ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » » Обзор сведений Махмуда об огузах и других западнотурецких народностях
Обзор сведений Махмуда об огузах и других западнотурецких народностях
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 30-10-2014 20:36 |
  • Просмотров: 2915

Появление турок в областях к югу от Аму-Дарьи от­носится к гораздо более раннему времени, чем завоева­тельные движения X в., и возможно, что в некоторых случаях потомки этих турок живут в этих же местах и теперь. Арабские завоеватели уже в VII в. нашли в Бадахшане карлуков; и теперь в Бадахшане из узбецких родов живет именно род карлук; это совпадение застав­ляет полагать, что после завоевания Бадахшана узбека­ми в XVI в. в состав узбеков вошли турки, жившие там раньше. У арабских географов единственными турками, жившими к югу от Аму-Дарьи, кроме отдельных лиц и отрядов, служивших в гвардии халифов и наместников, считается народ халадж, и халаджи находйтся и теперь среди живущих в Иране турок. Самими турками название этого народа, по-видимому, произносилось Цсалач; рассказ о происхождении этого названия, приведенный у Рашид ад-дина и основанный на народной этимологии кал ач ‘останься и открой’, находится уже у Махмуда Кашгар­ского. Махмуд причисляет халаджей, или калачей, к огузам вместо 24 огузских родов, как у Рашид ад-дина, у Махмуда приводится только 22, но при этом говорится, что первоначально всех родов было 24, потом из них от­делились два рода халаджей. Полагают, что часть ха­ладжей утратила свой язык и вошла в состав афганско­го народа; так объясняют название афганского племени гильзай, хотя против этого были и возражения с точки зрения фонетических законов афганского языка. В Ин­дии, где халаджи играли некоторое время большую роль в политической истории, их название по-видимому, про­износилось хильдж, В Иране некоторые из халаджей со­хранили и теперь турецкий язык; вероятно, это оказалось возможным только после присоединения их к более мно­гочисленным огузам.

Завоевательное движение огузов существенно отли­чалось от завоевательного движения Караханидов. Ка­раханиды до завоевания государства Саманидов имели свое государство, к которому присоединяли завоеванные области. Предводители огузов ушли из своей страны, чтобы создать себе государство в завоеванных землях, и уже из этого государства потом покорили ту страну, откуда пришли.

В народе огузов, как в народе карлуков, не было хана; родоначальник династии, потом утвердивший свое господство в Иране, носит у Махмуда Кашгарского, как в некоторых других источниках, титул сю-баши ‘пред­водитель войска’. Его имя, на основании арабского пра­вописания, произносилось европейскими учеными как Сельдлсук, и такое произношение, находящееся в про­тиворечии с законами турецкой фонетики, именно с за­коном зруковой гармонии, утвердилось в европейской исторической науке. В новейшее время ученые, знакомые с требованиями турецкой фонетики, стараются исправить ошибку и пишут Sal’uq или Sall’uq, но турецкие тексты показываю^, что правильное произношение Сельджук. Такое произрошение мы находим у Махмуда Кашгарско­го в старотурецкой поэме Китаб-и Деде Коркут и в неко­торых других источниках, в том числе даже в османском произведении XVI в., именно в анонимной стихотворной хронике, составленной при султане Сулеймане в 950/1543—44 г. и сохранившейся в рукописи 954/1547— 48 г., находящейся в библиотеке константинопольского университета (Халис-эфенди, № 7430).

О действиях Сельджука известно только, что он при­нял ислам и освободил жителей мусульманских колоний в низовьях Сыр-Дарьи от дани, которую они прежде пла­тили огузам. При таких условиях казалось бы, что меж­ду жителями этих колоний и потомками Сельджука должно было произойти тесное сближение; между тем мы уже в XI в. находим в городе владетеля с мусульман­ским именем (Шах-Мелик), о котором говорится как об упорном наследственном враге сельджукского дома.

