, обшир­ную историческую литературу. Рассказы о походах Ти­мура заключают в себе большое число имен его сподвижников, с указанием, из какого рода они происходи­ли, где они жили сами и их предки; известия о словах и действиях самого Тимура, его друзей и врагов также дают ценный материал для характеристики той среды, из которой вышел Тимур. К сожалению, этот материал до сих пор не только еще не исследован, но даже не приведен в известность. Составленная по почину самого Тимура уроженцами Персии на персидском языке исто­рия его царствования дошла до нас в трех редакциях; из них первоначальная была издана в 1915 г. в Петрогра­де Академией наук по единственной рукописи, нахо­дящейся в Ташкенте. Вторая редакция, принадлежащая Низам ад-дину Шами, доведенная до 1403 г. и уже но­сящая придуманное самим Тимуром заглавие Зафар- наме, до сих пор полностью не издана; кроме рукописи, находящейся в Лондоне, существует полный список, включенный в историческую компиляцию, составленную в 1417 г. Хафиз-и Абру, рукопись которой имеется в Константинополе. Более всего известна третья редакция Зафар-наме, Шереф ад-дина Иезди, начатая в 1419 г. и законченная в 1425 г.; но и это сочинение доступно до сих пор только в совершенно некритическом индийском издании и совершенно устарелом, сделанном еще в

XVIII      в. французском переводе. Введение, заключающее в себе краткое изложение мировой истории до выступ­ления Тимура, в том числе историю монгольской импе­рии, до сих пор не издано. Остается в рукописи также целый ряд других трудов, относящихся к истории Тиму­ра, в том числе анонимный труд по всеобщей истории, составленный около 1412 г. для одного из внуков Тиму­ра, султана Искендера. Этот труд, сохранившийся, на­сколько известно до сих пор, только в двух рукописях, находящихся в Лондоне и Ленинграде, цитируется в моем исследовании об Улугбеке как «Аноним Искендера». Подобно Шереф ад-дину, автор писал в Фарсе, но был лучше знаком со среднеазиатскими преданиями, обычая­ми и взглядами. Этим сочинением, наравне с трудом Низам ад-дина Шами, пользовался Хафиз-и Абру при составлении своего обширного исторического труда Зуб- дат ат-таварих, начатого в 1423 г. для другого внука Тимура, Байсункара. Полного эзкемпляра этого труда до сих пор не получено; экземпляров той части, которая относится к царствованию Тимура, пока еще нигде не оказалось, и содержание этой части нам известно преи­мущественно по сочинению более позднего историка, Абд ар-Раззака Самарканди (1413—1482), доведенно­му до 1471 г. Сочинение Абд ар-Раззака также не изда­но, хотя имеется в большом числе хороших списков.

Кроме этих и других сочинений на персидском язы­ке, упоминается еще хроника Та’рих-и хани, написанная по распоряжению Тимура уйгурскими бахши уйгурским алфавитом на уйгурском языке. Так говорит узбецкий автор начала XVI в., по-видимому еще имевший в руках экземпляр этой книги. Под словом бахши в этом случае следует понимать, конечно, не буддийских жрецов, но составляющих документы, написанные уйгурским шриф­том, чиновников; мы знаем, что такие чиновники были не только у чагатайских ханов и Тимура, но также у по­томков Тимура во второй половине XV в. По-видимому, в этой книге, как и в тех степных преданиях, которыми пользовались аноним Искендера и Мухаммед-Хайдер, излагались не столько исторические рассказы, сколько легенды и эпические сказания. Очень вероятно, что уй­гурскими секретарями Тимура была придумана легенда о том значении, которое будто бы имели в Средней Азии предки Тимура еще со времени Чингиз-хана и даже раньше.

Европейские ученые часто выражали сожаление об утрате «Истории четырех улусов», будто бы составлен­ной внуком Тимура, Улугбеком, на персидском языке. Ссылки на это сочинение мы находим у Хондемира, ис­торика XVI в.; кроме того, автор, писавший, вероятно также в XVI в., по-персидски в Мавераннахре (две ру­кописи этого труда находятся в Лондоне, по одной на­печатан еще в 1839 г. малоудовлетворительный англий­ский перевод), называет свой труд сокращением труда Улугбека, хотя, несомненно, вносит в него и некоторые добавления. Из слов Хондемира видно, что «История четырех улусов» в действительности была составлена в не Улугбеком, а только от его имени и вообще воспроиз­водила труд Рашид ад-дина и введение к труду Низам ад-дина Шами с незначительными дополнениями. Утра­та этого труда, таким образом, не составляет большой потери для науки.

Вообще нет основания полагать, чтобы среднеазиат­ская историография эпохи монголов и Тимуридов соз­дала или могла создать такой труд, который мог бы быть поставлен наравне с трудом Рашид ад-дина. Веро­ятно, и в Средней Азии были известны те сказания мон­гольской «Золотой книги», которые, кроме Персии, по? лучили литературную обработку в Китае; но сведений об использовании тех же сказаний в Средней Азии мы не имеем. Яркие картины кочевой жизни, казалось бы, должны были обеспечить труду Рашид ад-дина попу­лярность среди турецких народностей, но, по-видимому, эта сторона его труда была оценена среди западных турок, в Малой Азии, раньше, чем в Туркестане. В Тур­кестане труд Рашид ад-дина, вместе с историей Тимура Шереф ад-дина Иезди был переведен на турецкий язык только в начале XVI в. для узбецкого хана Кучкунчи; в Малой Азии уже в XV в. труд Рашид ад-дина был в широкой степени использован для «Истории сельджук­ского дома», написанной (некоторые части этого труда были только переводом персидских трудов Равенди и Ибн Биби) для турецкого султана Мурада II (1421— 1451). Между прочим, автор воспользовался приведен­ными у Рашид ад-дина изречениями Чингиз-хана, пере­вел их на турецкий язык и смело приписал их мифичес­кому предку своего народа Огуз-хану. Одним из турецких ученых было высказано предположение, что в Огуз-наме отразилось подлинное турецкое законодательство, которому будто бы подражал Чингиз-хан, но из сопоста­вления персидского текста с турецким ясно видно, что подлинником является первый, переводом — второй. В одном месте турецкий автор читал в персидской рукопи­си ‘собака’ вместо ‘камень’, вследствие чего в турецком тексте вместо упавшего в воду камня говорится об упав­шей в' воду собаке.

Сопоставление сведений Рашид ад-дина с тем, что рассказывали в Туркестане в XIV и XV вв. о событиях XIII в., ясно показывает, что эти рассказы не основыва­лись ни на каких действительных происшествиях и толь­ко придумывались для того, чтобы объяснить и оправ­дать фактически установившееся положение. Это происходило одинаково в государстве Тимура и в отделив­шихся от Мавераннахра восточных областях. Тимур про­исходил из отуреченного монгольского племени барлас (по-монгольски барулас), владевшего тогда местностью по Кашка-Дарье. Мы знаем от Рашид ад-дина, что од­ним из эмиров Чагатая был Карачар из рода барлас, считавшийся потом предком Тимура; но ни о Карачаре, ни о его ближайших потомках не говорится у Рашид ад-дина, чтобы они принимали сколько-нибудь выдаю­щееся участие в управлении государством; между тем предание, как оно сложилось при Тимуре, говорит о Ка­рачаре и его потомках как о таких же полновластных правителях чагатайского государства, каким потом был Тимур. Эта власть будто бы основывалась на письмен­ном договоре, впервые заключенном еще между праде­дом Чингиз-хана Кабул-ханом и его братом Качули, предком Карачара, и потом возобновлявшемся несколь­ко раз; говорится даже о письменном документе, будто бы исчезнувшем во время смут XIV в. Таким же обра­зом представители другого отуреченного монгольского племени, дуглатов, владевшие в середине XIV в. обшир­ной областью, заключавшей в себе, кроме Китайского Туркестана, Фергану и южную часть Семиречья до Ис­сык-Куля, утверждали, что их предок Уртубу получил эту область еще от Чагатая; между тем Рашид ад-дин говорит о племени дуглат, что среди его представителей вплоть до времени самого Рашид ад-дина не было ни­кого, кто бы достиг почета и славы.

Обращает на себя внимание то значение, которое имели как в западной, так и в восточной части Средней Азии в то время отуреченные монгольские племена. Ис­торики не дают нам перечисления родов, на которые делились кочевники обоих государств, по среди отдель­ных названий родов почти нет названий прежних ту­рецких народностей. В государстве Тимура упоминается род кипчак, но не упоминается род карлук; уйгуры упо­минаются как род или народность, из которой происхо­дили турецкие секретари (бахши) Тимура и его потом­ков; но ничего не говорится о территории, которая была бы занята уйгурами, как некоторыми другими родами. Рашид ад-дин говорит только о четырех тысячах мон­гольского регулярного войска, данных Чингиз-ханом Чагатаю; большое число названий монгольских народ­ностей, встречающихся среди названий кочевых родов Средней Азии в XIV в., заставляет полагать, что впос­ледствии в Туркестан пришло более значительное число монголов. По-видимому, представители одной и той же народности поселялись в нескольких местах; часто мы встречаем одно и то же название среди родов, подчинен­ных Тимуру, и родов, живших в восточных областях. К числу таких родов принадлежит и род дуглат; из этого рода происходил пользовавшийся полным довери­ем Тимура эмир Давуд, муж его сестры Кутлуг-Туркан (Теркен). Таким же родом в восточных областях был род барлас.

Замечательно, что название чагатай сохранилось только за кочевниками государства Тимура, хотя в во­сточных областях имели гораздо больше значения ха­ны, считавшиеся потомками Чагатая. Кочевники этих областей назывались монголами, их страна — Моголис- таном. Так, без н, произносилось народное название монголов в Средней Азии с самого начала, хотя в мон­гольских текстах всегда писалось монгол; единственные из переселившихся на запад монголов, до сих пор со­хранивших свой язык (это племя живет в Афганистане), тоже называют себя могол. Считая себя чистыми пред­ставителями среднеазиатских кочевых традиций, мого­лы с презрением называли чагатаев людьми смешанного происхождения, метисами (караунас); с другой сто­роны, чагатаи, как представители традиций среднеази­атской монгольской государственности, называли мого­лов разбойниками (джете). Это название, которое в ев­ропейской науке иногда пытались толковать в смысле названия древних гетов, в действительности употребля­лось, как мы видели, в том же смысле, как в XV в. в турецкой Средней Азии слово казак — в смысле отря­дов кочевников, отделившихся от того государства, к которому они принадлежали, и находившихся с ним в состоянии войны.

Не вполне ясно, в какой степени моголы XIV-XV вв. еще были монголами по языку и можно ли считать враж­ду между монголами и чагатаями национальной враж­дой между монголами и турками. Есть некоторые указа­ния, что язык моголов был монгольским; еще в начале XVI в. Бабур говорит, что его дядя Ахмед-хан моголь- ский носил прозвание алачи и что это слово «на языке моголов и калмыков» значит ‘убийца’. С другой сторо­ны, Мухаммед-Хайдер считал моголов и киргизов од­ним и тем же народом и видел всю разницу между ними в том, то моголы приняли ислам, тогда как киргизы ос­тавались в то время язычниками. Потомки Ахмед-хана, во всяком случае, были по языку турками; уже сын Ах­мед-хана, Са‘ид-хан, умерший в 1533 г., писал стихи по- персидски и по-турецки. Мухаммед-Хайдер отличает моголов от коренного населения Восточного Туркестана и понимает под Моголистаном преимущественно степи от Балхаша, составлявшего границу между Моголиста­ном и Узбекистаном, на западе и до страны калмыков на востоке; на севере границу составляли Эмиль и Ир­тыш, на юге — Фергана и области Восточного Туркеста­на от Кашгара до Баркуля (собственно, Барс-куль). В XVI в. моголы были вытеснены оттуда калмыками и киргизами, но оставались в Кашгарии, где их, по сло­вам Мухаммед-Хайдера, считалось около 30000. Усло­вия в Кашгарии неблагоприятны для сохранения коче­вой жизни, и после исчезновения, в конце XVII в., хан­ской династии моголы должны были скоро слиться с местным оседлым населением и утратить свое название. По языку в Кашгарии, по-видимому, давно уже не было разницы между кочевниками и оседлыми поселенцами; название кенджек, существовавшее в XI в. при Махмуде Кашгарском, по-видимому, давно было забыто. В стране моголов поэтому с самого начала не было, как в стране чагатаев, противоположности между турками и таджи­ками, или сартами, хотя бытовые отличия на востоке, где кочевники меньше подчинились влиянию мусуль­манской культуры, были еще больше. У моголов особен­ным уважением пользовались воины, проводившие в молодости некоторое время в полном одиночестве в пусты­нях, горах или лесах, на расстоянии одного или двух ме­сяцев пути от ближайшего жилья, питаясь мясом и оде­ваясь в шкуры убитых ими животных. У чагатаев такого обычая, конечно, не могло быть.

Чагатай при Тимуре считали себя вполне мусульман­ским войском, хотя по своей внешности и по своему во­енному устройству оставались верны традициям Чингиз- хана. Связанное с именем Чингиз-хана обычное право кочевников обозначалось старотурецким словом тору, переделанным в тура, может быть под влиянием извест­ного еврейского слова, находящегося и в Коране. Ти­мура и чагатаев обвинили даже в том, что для них тура Чингиз-хана стояла выше шариата; на этом основании сирийскими богословскими авторитетами была издана фетва[2], по которой Тимур и его подданные не призна­вались мусульманами. В 1372 г. послу Тимура было ска­зано в Хорезме: «Ваше царство — область войны (дар ал-харб), и долг мусульман — сражаться с вами». Рез­ким внешним отличием Тимура и его воинов от прочих мусульман были сохраненные ими, по монгольскому обычаю, косы, что подтверждается и некоторыми сред­неазиатскими иллюстрированными рукописями того вре­мени. Когда войско Тимура осаждало Дамаск (1400— 1401 гг.), его внук Султан-Хусейн изменил своему деду и перешел на сторону осажденных; ему прежде всего отрезали косу и заставили его переменить одежду.

Понимание подробностей деления чагатаев на племе­на и роды несколько затрудняется неясностью термино­логии; в одном и том же значении употребляются тер­мины улус, имевший, как мы видели, и гораздо более обширное значение (говорится об улусе Джучи или улу­се Чагатая), иль и Тюмень, по-видимому, также мон­гольское аймак. Слово тюмень в значении ‘множество, десять тысяч’ перешло в турецкий язык из языка корен­ного населения Кашгарии; впоследствии термин тюмень чаще, чем к кочевникам и войску, применялся к массе оседлого населения. Мухаммед-Хайдер различает в Кашгарии (по его выражению, в Кашгаре и Хотане) че­тыре класса: тюмень — крестьянство, каучин — войско, аймак — кочевников, имевших право на определенное количество хлеба, тканей и т. п., и класс чиновников и духовенства. Вероятно, второй и третий класс вместе составляли моголов. Термин тюмень в новейшее время в Бухаре употреблялся для обозначения жителей рав­нин, в противоположность горцам — кухистани. Поло­жение чагатаев в государстве Тимура сравнительно с оседлым населением яснее, чем у восточных авторов, определяется у испанского посла Клавихо, видевшего их в августе 1404 г.: «Они могут ходить везде, где хотят, со своими стадами, пасти их, сеять и жить где хотят, и зимой и летом; они свободны и не платят податей царю, потому что служат ему на войне, когда он их призовет».

Особенным значением среди чагатаев пользовались четыре рода: арлат, джалаир, каучин и барлас. Слово каучин, как мы видели, первоначально не было назва­нием отдельного рода или племени, но названием приви­легированной части войска; по словам Шереф ад-дина йезди, так называлась собственная тысяча хана. Очень вероятно, что из каучинов происходил первый прави­тель Мавераннахра из чагатайских эмиров Казаган (1346—1358), внук которого впоследствии был побеж­ден и убит Тимуром. Названия трех остальных родов были первоначально названиями монгольских нацио­нальностей; в чагатайском государстве каждый из этих родов владел определенной территорией; арлаты жили в северной части Афганистана, джалаиры — на Сыр­Дарье около Ходженда, барласы — в местности по Кашка-Дарье. Наравне с родовыми единицами упоминают­ся, как отдельные части чагатаев, имевшие своих пред­водителей и свою территорию, отряды, образовавшиеся в свое время вокруг отдельных ханов или царевичей и после их смерти сохранившие их имя. Так, около Балха упоминается «кебекский тюмень»; по словам анонима Искендера, Кебек в царствование своего брата Эсен-Буки получил право собрать вокруг себя богатых людей (очевидно, кочевников, владевших наибольшим количе­ством стад) из каждого улуса; от этих людей, по словам историка, происходили те, «которые теперь с гордостью называют себя собственными людьми Кебека». По сло­вам того же источника, к Кебеку присоединился потом улус его побежденного врага царевича Ясавура; но при Тимуре ясавури упоминаются отдельно как род, живший около Самарканда; глава ясавуриев, эмир Хизр, владел Самаркандом и по словам анонима Искендера,

Самая тесная связь была, конечно, между Тимуром и родом барлас, к которому он сам принадлежал; от­дельные представители этого рода часто называются «братьями» Тимура. С эмирами арлатов и джалаиров Тимур долго боролся за власть, даже после своего про­возглашения главой чагатайского государства; улус джалаиров даже был объявлен в 1376 г. уничтоженным, и его остатки были распределены по отрядам других эмиров. Среди особенно близких Тимуру эмиров упоми­наются, однако, не только барласы, но и представители других родов; одним из них был Акбуга из рода найман, подобно многим другим сподвижникам Тимура, заранее определивший для себя место погребения около пред­полагавшегося (в Шахрисябзе) места погребения само­го Тимура. Замечательно, что эти местные кладбища на­зываются тем же словом (мурчал), как место отряда или отдельного воина во время битвы.