Перселившись на запад, огузы, по-видимому, совер­шенно утратили те начала государственности, которые были у них в Монголии, откуда ими в VI в. была образо­вана одна из самых обширных когда-либо существовав­ших кочевых империй (занимающая в этом отноше­нии второе место после монгольской) и где они несколь­ко раз освобождались от ига китайцев и восстанавлива­ли свое павшее государство. Правда, и на востоке эта государственность была им навязана силой, и хан в своих надписях чаще говорит о токуз-огузах, или просто огу- зах, как о врагах и мятежниках, чем как о своем народе. В степях к востоку от Каспийского моря ни огузы, ни их потомки туркмены уже не достигали политического объе­динения и постоянно сражались между собой. Отдель­ные части огузского народа совершали обширные завое­вания и уходили в далекие страны, но среди этих дви­жений не было ни одного всенародного. По странному противоречию, именно огузами, никогда не соединявши­мися в одно целое, были основаны самые могуществен­ные и прочные турецкие государства, до нынешней Тур­ции включительно.

После турецкой империи VI—VIII вв. самым ранним известием в истории движения огузов на запад было дви­жение печенегов, относящееся к концу IX в.; писавший в первой половине X в. византийский император Кон­стантин Багрянородный говорит, что оно произошло лег за пятьдесят до него. Печенеги упоминаются у Рашид ад-дина и Махмуда Кашгарского среди огузских родов. Произношение печенег находится в русских: летописях и не заимствовано у греков, правописание которых не­сколько иное; вероятно, русские передали его так, как слышали непосредственно, и, как оказывается, передали правильно. Прежде предполагали, что мы имеем здесь турецкое слово биджнак ‘зять’; но в рукописи Махмуда Кашгарского дана именно вокализация печенег.

Печенеги, по-видимому, рано отделились от осталь­ных огузов и упоминаются как отдельный народ, еще до своего выселения, у арабских географов IX в. Тогда они были восточными соседями хазар и жили около Яика; в 922 г. Ибн Фадлан еще нашел в этой стране небольшие остатки печенегов. Главная масса их прошла через вла­дения хазар, с согласия или против воли хазарских вла­детелей, и основалась в Южной России, где они со вре­мени Святослава угрожали самому Киеву. О печенеж­ских набегах на Русь и борьбе с ними русских князей в летописи говорится часто. Константин Багрянородный также приводит о печенегах довольно много сведений и перечисляет печенежские роды.

К XI в., уже после падения хазарского царства, про­изошло новое движение огузов через Волгу, а оттуда через Южную Россию. На этот раз огузы упоминаются в византийских источниках под своим народным назва­нием в ферме уз; русские летописи называют их горка­ми. Эти огузы, конечно, не соединились со своими близ­кими родственниками печенегами, а вступили с ними в борьбу; печенеги были вынуждены бежать на Балкан­ский полуостров, куда за ними последовали огузы. Это было время, когда Византия в Малой Азии подвергалась нападениям других огузов, пришедших туда вместе с по­томками Сельджука; в первый раз в истории турками, пришедшими туда с разных сторон независимо друг от друга, были наводнены византийские владения как в Ма­лой Азии, так и на Балканском полуострове. К счастью для империи, объединения этих турецких элементов в одно цеяое не произошло; к концу XI в., ко времени на­чала крестовых походов, византийский император уже чувствовал себя в безопасности и жалел, что сам при­звал против угрожавших ему со всех сторон турок по­мощь с запада, которая теперь уже была ему не нужна.

Принимавшие участие в этих движениях огузы, по-ви­димому, совершенно не были затронуты исламом и его культурой. В, арабской литературе есть рассказ, сохра­нившийся у ^втора XIII в., но относящийся, конечно, к гораздо более раннему времени, о том, что среди огузов были христиане. Как с исламом, так и с христианством огузы могли ознакомиться в той культурной области, с которой у них были наиболее оживленные торговые сно­шения, именно в Хорезме. О том, что среди хорезмийцев были христиане, говорит хорезмский ученый XI в. Биру- ни. Замечательно, что эти христиане принадлежали не к несторианскому[1] вероисповеданию, как большая часть христиан в Персии и Туркестане, но к православному; в той же форме христианство, вероятно, было принято огузами.