Этот рассказ и многие другие свидетельствуют о по­пулярности Тимура среди чагатаев вообще, особенно среди их главарей. К военному элементу своей страны Тимур, несомненно, чувствовал себя гораздо ближе, чем к городскому и сельскому населению, хотя и Тимур со­вершил поступок, который в глазах кочевников обоих среднеазиатских государств, чагатайского и могольского, был особенным преступлением: сделал если не своим постоянным местопребыванием, то своей столицей боль­шой город и стал воздвигать в нем постройки. Переход кочевников, их царевичей и главарей в города считался нарушением ясака Чингиз-хана. Предписание «всегда кочевать, никогда не становиться оседлыми» приписыва­лось и малоазиатскими турками Огуз-хану, причем в этом случае употреблен термин отурак, этимологически ближе стоящий к современным европейским словам с этим значением (русск. «оседлый», франц. «sedentaire», нем. «sephaft»), чем употребляемое теперь в Средней Азии слово джатак. Ненависть к городам была в Мого- листане, конечно, упорнее, чем на западе. Еще во вто­рой половине XV в., когда потомки Тимура давно успели прославиться своими постройками в Самарканде и Гера­те, могольский Юнус-хан из-за неудовольствия своих моголов должен был отказаться от своего намерения поселиться в Аксу, хотя этот пункт тогда «только по сравнению с Моголистаном мог считаться городом». Когда Юнус-хан несколько лет спустя занял Сайрам и тотом Ташкент и поселился там (в Ташкенте, как изве­стно, и теперь находится его могила), часть моголов уш­ла от него вместе с сыном самого хана, Ахмедом, оста­вавшимся и впоследствии, в противоположность своему отцу и старшему брату, настоящим степным воином по привычкам и наружности. Таковым видел его еще в 1502 г. его племянник Бабур.

В чагатайском государстве о возмущении на этой почве кочевников против своего властителя говорится только в рассказах о событиях XIV в. Историки хвалят Казагана за то, что он оставался верен кочевой жизни, зимовал на берегу Аму-Дарьи, проводил лето в горах около Бальджуана, не трогал земель оседлого населе­ния. Его сын Абдулла, не спросив позволения у отца, совершил набег на Хорезм; хорезмийцы откупились от него за 200 томанов (2000000 серебряных динаров); Казаган, узнав об этом, выразил сыну резкое порица­ние за беспричинное нападение на земли мусульман. О правлении Казагана говорится, что при нем и турки, и таджики пользовались полным благоденствием. Абдулла после отца тоже правил хорошо, но вызвал неудовольст­вие некоторыми действиями, как, например, решением сделать своим местопребыванием Самарканд; поэтому он был низложен эмирами меньше чем через год после смерти Казагана. После нескольких лет смуты власть перешла к внуку Казагана, эмиру Хусейну. Он задумал сделать своей столицей Балх; Тимур уговаривал его не делать этого, указывая на судьбу его дяди; Хусейн не послушался; произошло восстание, в котором принял участие сам Тимур. Хусейн был убит; власть перешла к Тимуру, который тотчас сделал сам то, за что упрекал Абдуллу и Хусейна: избрал своей столицей большой город, именно Самарканд, и построил в нем стены и ци­тадель. Из всего этого можно заключить, что, помимо нежелания самих кочевников переменить свою жизнь на жизнь оседлых поселенцев и помимо предписаний Чин­гиз-хана в интересах коренного населения, таджиков, также признавалось Желательным, чтобы кочевники оставались в степи. Ханы и эмиры переходили в города, конечно, не одни, но с некоторым числом своих сопле­менников; трудно было примирить интересы пришельцев с интересами прежних жителей, на которых, несом­ненно, и без того вредно отражалось управление глава­рей кочевников и происходившие среди них междоусо­бия. Об основании при Хайду и Туве города Андижана аноним Искендера говорит, что ханы привели туда мно­го народа из всех своих владений; еще в эпоху автора представители каждого народа, т. е., вероятно, каждого рода бывших кочевников, имели в этом городе свой квартал.

Тимур, кроме турецкого языка, знал персидский, имел некоторое понятие не только об исламе как религии, но также о мусульманской науке и искусстве, привлекал отовсюду в Самарканд ученых и художников, проводил новые каналы, строил в Самарканде велико­лепные здания, вообще старался производить на совре­менников своей созидательной деятельностью не менее сильное впечатление, чем разрушительной. К этой сто­роне его деятельности турецкие элементы его государ­ства не имели почти никакого отношения. Наиболее ту­рецкой страной из покоренных Тимуром культурных стран был Хорезм; мастера из Хорезма выстроили для Тимура великолепный дворец Ак-сарай в Шахрисябзе; но в этом здании, кроме названия, по-видимому, не бы­ло ничего турецкого; среди надписей на стенах есть много персидских стихов, но ни одного турецкого. Сам Тимур, по-видимому, не интересовался поэзией, ни ту­рецкой, ни даже персидской; нет никаких указаний на то, чтобы он знал персидских поэтов, если не считать анекдотического рассказа о встрече его с Хафизом, мо­жет быть в 1387 г. Заботу о духовных интересах своих турецких подданных Тимур проявил только постройкой великолепного здания над могилой главного турецко-мусульманского святого, Ахмеда Ясеви (других постро­ек Тимура вне Самарканда и его окрестностей не было); но грамота о вакфе в пользу этого здания, дошедшая до нас, составлена по-персидски.

В следующей лекции я постараюсь собрать данные об экономическом и культурном уровне среднеазиатских турок при Тимуре, при его потомках и при узбецких ханах.

 

Тимур при образовании своей империи не имел в ви­ду, конечно, турецких национальных целей. Целью Ти­мура было подчинить своей власти как можно большее число стран, по возможности весь мир. Нет указаний на то, чтобы Тимур знал историю Александра Македонско­го; но его историк приписывает ему те же слова, кото­рые приписывались Александру и завоевателям его ти­па, в том числе самому могущественному представителю иранской династии Бундов в X в. Адуд ад-дауля: «Весь мир не стоит того, чтобы иметь двух царей». Как завер­шение своей завоевательной деятельности Тимур пред­ставлял себе завоевание Китая, как до него хорезмшах Мухаммед, а после него Надир-шах, с той разницей, что для этих завоевателей поход на Китай был только от­даленной мечтой, тогда как Тимур успел собрать войско для похода, который был остановлен только его смер­тью; в Китае знали о военных приготовлениях Тимура и принимали меры для отражения нашествия. Есть да­же известие, что начальники войска после смерти Тиму­ра сперва хотели продолжать поход и только вследствие наступивших в царстве Тимура смут отказались от свое­го намерения.

Из всего этого видно, какое значение придавалось и в то время мусульманскими турками Китаю. Бабур го­ворит в своих записках, что всегда мечтал о путешест­вии в Китай, и некоторое время, когда ему казалось, что военные неудачи освободили его от всяких полити­ческих обязанностей, думал осуществить свою мечту, хотя он, конечно, мог бы быть в Китае только гостем, а не завоевателем, как Тимур. Самарканд оставался при Тимуре и его преемниках крупным торговым центром, куда проникали и китайские товары, хотя, насколько известно, в Туркестане в монгольский период не было таких научных сведений о Китае, какие мы находим в этот период в Персии, особенно в трудах Рашид ад-ди­на. Подробный рассказ о посольстве в Китай Шахруха в 1419—1422 гг., в котором принимали участие и послы из Самарканда, принадлежит одному из персидских участников посольства.