После основания мусульманских колоний на Сыр­Дарье, в той же местности, где было местопребывание главного предводителя огузов, и здесь, как в других ме­стах, должно было сказаться превосходство мусульман­ской культуры. Кроме того, часть туркмен поступила на службу к Саманидам, получила от них в свое распоряже­ние пастбища и обязалась защищать границы саманид- ских владений против своих немусульманских соплемен­ников. В числе турок, живших тогда в пограничных обла­стях саманидского государства, были и люди, ознако­мившиеся с мусульманской культурой; турок по проис­хождению был знаменитый арабский философ X в. Фа­раби. Во время борьбы между Саманидами и Караханидами огузы были то на одной, то на другой стороне; в начале XI в. они перешли в государство газневидского султана Махмуда. Персидские историки того времени проводят различие между первыми, совершенно неор­ганизованными пришельцами и более организованной силой потомков Сельджука, которые были уже эмирами-завоевателями», а не только пастухами, как их пред­шественники. Первые могли причинять владениям Газ- невидов и других династий только экономический ущерб своими грабежами, эти грабежи захватили огромный район, но не вызвали никаких политических перемен; кочевники переходили с места на место, нигДе не остав­ляя гарнизонов, не восстанавливая разрушенных горо­дов, не стараясь уничтожить существовавшие государ­ства и заменить их своим собственным. С Другой сторо­ны, потомки Сельджука уже после своих первых побед в Хорасане при газневидском султане Мас'уде, сыне Мах­муда, начали присваивать себе права государей, вводить свои имена в хутбу[2], читавшуюся по пятницам в мечетях, и чеканить их на монетах, хотя прИ этом в первое время имя одного брата читалось в хутбе и чеканилось Как империя турок в VI в., так и государство потомков Сельджука в XI в. было основано двумя братьями, в последнем случае внуками Сельджука; в одно и то же время не заботились о единстве государственной власти, на монетах в Нишапуре, имя другого — в Мерве. Только постепенно ими была усвоена идея единодержавия. За­мечательно, что при турецких завоевателях впервые появился на монетах, чеканившихся в Хорасане, древне иранский титул шаханшах; ни Саманиды, ни Газневиды не употребляли официально этого титула, оставаясь пра­воверными мусульманскими эмирами, подданными хали­фа, и отклоняя от себя всякое подозрение в желании воскресить домусульманские государственные традиции; шаханшахами называли себя только правившие в Багда­де и Западной Персии шииты [3] Буиды. По мере своего движения на запад потомки Сельджука обратились из шаханшахов в «султанов ислама». Слово султан полу­чило при них более определенное значение, чем оно име­ло прежде; так стали теперь называть только верховных, независимых государей; вассальным и удельным князьям были присвоены титуты мелик и шах. Мусульманский мир представляли себе как одно целое, во главе которо­го стоят халиф как глава религии и «султан ислама», ко­торому хаушф вручает всю светскую власть. Замечатель­но, что в сроих государственных стремлениях потомки Сельджука\встретили меньше всего сочувствия со сто­роны своих соплеменников, пришедших в Иран раньше их. На требйрание признать власть потомков Сельджука эти огузы ответили резким отказом и могли быть при­нуждены к повиновению только силой.

Вопрос об бтношении представителей власти к тому народу, из которого они вышли, был в государстве потом­ков Сельджука еще более сложен, чем в государстве Ка­раханидов. Караханиды называли себя только турками и домом Афрасиаба; ни одна из существовавших турец­ких народностей не имела в их государстве преоблада­ния, и ни один источник не говорил, из какой народности вышла сама династия. Потомки Сельджука сделались сначала шаханшахами, потом «султанами ислама»; для них тоже, как для Караханидов, была сочинена и приня­та ими легенда о происхождении их от Афрасиаба; и все- таки они признавали себя не только огузами, или туркме­нами, но и выходцами из рода кынык (такое произноше­ние указано у Махмуда Кашгарского), одного из 24 (по Махмуду Кашгарскому из 22) огузских родов. Одни и те же названия родов приводятся у Махмуда Кашгарского и в монгольскую эпоху у Рашид ад-дина с той разницей, что у Махмуда эти названия приводятся в более древней форме: род, из которого впоследствии вышла Османская династия, называется кайыг, а не кайы, название рода языр пишется язгыр. После Махмуда Кашгарского, как основательно разъяснено и в турецкой науке, должно отпасть мнение Маркварта, сблизившего название рода кайы с названием народа, жившего, по Бируни и некото­рым другим источникам, на отдаленном востоке и носив­шего имя кай; на основании этого Марквартом была соз­дана теория о монгольском происхождении османцев. У Махмуда Кашгарского среди не чисто турецких народов упоминается народ кай, и это название, конечно, не имеет ничего общего с названием рода кайыг.

Среди огузов в то время уже не было преданий о гос­подстве их народа в прежние времена в Монголии. Ро­диной Турка, мифического предка турок, считалась местность около Иссык-Куля, и дальше к востоку придания огузов не простирались. С берегов Сыр-Дарьи бгузами были принесены на запад предания о народно^ патри­архе и певце Коркуде, выразителе и хранителе/народной мудрости. Могилу Коркуда до сих пор показывают на Сыр-Дарье; в то же время предания о нем сохранились еще теперь у туркмен, в средние века были/и в Малой Азии, даже в османскую эпоху, и до XVI)/ в. также у азербайджанских турок; в X в. имя КоркуД встречается у печенегов. Все это заставляет полагать, /что предания о Коркуде были унаследованы принявшими ислам огуза- ми от домусульманских времен и принесены ими на запад.

По уровню культуры огузы стояли ниже турок госу­дарства Караханидов, но зато более сохраняли нацио­нально-турецкие черты быта; сами предводители делили со своим народом все труды и подвиги и мало отличались от своих воинов по одежде. До нас дошло на сирийском языке сочинение автора XIII в. Абу-л-Фараджа, описа­ние свадьбы султана Тогрул-бека (старшего из внуков Сельджука) с дочерью халифа; при этом описывается танец турок, которые во время этого танца «садились и вставали»; по-видимому, речь идет об известной в Рос­сии «пляске вприсядку», заимствованной, по всей вероят­ности, у турок. Несмотря на то что к огузам до ислама проникло христианство, у них, по-видимому, до принятия арабского алфавита не было письменности, тогда как в государстве Караханидов употреблялся уйгурский алфа­вит, только постепенно вытесненный арабским. Надписи уйгурским алфавитом встречаются и на могилах Караха­нидов; как впоследствии на монетах монгольских ханов, уйгурскими буквами писалось преимущественно имя ха­на, даже когда это имя было арабское; незнакомством огузов с уйгурским алфавитом объясняется та разница в правописании среднеазиатских и переднеазиатских ту­рок, на которую обратили внимание ленинградские уче­ные.

Как «султаны ислама» потомки Сельджука были еще более ревностными защитниками правоверия, чем Кара­ханиды. В истории они выступают как фанатичные при­верженцы не только ислама, но и господствовавшего в государстве Саманидов и усвоенного турками ханифитского[4] толка; при Торгул-беке шафииты [5] подвергались ожесточенному преследованию, отчасти в связи с тем, что ими был создан калам, правоверная догматика, на­правленная против ересей, но вводившая в веру элемент рассуждения и даже греческой науки, что казалось на­рушением традиций религиозного предания. Иногда го­ворят, что преследование шафиитов прекратилось уже при преемнике Торгул-бека, Алп-Арслане, везиром кото­рого был шафиит Низам ал-мульк, но из слов самого Низам ал-мулька видно, что и Алп-Арслан был ревно­стным ханифитом, ненавидел шафиитов и жалел о том, что ему приходилось пользоваться услугами шафиитского везира.

Как «султаны ислама» потомки Сельджука должны были содействовать не только торжеству правоверия внутри своего государства, но также победе ислама над внешними врагами и расширению пределов мусульман­ского мира. Естественно, что эту обязанность они выпол­няли преимущественно в Западной Азии, где победы и завоевания были связаны с большими экономическими выгодами. Сюда относится борьба с христианами в Ма­лой Азии и на Кавказе и борьба с шиитами в Сирии и Египте. Торжество ислама в борьбе с Византией всецело связано с установлением в халифате турецкой власти. Перед этим, в эпоху господства иранской династии Бун­дов, во второй половине X и первой половине XI в., ви­зантийцы воспользовались обострением розни между суннитами [6] и шиитами для значительного распростра­нения своих пределов в Сирии и Месопотамии; теперь они не только лишились этих завоеваний, но в первый раз ислам проник в глубь Малой Азии, где возникло му­сульманское и в то же время турецкое государство. Какое значение потомки Сельджука придавали погранич­ной войне в этой местности, видно из того, чт|6 именно сюда они направили своих соплеменников. Население восточных областей Ирана, географически находивших­ся ближе к той стране, откуда пришли огузы, в общем сохранило свой прежний этнографический состав, тогда как северо-западная область Персии, Азербайджан и Анатолия сделались по языку постепенно чйсто турецки­ми, вместе с тем в Анатолии религиёй большинства насе­ления постепенно становился ислам. Проследить посте­пенный ход развития этого процесса мы пока не можем; как и следовало ожидать, распространение ислама в из­давна привыкшей к христианству стране шло медленно; еще в первой половине XIII в. главной статьей дохода местного мусульманского правительства считалась джи- зья, т. е. налог с немусульман, из чего можно заключить, что последних тогда было еще очень много. Вопрос еще осложняется тем, что процесс туркизации, как прежде процесс арабизации, не совпадал с процессом распро­странения ислама. Известно, что арабский язык был при­нят и теми жителями Сирии и Египта, которые остались христианами или иудеями. В эпоху турецкого господства случалось не только, что люди, оставшиеся христианами, принимали турецкий язык, но случалось также, что люди, сохранившие свой прежний язык, принимали ислам. Ислам в этих случаях применялся к языку населения; Султан-Велед, сын Джелаль ад-дина Руми, во второй половине XIII в. писал стихи не только по-персидски и по-турецки, но и по-гречески, и эти греческие стихи, на­писанные арабским алфавитом, представляют большой интерес для лингвистов как единственный памятник того греческого наречия, на котором тогда говорили в окре­стностях Коньи.