Предметом завоевательных стремлений Тимура были прежде всего области иранской культуры, раньше дру­гих, по географическим причинам, Хорезм, область ту- редкая по составу населения, но в то время едва ли сколько-нибудь уступавшая в культурном отношении чисто иранским областям. Тимур вывез из Хорезма в Самарканд большое число ученых и художников; хорезмийские мастера построили для Тимура дворец в Шахрисябзе, Ак-сарай, остатки которого до сих пор произ­водят сильное впечатление в художественном отноше­нии, особенно по подбору изразцов; это здание стойт едва ли не выше самаркандских построек Тимура. Об­стоятельства сложились так, что от войн Тимура больше всего пришлось пострадать Хорезму. Незадолго перед этим Хорезм освободился от подчинения Золотой Орде и находился под властью собственной династии, проис­ходившей, как и династия Тимура, от отуреченных мон­голов; тем не менее хорезмийский владетель Хусейн Суфи не допускал никакого сравнения между вполне ус­воившими мусульманскую культуру хорезмийцами и по­ходившими по внешности и нравам на язычников чагатаями. Когда в 1372 г. в Хорезм прибыл для перегово­ров посол Тимура, Хусейн Суфи отказался от всяких переговоров и резко сказал послу: «Ваше царство — об­ласть войны (т. е. владение неверных), и долг мусуль­ман — сражаться с вами». После покорения чагатаями в 1379 г. Хорезм несколько раз поднимал восстание; во время борьбы между Тимуром и золотоордынским ханом Тохтамышем Хорезм несколько .раз переходил на сторо­ну Тохтамыша и чеканил монеты с его именем. Поэтому Хорезм и в особенности его столица Ургенч подверглись более тяжкой участи, чем другие завоеванные Тимуром области. Во время походов Тимура было много случаев избиения в большом числе жителей городов, но никаких мер не принималось к тому, чтобы эти города остава­лись пустыми и после. Те же города, где было перебито несколько десятков тысяч людей, потом снова имели большое число жителей и были местопребыванием сыно­вей и внуков Тимура. Только один Ургенч был совер­шенно уничтожен как город, и на его месте, чтобы вы­разить внешним образом уничтожение города, был посеян ячмень. Через три года было разрешено восстано­вить Ургенч, но только в размерах одного квартала. Хо­резм после Тимура так и не вернул себе своего прежне­го торгового и культурного значения, тем более что хо- резмийская область, по своему географическому поло­жению, более всего страдала от продолжительных войн между узбеками, т. е. турками Золотой Орды, и чагатаями.

Сам Тимур, как мы видели, был воином чагатайско­го типа, и его турки-чагатаи были ему, конечно, гораздо­ближе, чем его иранские подданные—т таджики. В вой­ске Тимура рядом с турками были иранцы; историк-хо­расанец Хафиз-и Абру даже утверждает, что Тимур и» всех отрядов своего войска более всего доверял хора­санцам; но в то же время Тимуру приписываются изре­чения, в которых военные качества признаются только за турками. Когда Тимур в 1404 г., незадолго до своей смерти, давал наставления своим сыновьям и внукам,, он говорил им, что владевший прежде Западной Перси­ей Султан-Ахмед, Джалаир (и эта династия вышла из отуреченных Монголов), не внушает беспокойства, как человек «с характером таджика». Но в то же время Ти­мур, как все турки, должен был подчиниться влиянию иранской культуры. Тимур был неграмотен, но не был чужд культуре, хорошо играл в шахматы, находился в в постоянном общении с учеными и из бесед с ними вы­нес основательные познания в нескольких науках; свои­ми познаниями в истории он удивил одного из величай­ших арабских историков того времени — Ибн Халдуна. Тимур заботился не только о военных успехах, но и о- привлечении в свое государство и в свою столицу уче­ных, об увековечении своей славы грандиозными пост­ройками и оросительными работами; во всем этом он находился в зависимости от людей иранской культуры и, по крайней мере большею частью, иранского происхож­дения.

Только в последние годы жизни Тимура, в связи с задуманным походом на Китай, мы видим с его стороны те действия, к которым правитель нашего времени при­ступил бы с самого начала. Принимаются меры к проч­ному подчинению тех турецко-монгольских народностей, против которых до тех пор предпринимались только на­беги; в степи строятся крепости, причем передовым пунктом была крепость на Иссык-Куле, вообще проявля­ется забота о восстановлении земледелия и городской Жизни. Все, что в этих отношениях было достигнуто пе­ред походом Тимура на Китай, было утрачено тотчас После смерти Тимура, и попытки его преемников вновь подчинить кочевников не имели почти никакого успеха.

Тимур не был так счастлив в своих сыновьях и внуках, как Чингиз-хан, и после его смерти не могло быть и речи о сохранении границ империи, не говоря уже о дальнейшем расширении их. Очень скоро после смерти Тимура его династия лишилась всех своих владений, кроме Туркестана и восточных и частью южных облас­тей Ирана; но на этом ограниченном пространстве, бла­годаря установлению сравнительного спокойствия И уменьшению размеров военных предприятий, могла про­исходить более оживленная культурная работа, чем при Тимуре.

Главным городом империи вместо Самарканда сделался Герат, местопребывание того сына Тимура, Шахруха, к которому после некоторых междоусобий пе­решла верховная власть над всеми областями, остав­шимися под властью династии Тимура; но и Самарканд, где сорок лет (1409—1449) правил старший сын Шахру­ха Улугбек оставался блестящим городом, и постройки Улугбека по технической прочности, размерам и внеш­нему великолепию даже превзошли постройки его деда. Ни в гератских, ни в самаркандских постройках не бы­ло ничего национально-турецкого. Кроме мечетей и медресе, строились также здания общеполезного назначе­ния, как бани, караван-сараи и т. п., но и среди них, по- видимому, не было ничего подобного единственной из построек Тимура, имевшей национальное значение, имен­но зданию над гробницей Ахмеда Ясеви с его огромным котлом для угощения местных дервишей и приезжих го­стей. Эта принадлежность здания соответствовала му­сульманским понятиям о назначении обители дервишей, ханегаха (в документах встречается выражение «ханегах — убежище странников»), и вместе с тем турецким представлениям об обязанности начальника заботиться о щедром угощении своих подчиненных.

Зато при потом­ках Тимура получила значительное развитие турецкая литература, о которой в истории самого Тимура почти ничего не говорится. Турецкая поэзия была в чагатай­ском государстве и раньше; дервиш Кабул-шах, провоз­глашенный ханом в 1366 г. и скоро после этого низло­женный, писал стихи, пользовавшиеся известностью еще в XV в.; как хан, он должен был считаться потомком Чингиз-хана; очевидно, что его язык был турецким; на этом же языке им, по всей вероятности, сочинялись сти­хи. Один из сподвижников Тимура, эмир Сейф ад-дин, барлас, писал стихи персидские и турецкие. Но после смерти Тимура появляются более популярные поэты Секкаки и Лутфи; за последним признавал поэтические достоинства и классический поэт Мир Али-Шир Неваи, со времени рождения которого в нынешнем году прош­ло 500 лет по мусульманскому счету. Секкаки просла­влял в своих стихах уже внука и ближайшего преемника Тимура в Самарканде Халиль-Султяна (1405—1409), впоследствии еще более прославлял Улугбека; в стихах, посвященных Улугбеку, автор говорит также о себе как турецком поэте: «Небо еще много лет должно совер­шать свой кругооборот, прежде чем оно вновь создаст такого турецкого поэта, как я, и такого ученого царя, как ты». Лутфи также говорит, что Улугбеку известны достоинства его стихов, не уступавших, по его мнению, популярным в то время стихам персидского поэта XIV в. Сельмана из Савы. Был также, уже при Шахрухе и Улугбеке, турецкий поэт из представителей династии Тимуридов, Сиди-Ахмед б. Мираншах; написанное им в 839/1435—36 г. для Шахруха Та'ашшук-наме в некото­рых отношениях представляет, как видно из заглавия, подражание Мухаббат-наме золотоордынского поэта се­редины XIV в. Хорезми. В самом конце эпохи Тимури­дов, в конце XV и в начале XVI в., писал сочинения на турецком языке другой потомок Миран-шаха, Бабур; из слов Бабура мы знаем, что популярным поэтом был так­же его двоюродный брат, Байсункар, владевший неко­торое время Самаркандом. Всех других чагатайских поэтов затмил во второй половине XV в. Мир Али-Шир Неваи. Только произведения Неваи пережили своего ав­тора и получили широкую известность далеко за преде­лами владений Тимуридов; даже произведения Бабура, несмотря на их несомненные достоинства, сохранились только в небольшом числе списков и были настолько забыты, что должны были быть вновь открыты евро­пейскими учеными. Мир Али-Шир был человеком пер­сидской культуры, вводил в турецкую поэзию персидские сюжеты, даже написал историю древнеперсидских ца­рей. Нет известий, чтобы он интересовался, например, сочинением Рашид ад-дина, вообще историей турок и монголов. В то же время он, однако, придавал значение турецкой поэзии и турецкому языку; в одном из своих сочинений, написанных в самом конце его жизни, он да­же старается доказать преимущества турецкого языка перед персидским, на что не решался, насколько изве­стно, ни один из других турецких писателей, по крайней мере в Средней Азии.

Турецкие поэты писали преимущественно в Самар­канде и Герате, т. е. в городах, где огромное большинст­во населения составляли таджики и где турецкий эле­мент был представлен династией и войском. Политичес­кое господство турок должно было придать некоторое значение их языку; мы знаем, что даже в Египте, где турок, вне военного элемента, вероятно, не было совсем, в эпоху мамлюков образовалась некоторая турецкая ли­тература, преимущественно переводная. Разумеется, не все представители династии чувствовали себя турками и дорожили традициями своего народа; к тому же чисто турецкие традиции были вытеснены турецко-монгольски­ми. Турецкое военное устройство того времени было наследием империи Чингиз-хана, и кроме турецких во­енных терминов употреблялись монгольские, впоследст­вии забытые, например, слово хошун в смысле ‘военный отряд’. Степень преданности государя турецким нацио­нальным традициям определялась тем значением, кото­рое придавалось законам Чингиз-хана по сравнению с нормами мусульманского права — шариата. Шахрух в Герате хотел быть только мусульманским султаном и халифом и решительно отказывался признавать законы Чингиз-хана, тогда как в то же самое время Улугбек в Самарканде старался соблюдать, по крайней мере в во­енных делах, все законы, связывавшиеся с именем Чингиз-хана, назначая, по примеру Тимура, подставных ха­нов, вообще старался править в духе своего деда.

В противоположность Тимуру, Улугбек при жизни своего отца не мог совершать походов на Переднюю Азию; оттого при нем походы на Золотую Орду и Моголистан должны были получить больше значения, чем при Тимуре. Улугбек, однако, не имел возможности вернуть­ся к тем планам, которые были у Тимура в последние годы его жизни; мечты Улугбека, как и прежние планы Тимура, не шли дальше возведения на престол своих ставленников из местных царевичей. Эта цель не была достигнута Тимуром и не могла быть достигнута Улуг­беком, не унаследовавшим, по-видимому, военных та­лантов своего деда и не обладавшим темпераментом за­воевателя; даже самое крупное из военных предприятий Улугбека, его поход в Моголистан в 1425 г., осталось без всяких результатов. Владения Улугбека к концу его правления были менее обширны, чем в начале; моголы отняли у него области к востоку от Сайрама, узбеки — области по Сыр-Дарье ниже Туркестана. Могущество узбеков в то время усилилось под властью хана Абулхайра, сыновьям и внукам которого было суждено впо­следствии положить конец государству Тимуридов. Абулхайр зимой 1430/31 г. захватил на некоторое время северную часть Хорезма с городом Ургенчем; осенью 1448 г., когда Улугбек после смерти Шахруха старался подчинить своей власти Хорезм, Абулхайр совершил набег на Мавераннахр и разграбил окрестности Самар­канда; в 1451 г. Абулхайр вмешался в происходившие в Мавераннахре междоусобия среди Тимуриров; с его помощью потомок Мираншаха Абу Са'ид победил по­томка Шахруха Абдуллу, племянника Улугбека. Побе­да Абу Са'ида была в то же время победой ходжи Ахрара, стоявшего во главе среднеазиатского дервишизма и религиозной оппозиции против Улугбека и его системы управления. Почитатель своего деда Тимура, Улугбек в то же время был приверженцем турецко-монгольских военных традиций и до некоторой степени турецким па­триотом. На это указывают монеты, чеканенные им в Герате и Самарканде в течение тех двух лет (1447— 1449), когда он стоял во главе государства Тимуридов (до 1447 г. монеты и в Самарканде, где фактически уп­равлял Улугбек, чеканились с именем Шахруха). Улуг­бек едва ли не единственный из Тимуридов (среди монет самого Тимура такие монеты есть), чеканивший монеты и надписи на турецком языке. Надпись монет Улугбека: Эмир Тимур гурган химметидин Улугбек гурган созумуз, т. е. «По духовному благословению эмира Тимура гурга- на слово наше Улугбека гургана» (формула сдзум, или созумуз, употреблялась, как известно, в ханских ярлыках до последнего времени и представляет перевод монголь­ского уге ману, встречающегося на монетах Тимура; гурган — монгольское слово ‘зять’, как называл себя Тимур и некоторые из его потомков, породнившиеся, по его примеру, с домом Чингиз-хана).

Турецкий патриотизм не мешал Улугбеку усвоить еще в большей степени, чем Тимур, иранскую культуру. Улугбек не только беседовал, как Тимур, с учеными, но сам занимался наукой, особенно астрономией, и пред­ставлял редкий в истории ислама пример ученого на престоле; современники сравнивают Улугбека в этом отношении только с Александром, учеником Аристотеля, очевидно не находя подходящего примера в мусульман­ской истории. Астрономические труды Улугбека и его ближайших преемников признаются последним словом мусульманской астрономической науки.

Отношение Улугбека к науке наглядно показывает, какой прогресс представлял Самарканд Улугбека по сравнению с Самаркандом Тимура. Среди приближен­ных Тимура были как ученые, так и представители ту­рецкого военного сословия, но между теми и другими не было ничего общего; не было примера, чтобы турец­кий приближенный Тимура сделался ученым. Улугбек не только сам сделался ученым-астрономом, но создал себе ученика и преемника среди своих приближенных турок —Али Кушчи. Прозвание Кушчи показывает, что он занимал должность, соответствующую сокольничьему русских царей; на этой почве, вероятно, произошло пер­воначально его сближение с Улугбеком, который был большим любителем охоты, так что Бабур называет его кушчи падишах. По примеру своего государя Али увлек­ся астрономией и принимал участие в трудах по соору­жению самаркандской обсерватории Улугбека и состав­лению астрономических таблиц.

Помимо влияния иранской науки, Тимур, несмотря на свою близость к турецким военным кругам, стоял и к своим иранским подданным настолько близко, что да­же придумал для своего царствования персидский де­виз — расти русти ‘в справедливости сила’. Улугбек, по- видимому, несмотря на свою ученость, был еще более турком, чем его дед, но, конечно, владел и персидским языком и, вероятно, на этом языке говорил с представи­телями местной богословской науки, среди которых бы­ли и наследственные шейх ал-исламы Самарканда, по­томки жившего в XII в. автора Хидаи, Бурхан ад-дина Маргинани. Замечательно, что этих шейх ал-исламов, наравне с самим Улугбеком (при жизни Тимура такие обвинения против государя громко не могли высказы­ваться), обвиняли в нарушении предписаний ислама и в увлечении запрещенными религией удовольствиями. Действительно, такой факт, как устройство шейх ал-исламом пира с приглашением певиц, с точки зрения исла­ма представлялся совершенно необычным и недопусти­мым; в то же время этот факт наглядно показывает, как мало жизнь Самарканда при Тимуре и Улугбеке стеснялась предписаниями религии. Разумеется, возможностя­ми, открывавшимися этой свободой и культурным про­грессом, преимущественно пользовались представители правящего и богатого класса, но и народные массы не были устранены от участия в этой жизни. Из рассказа Клавихо о пирах Тимура видно, что во время этих пи­ров заботились также об угощении народа. По свиде­тельству историка Ибн Арабшаха, дворцы Тимура с их обширными садами в то время, когда сам Тимур там не жил, были доступны всем жителям Самарканда, бога­тым и бедным. Замечателен также обычай по случаю больших праздников в царской семье объявлять жите­лей столицы тарханами, т. е. освобождать их от податей и повинностей. Для кочевых завоевателей масса насе­ления была податным сословием, обязанным платить деньги и работать в пользу кочевников, как в мусуль­манском государстве податным сословием были иновер­цы. Эти условия не могли измениться и после принятия кочевниками ислама, несмотря на противоречие с му­сульманскими традициями; во время народного движе­ния в Самарканде в 1365 г. против турецких владетелей высказывалось обвинение, что они берут подушную по­дать (джизью) с мусульман. Тем не менее освобождение от этой незаконной с точки зрения ислама подати про­исходило не на почве подчинения мусульманскому пра­ву, но на почве применения к оседлым жителям другой нормы кочевого права — тарханства. Пожалование от­дельному лицу тарханства было исключением данного лица из податного сословия и возведением его в дворян­ство; такие тарханные грамоты сохранились в числе до­кументов, издававшихся от имени хана в государствах, на которые распались монгольские государства; в По­волжье возведение в тарханство продолжалось и при русской власти, до времени Александра II. Массовое тарханство жителей целого города, конечно, первона­чально не имелось в виду кочевым правом; но этот способ освобождения жителей столицы от податей и по­винностей применялся и впоследствии, даже при узбеках. В конце XVIII в. Шах-Мурад, или эмир Ма'сум, ревно­стный приверженец шариата, в начале своего царствова­ния для освобождения жителей Бухары от податей и по­винностей объявил их тарханами, т. е. прибег в этом случае не к норме шариата, а к норме кочевого права. Эта привилегия ставила жителей столицы в выгодное положение по сравнению с жителями других городов и в особенности по сравнению с крестьянским сословием, положение которого под властью кочевников было осо­бенно тяжело.

Государству Тимуридов, как и другим государствен­ным образованиям в Средней Азии, не было предостав­лено достаточно времени, чтобы на прочных основаниях создать культурную жизнь на национальной почве; сму­ты переходного периода вызвали кризис, которым вос­пользовались иноземные завоеватели. Торжество ходжи Ахрара и дервишизма не было связано с национальной борьбой иранцев против турок. Сам ходжа Ахрар был из горных таджиков и среди его ближайших привержен­цев, насколько известно, не было турок; но дервишизм всегда имел успех и среди турецких кочевников, и Абу Са'ид своим союзом с ходжей Ахраром не порывал с на­циональными традициями. На это указывает и легенда, что Абу Са’ид видел во сне Ахмеда Ясеви и ходжу Ах­рара, причем первый указывал ему на второго. Как пра­витель Абу Са‘ид продолжал традиции Тимуридов; на монетах изображался герб Тимура — три кружка.