На Кавказе победы ислама и турецкого языка в то время были менее значительны. Слово азери, означав­шее прежде иранский диалект Азербайджана, означает теперь турецкое наречие, на котором говорит в Азер­байджане почти все население и пределы распростране­ния которого и на севере, и на юге идут гораздо дальше границ персидской области, сохранившей название Азер­байджан; но известия о распространении здесь турецко­го языка относятся только к послемонгольской эпохе, и можно сомневаться в том, получил ли бы здесь турецкий язык такое преобладание без этой новой турецкой вол­ны, которую принесло с собой монгольское нашествие. Очень скоро, после побед сельджукских султанов, на Кавказе политический перевес перешел к христианам. XII в. и начало XIII в. были временем процветания могу­щественного грузинского царства; мусульманские соседи грузин переживали в это время такое унижение, как му­сульманские') соседи Византии во второй половине X — первой половине XI в., с той разницей, что грузинские цари не относились враждебно к мусульманской культу­ре, чеканили для мусульманских областей монеты с араб­скими надписями и даже, по словам одного арабского автора, среди своих подданных не делали различия меж­ду мусульманином и грузином.

Как «султаны ислама» потомки Сельджука старались подчинить своей верховной власти по возможности весь мусульманский мир и поэтому должны были обратить внимание на области Средней Азии, откуда они сами вышли и где в то время господствовали Караханиды. Уже султан Алп-Арслан, при котором началось завоева­ние турками Анатолии, совершал также победоносные походы на Сыр-Дарью и во владения Караханидов; его сын и преемник Меликшах (1072—1092), при котором сельджукская империя достигла высшей степени могу­щества, доходил до Узгенда в Фергане и принял выраже­ние покорности от кашгарского хана, так что при нем власть «султана ислама» признавалась на всем простран­стве мусульманской Азии от границ области уйгуров до Средиземного моря; независимыми оставались пока толь­ко Газневиды в Афганистане и Индии, где хутба чита­лась с именем сельджукского султана только при сыне Меликшаха, Санджаре. И в Средней Азии, как везде, сельджукские султаны достигли своих целей только си­лой; нет никаких признаков, чтобы турецкое население видело в них своих природных государей или чтобы они сами старались опираться на турецкую национальную идею. Сельджукские султаны могли сделать своими вас­салами Караханидов, но прочного объединения всех му­сульманских турок в одно государство не произошло и не могло произойти; велика была уже тогда разница между турками Средней Азии и ушедшими на запад огу- зами. Даже огузы не были верноподданными сельджук­ских султанов: последний из могущественных потомков Сельджука, султан Санджар, как некогда турецкие ханы VIII в,, должен воевать «со своим собственным народом, с огузами»; султан даже провел некоторое время в пле­ну у огузов и спасся из этого плена только бегством.

Помимо находившихся вне сферы влияния ислама культурных турок на востоке — уйгуров, было еще зна­чительное число кочевых турок на северо-западе, также остававшихся в то время чуждыми если не мусульман­ской культуре, то исламу как религии. В XI в. быстро достиг большого распространения народ кипчаков, вы­шедший с берегов Иртыша. О переменах, происходивших среди живших