Тимуриды погибли в борьбе с другими турками, вы­шедшими из степи, — узбеками. Узбеки гораздо менее чагатаев были затронуты иранской городской культурой и потому в большей степени сохраняли кочевые нравы. Узбецким ханам не приходилось, как Тимуру и Улугбеку, искусственно возбуждать среди своих кочевников турец­кий военный патриотизм; легенды о военных подвигах богатырей слагались в степи совершенно независимо от ханов, часто против них. Легенды о военных событиях XIV—XV вв. в узбецком освещении включались даже в сочинения тимуридских историков и отличались гораздо большей жизненностью, чем придуманные для Тимура легенды о его предках. В Мавераннахре о Тимуре рядом с историческим повествованием сложилась и легенда, но на персидском языке; как видно и из монет Улугбека, воспоминания о Тимуре рано обратились в полурелигиозный культ «духа великого эмира». Более живой образ «Аксак-Тимура» как воина и полководца мы находим в татарских и ногайских легендах, чем в туркестанских.

Национальным турецким патриотом был и для узбе­ков, как для турок государства Тимуридов, Ахмед Ясе­ви. Город, где был похоронен Ахмед Ясеви и где на не­которое время утвердили свою столицу узбеки, получил название Туркестана, чем особенно красноречиво дока­зывается значение культа Ахмеда Ясеви для турок и значение турецкой национальной идеи для узбеков. В здании, построенном Тимуром над могилой Ахмеда Ясе­ви, находятся могилы многих узбецких ханов и ханш. Сюда же, в город Туркестан, удалились узбеки, когда они на короткое время, после поражения и смерти Шейбани в войне с персами (1510 г.), лишились Самаркан­да, Бухары и прочих своих завоеваний.

Шейбани, внук Абулхайра, завоеватель государства Тимуридов, был и чувствовал себя турком, но именно в своих завоевательных стремлениях руководился не ту­рецкими национальными целями. Как все кочевые за­воеватели, он овладевал одной областью после другой, останавливаясь только перед непреодолимыми препят­ствиями. По словам одного из своих персидских истори­ков, он прославился военными подвигами и в Туране, и в Иране; он завоевал Хорасан и, конечно, не ограничил­ся бы одной этой иранской областью, если бы не его поражение в войне с Исма'илом Сефевидом, основателем новоперсидского государства. Незадолго до этого Шей- бани потерпел поражение в северных степях от части узбецкого народа, отделившейся от главной массы узбе­ков при Абулхайре и за это получившей название казак, как называли среди кочевников людей, отделившихся от своего государства и находившихся с ним в состоянии войны. В первое время употреблялся термин узбек-казак. Существование такой группы показывает, что узбеки так же мало, как прежние кочевые народы, были склон­ны добровольно объединиться под властью своих ханов для завоевательных целей.

Факт завоевания Мавераннахра новым турецким на­родом, притом почти совсем не затронутым персидской культурой, должен был способствовать дальнейшему развитию литературы на турецком языке, особенно пе­реводной; говорится о целом ряде таких трудов, напи­санных для первых узбецких ханов. Еще около 1530 г. о самаркандском хане Абу Са'иде, двоюродном брате Шейбани, говорится как' о турке, совершенно не знав­шем по-персидски. Но такое отчуждение завоевателей от покоренного населения не могло долго продолжаться. Умерший в 1539 г. племянник Шейбани бухарский хан Убейдулла считался идеальным правителем не с точки зрения кочевых традиций, но с точки зрения мусульман­ского права — шариата. В таком же духе старался править самый знаменитый из узбецких ханов XVI в. бу­харский хан Абдулла, умерший в 1598 г., объединивший под своей властью, кроме Мавераннахра, Хорезм и Хо­расан. При провозглашении Абдуллы ханом в 1583 г. (фактически вся власть была в его руках и раньше) был совершен старый монгольский обряд поднятия хана на куске белого войлока, но за четыре угла этого куска держались не главари кочевых родов, как требовалось кочевыми традициями, а главы бухарских дервишских орденов; в этом мы видим любопытный пример, как ста­рались примирить чисто языческий обряд с духом му­сульманской государственности.

Абдулла достиг своих целей такими же средствами, как другие монгольские и турецкие государи в Средней Азии. Его правление было благодетельным преимуще­ственно в глазах оседлого населения, для которого было выгодно существование сильной власти; его имя до сих пор прославляется в Туркестане как насадителя поряд­ка и культуры; ему приписываются все общеполезные сооружения: проведение новых каналов, постройка в степи караван-сараев и т. п. Но кочевники так же мало, как прежде, нуждались в объединении под сильной властью, и победы Абдуллы были куплены кровавым истреблением всех его противников. Истреблялись не только члены враждебных владетельных родов, до груд­ных младенцев включительно, но и народные массы, особенно во время походов Абдуллы на север, в степь. Рассказывают, что во время одного из таких избиений нарочно погнали толпу избиваемых мимо хана, чтобы этим вызвать его жалость и побудить его остановить избиение, но хан остался неумолим и избиение было доведено до конца. К тому же это кровопролитие оказалось бесцельным. Несмотря на понесенные потери, каза­ки еще до смерти Абдуллы снова произвели нашествие на Мавераннахр и дошли до Самарканда. После смерти Абдуллы и его сына Абд ал-Мумина государство, осно­ванное Абдуллой, быстро распалось, все завоевания бы­ли утрачены, в самой Бухаре власть перешла к новой династии, под властью которой находилась только часть бывших владений хана. Ни один из последующих ханов не объединял под своей властью такого числа областей, как Абдулла.

Отсутствие среди узбеков политического единства и стремления к нему особенно ясно сказалось в судьбе Хорезма. Хорезм при последних Тимуридах входил в число владений султана, правившего в Герате, совер­шенно независимого от султана, правившего в Самар­канде. Шейбани завоевал Хорезм уже после Самаркан­да, почти одновременно со своим походом на Хорасан, и при жизни Шейбани Хорезм вошел в состав того же узбецкого ханства, как Самарканд й Бухара. Но после битвы 1510 г. победитель, персидский шах Исма'ил, пре­доставил Самарканд и Бухару последнему Тимуриду, Бабуру, а в Хорезм послал наместников от себя. Бабур был вытеснен из Мавераннахра родственниками Шей­бани; персидских наместников вытеснили из Хорезма другие узбеки, тоже вышедшие из потомков Шибана, но из другой ветви, чем Абулхайр» В XVI в. Хорезм два раза, при Убейдулле и Абдулле, на короткое время подчи­нялся бухарским ханам; но в конце концов династия по­томков Шибана в Хорезме оказалась долговечнее, чем узбецкая династия в Самарканде и Бухаре, и правила почти до конца XVII в., тогда как господство дома Абул- хайра прекратилось уже в конце XVI в. Хорезмийский историк хан Абулгази (ум. в 16&3 г.) склонен считать гибель дома Абулхайра наказанием за произведенное Абдуллой избиение представителей хорезмийской дина­стии; вообще он видит в действиях Абдуллы в Хорезме признаки «недомыслия», хотя в общем высоко ставил Абдуллу как правителя, упоминает и о высокой ценно­сти на международном денежном рынке чеканившейся при Абдулле монеты. Между тем сам Абулгази первым из хорезмийских ханов стал производить набеги на Бу­хару; при сыне и преемнике Абулгази Ануше Бухара находилась короткое время во власти хорезмийцев.

С тех пор начались кровавые междоусобия среди турецких народов Средней Азии, продолжавшиеся до завоевания Туркестана русскими и китайцами. Борьба происходила не только между отдельными государства­ми, но и между отдельными элементами каждого госу­дарства. В XVI—XVII вв. под властью турок находи­лось огромное пространство от Каспийского моря на за­паде до Хами на востоке, от Гиндукуша и Куэнь-Луня на юге до границ русских владений в Сибири на севере. Все эти области находились в состоянии, указывающем на упадок культуры по сравнению с недавним прошлым.

При объяснении этого явления историк, как во многих других случаях, находится в затруднении, что призна­вать причиной и что следствием. Завоевание значитель­ной части Средней Азии таким отсталым в культурном отношении народом, как узбеки, должно было умень­шить значение Средней Азии для международной тор­говли; деятельность купцов еще более затруднялась от­сутствием в отдельных государствах единства полити­ческой власти; так, в Хорезме каждый представитель династии старался взимать с товаров пошлину в свою пользу. Вместе с тем, однако, эти затруднения, вероят­но, были бы преодолены легче и быстрее, если бы кара­ванный путь через Среднюю Азию сохранял то значение, которое он имел еще в первой половине XV в., при Ти­муре и Улугбеке, и которое он постепенно утрачивал со второй половины XV в.— со времени открытия европей­цами Америки и морского пути в Индию, когда преоб­ладающее значение перешло к морской торговле, на­ходившейся в руках европейцев. Кроме того, утверж­дение русской власти в Сибири создало и на суше новый торговый путь из Европы на Дальний Восток. Еще во второй половине XVII в. сибирские купцы принимали участие в караванной торговле с Китаем через Среднюю Азию и пограничный китайский город Сучжоу; в первой половине XVIII в. договорами между Россией и Китаем была создана кяхтинская торговля; образовался новый путь в Китай — сибирский тракт, в начале XX в. закреп­ленный железной дорогой, и значение Туркестана для мировой торговли еще более уменьшилось. Если господ­ство в Средней Азии культурно отсталого народа — уз­беков — могло способствовать изменению торговых пу­тей, то еще более изменение торговых путей способство­вало культурной отсталости и неблагоприятно отража­лось на культурном прогрессе. Нет никакого основания утверждать, чтобы узбеки и другие среднеазиатские тур­ки XVI и XVII вв. были менее способны к усвоению куль­туры, чем средневековые турки.

Самым западным из турецких владений в Средней Азии был Хорезм. Население его состояло, кроме узбе­ков, из сартов и туркмен. При узбеках слово сарт уже не употреблялось, как при Тимур идах, в значении ‘ира­нец’, в противоположность слову ’турок’; в Хорезме в это время сартами называли городских жителей, говорив­ших, как и узбеки, на турецком языке, но резко отличав­шихся от них в бытовом и культурном отношении. Узбеки, например у Абулгази, противополагаются сартам не употреблялось, как при Тимуридах, в значении ‘ирадовой строй, но и как сельские жители, земледельцы. В военной и политической истории Хорезма сарты в это время не играли роли; зато между туркменами и узбе­ками много раз, с XVI в. до событий последних лет, во­зобновлялась кровавая борьба; несколько раз сами хорезмийские ханы борьбе с узбецкой родовой аристокра­тией призывали туркмен и с помощью их устраивали кровавое избиение среди узбеков. Какое значение при­давалось туркменам, видно из того, что хорезмийский историк хан Абулгази, кроме сочинения по истории ту­рок, в котором главное место было отведено истории уз­беков, написал также особое сочинение по истории турк­мен. Туркмены в большей степени, чем узбеки, сохраня­ли свой воинственный быт и свою поэзию; из всех турецких народностей только туркмены имели своего на­ционального поэта, Махтум-Кули. В глазах туркмен хорезмийские узбеки были не турками, а татами, как еще при Махмуде Кашгарском называли культурное населе­ние в противоположность турецким кочевникам. Турк­мены жили в это время в том же состоянии политической анархии, как на всем протяжении своей истории; харак­терно, что народ, из среды которого вышли основатели самых могущественных турецких империй, сельджукс­кой и османской, никогда не имел собственной государст­венности. С XVI в. отдельные части туркмен подчиня­лись то хорезмийским узбекам, то бухарским, то персам; во время войн между этими государствами присоеди­нялись то к одной, то к другой стороне, боролись и меж­ду собой и тем не менее одерживали победы над своими врагами; даже русские встретили со сторон туркмен более упорное сопротивление, чем со стороны всех дру­гих, и только в борьбе с туркменами были случаи потери русскими войсками знамен и пушек.

Узбеки Хорезма сохраняли свою государственность, несмотря на крайне неблагоприятные условия. Во второй половине XVI в. Хорезм был постигнут стихийным бедст­вием: река Аму-Дарья на некоторое время совершенно перестала питать свой левый руков, орошавший главный город области, Ургенч, и все течение ее направилось к Аральскому морю. Образовалась новая столица, Хива, и новые города в дельте Аму-Дарьи, где некоторое вре­мя даже существовала особая, независимая от Хивы по- литичеекая власть. Менее подвергаясь влиянию персид­ской культуры, хорезмийцы более дорожили своим язы­ком и преданиями, чем бухарские ханы; в XVI в. для одного из ханов, Дост-хана, был составлен свод народ­ных преданий; в XVII в. хан Абулгази написал свой за­мечательный исторический труд, в котором старался пи­сать так, чтобы его мог понять и пятилетний мальчик, и избегать не только арабских и персидских выражений, но и чагатайских. Абулгази провел десять лет в Персии и потому был гораздо образованнее своих соплеменни­ков; он высоко ставил ханскую власть и для оправдания идеи деспотизма проводил такую же теорию, как его анг­лийский современник Гоббс: для сохранения порядка в обществе необходимо, чтобы все члены общества от­казались от своей воли в пользу одного лица. Но не­возможно, что в Персии в то время были англичане, раз­делявшие взгляды Гоббса, и что таким образом эта тео­рия, через третьи руки, дошла до Абулгази. Преемник Абулгази, Ануша, увлекся идеей персидского деспотиз­ма и после завоеваний Мешхеда принял титул шах; про­веденному им новому большому каналу хан дал назва­ние Шахабад, из чего видно, как он дорожил своим но­вым титулом. Для создания блестящего престола в небольшом Хорезме, однако, не было подходящих усло­вий; вскоре после смерти Ануши династия прекратилась, вся власть перешла в руки главарей кочевых родов, при­чем, однако, сохранялся принцип, что право на престол имеют только потомки Чингиз-хана; возводились на прес­тол подставные ханы, чаще всего призывавшиеся из ка- закских степей; историки говорят об этом обычае как об «игре в ханы». Хорезмийские узбеки в глазах бухарских были своевольными людьми, не склонными подчиняться произвольным распоряжениям своих властей. Анархия достигла высшего предела во второй половине XVIII в., и даже город Хива совершенно опустел. С 1770 г. порядок постепенно был восстановлен под властью новой. Кунгратской, династии, представители которой потом при­няли и ханский титул и с успехом старались устано­вить в своей стране сильную власть. Еще около 1840 г. хивинский хан владел обширным государством от Мургаба до низовьев Сыр-Дарьи; впоследствии пределы это­го государства значительно уменьшились под влиянием восстаний туркмен и казаков (казахов). После завоева­ния Хивы русскими (1873 г.) хивинскому хану был ос­тавлен Хорезм, хотя и в значительно уменьшенных пре­делах; при национальном размежевании 1924 г. Хорезм как государство был совершенно уничтожен, большая часть его вошла в состав Узбекистана, остальная — в состав Туркменистана. Насколько было желательным такое последовательное проведение национального прин­ципа, об этом можно спорить; Хорезм не имел уже с XI в. своей национальности, но по своим историческим тради­циям, бытовым и экономическим особенностям оставался вполне жизненным и своеобразным организмом, и унич­тожение этого организма, существовавшего с древней­ших времен, может быть, не пройдет бесследно.

Менее сложной была жизнь других государств. Во владениях бухарского хана различались, по-видимому, только узбеки и таджики; политическое господство на­ходилось в руках узбеков; во время ослабления ханской власти во второй половине XVII в. отдельные местности перешли во власть главарей отдельных узбецких родов, и установилась та удельная система, которая была в Туркестане в XIV в. в конце монгольского периода, до установления власти Тимура. Кроме того, приходилось отражать нашествия казаков, совершенно разоривших Самарканд, на некоторое время переставший существо­вать, тогда как Бухара, в противоположность Хиве, не подвергалась вражескому нашествию, и даже в эпоху величайших неудач в борьбе с внешними и внутренними врагами власть бухарских ханов в конце XVIII в. при новой династии Мангытов, принявших титул эмиров, в их столице не подвергалась колебаниям. Эмиры из ди­настии Мангытов вступили в беспощадную борьбу с узбецкой родовой аристократией, или, по выражению уче­ного Ханыкова, с бухарским феодализмом; борьба не привела к полному успеху, но власть бухарского эмира значительно усилилась; некоторым эмирам удавалось на короткое время подчинить себе даже Коканд. Эмира­ми производились оросительные работы для восстанов­ления пришедшего в упадок земледелия; вновь орошен­ные земли в равнинной части долины Зеравшана были заняты перешедшими к оседлости узбеками; в руках тад­жиков оставались, за немногими исключениями, только горные селения. Тем не менее население главных горо­дов, Самарканда и Бухары, оставалось таджицким и са­ми эмиры были более таджиками, чем узбеками; хи­винские историки называли даже бухарское войско таджицким, хотя военным элементом и в Бухарском ханстве оставались узбеки.

В Фергане, где турецкий элемент еще в монгольскую эпоху проник и в города, в эпоху кокандских ханов тад­жики также были оттеснены в горы. Зато здесь, как в Хорезме, от узбеков и таджиков отличались сарты, как, по-видимому, называли и там в это время говорившее по-турецки городское население, Сарты в Фергане пред­ставляли даже политическую силу и вели вооруженную борьбу с узбеками, особенно с захватившим на некото­рое время власть родом кипчак. В ином значении, веро­ятно, употреблялось слово сарт казаками; в их поговор­ках постоянно сопоставляются слова казак в смысле ’кочевник’ и сарт в смысле ’оседлый житель’ городской и сельский, на каком бы языке он ни говорил. Кокандские ханы XIX в. увеличили культурную площадь Ферганы грандиозными оросительными работами, содействовав­шими развитию городской жизни; кроме того, они вели войну с Бухарой и с успехом распространяли свои вла­дения на северо-запад, вниз по Сыр-Дарье, и на северо- восток в Джетысуйской области. Для этого они стара­лись подчинить себе кочевников — казахов и киргизов.

В русской литературе эти два народа, совершенно отличные один от другого, получили одно и то же назва­ние — киргизы; настоящих киргизов, чтобы отличить их от казаков, стали называть кара-киргизами. Мы видели, что казанский народ образовался только в XV в. из части узбеков, ушедших из-под власти хана Абулхайра; кир­гизы упоминаются издавна, хотя нельзя установить, ког­да и как они заняли южную часть Джетысуйской и во­сточную часть Сыр-Дарьинской области, где мы находим их теперь. В известиях о походах Тимура и Улугбека нет ни слова о киргизах; они впервые упоминаются в Дже­тысуйской области в начале XVI в., когда во главе их стал Халиль-Султан, один из сыновей монгольского ха­на Ахмеда; ничего не сказано о том, откуда они пришли. В XVI в. киргизы часто находились под властью казак- ских ханов и вместе с ними вели борьбу с монгольскими ханами, в то время уже отуреченными, владевшими Каш- гарией; в XVII—XVIII вв. они одновременно с казака­ми, но отдельно от них вели войны с новыми монгольски­ми пришельцами — калмыками, на некоторое время под- чинившимя себе Среднюю Азию. Ими в XVHI в. были завоеваны принадлежавшие тогда казакам города Таш­кент, Сайрам и Туркестан, и в зависимости от них на­ходился даже бухарский хан. Среди калмыков прочно утвердился буддизм, и потому калмыки не могли, по­добно потомкам монголов Чингиз-хана, принять ислам; мусульманами сделались только немногие калмыки, по­томки которых известны теперь под названием сарт-калмак. Могущество калмыкской державы было сокрушено скоро после 1758 г. китайцами, причем благодаря жесто­кому способу ведения войны погибла и значительная часть калмыцкого народа; новый удар был нанесен это­му народу казаками во время ухода части калмыков, против воли русского правительства, из бассейна Волги на восток. После уничтожения калмыцкого государства китайцы старались подчинить себе казаков и киргизов; против китайских притязаний выступила Рос­сия, в конце концов одержавшая верх в этом споре.

В первой половине XIX в. русскими была уничтожена среди казаков ханская власть; у киргизов своих ханов не было, и, как мы видели, сами киргизы не обращали внимания на эту сторону своего быта. Киргизы позже, чем казаки, подчинились русским и потому дольше со­храняли свое военное устройство; борьба с калмыками оставила след в киргизском народном эпосе, особенно в цикле сказаний о Манасе. Борьба в этом эпосе изобра­жается как религиозная война, хотя киргизы и в XIX в., как в XVI, почти совершенно не были знакомы с догма­тами и обрядами ислама. Подобно казакам, и киргизы получили возможность образовать свою национальную республику. По разным причинам судьба киргизов в

XIX    в. сложилась гораздо хуже, чем судьба казаков, и теперь состояние киргизского народа, как культурное, так и в особенности санитарное, крайне печально.

Турки Алтая и верхнего Енисея не имели своей госу­дарственной жизни и вошли в состав калмыцкой дер­жавы; турки Алтая даже теперь, после образования сво­ей национальной республики, приняли название ойрат, собственно принадлежащее калмыкам. Еще в XVII в. калмыки завоевали и Восточный Туркестан, где в то время господствовали ханы отуреченных монголов, на­зывавших себя могол. Мы видели, что это название, как название чагатай в государстве Тимура и Тимуридов, относилось не ко всему населению страны, но только к военному сословию; после изменения политических усло­вий и это название, как слово чагатай в Западном Тур­кестане, постепенно вышло из употребления. Под властью калмыков и потом под властью китайцев турки Восточ­ного Туркестана не имели своего народного названия и не нуждались в нем; отдельные части народа называли себя по городам и местностям, где они жили (кашгар- лык, турфанлык и т. дп.) Местные мусульманские князья часто носили китайский титул ван[3], кроме того, полити­ческое значение, начиная с эпохи монгольских хановг имели духовные вожди, ходжи, происходившие из Фер­ганы, именно из ее северной, таджицкой части. В Запад­ном Туркестане некоторое движения ходжей, может быть, носили национально-таджицкий характер, направляясь против узбеков и казаков; в Восточном Туркестане, где отуречение было более полным, ходжи примыкали к тур­кам и носили турецкие названия. Ходжей иногда назы­вали распространителями ислама в Восточном Туркеста­не; в источниках на это указания нет; напротив, гос­подство ислама вполне установилось еще в XV в., и монгольские ханы усердно распространяли его, даже на­сильно; ханы насильно заставляли своих монголов но­сить чалму, непослушным вбивали в голову гвозди; го­ворится тоже, что монголы должны были срезывать себе волосы — вероятно, косы. Ходжи для укрепления своего влияния боролись с культом местных святых, также счи­тавшихся мусульманскими, хотя очень вероятно, что, как бывало везде, эти места были предметом культа еще до ислама и потом были искусственно присвоены мусуль­манским святым, как в Европе христианские святые почитаются в местах языческого культа.

Культурное состояние Восточного Туркестана было еще печальнее, чем состояние государства узбеков. Сю­да еще менее проникало влияние Европы и Передней Азии, хотя и тут языком культуры отчасти был пер­сидский язык; на персидском языке написан и истори­ческий труд Мухаммед-Хайдера (в середине XVI в.), по отзыву европейских ученых единственный замечатель­ный литературный труд, написанный в Кашгарии; потом этот труд был несколько раз переведен на турецкий язык. С XVIII в. литературным языком был исключи­тельно турецкий, но замечательных произведений боль­ше не появлялось. Картину крайней дикости представляет и политическое движение 1860-х годов, благодаря которому Восточный Туркестан именно в то время, когда Западный Туркестан был завоеван русскими, на корот­кое время вернул себе свою политическую самостоя­тельность. Все движение представляет картину крово­пролитной и часто бессмысленной борьбы местного на­селения не только с китайцами, но и между собой; по признанию местного мусульманского историка, мусуль­манское население могло только радоваться восстанов­лению китайской власти.

Восточный Туркестан остался под властью Китая н после свержения маньчжурских императоров и учреж­дения Китайской республики; но, под влиянием событий в России, должна была явиться потребность в нацио­нальной автономии, по крайней мере культурной, и в народном названии. Интеллигенция Восточного Турке­стана теперь склонна называть свой народ уйгурами, хотя владения уйгуров никогда не заходили до западной части Кашгарии и хотя еще теперь гораздо дальше на восток, уже в пределах собственного Китая, существуют остатки уйгуров, до сих пор сохраняющие верность буд­дизму, пользовавшиеся уйгурским шрифтом, окончатель­но забытым мусульманскими турками после XV в., и имевшие религиозную литературу, по крайней мере пе­реводную, на своем языке; теперь уйгурская грамот­ность среди них совершенно вытеснена тибетской.

Будущность среднеазиатских турок, как всякого дру­гого народа, в значительной степени зависит от их уча­стия в мировом культурном общении. Нет основания ожидать проведения железной дороги через Восточный Туркестан и восстановления таким образом средневеко­вого торгового пути из Передней Азии в Китай, хотя об этом проекте и говорилось в печати; при существовании железнодорожного пути в Китай через Сибирь мало­вероятно создание второго, к тому же связанного с боль­шими техническими трудностями. Гораздо более вероят­но, что для Туркестана, особенно Западного, будет иметь значение европейско-индийский железнодорожный путь, когда вопрос о нем, давно уже поставленный, будет на­конец решен. Известно, что русские уже в XVII в. через Туркестан искали пути в Индию.

Академик Василий Бартольд

Из сборника «Тюрки: Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии». - Алматы, 1993

 



[1]   Зикр (араб.— упоминание)—ритуал, упоминание имени Ал­лаха, совершаемое по особой формуле и особым образом, вслух или про себя, сопровождаемое определенными телодвижениями.

[2]  Фетва (араб.— мнение, решение)—в странах Бл. и Ср. Восто­ка решение высшего мусульманского духовного лица (муфтия) о до­пустимости того или иного явления с т. зр. Корана и шариата.

[3]   Ван — китайский княжеский титул.

 

Читайте также: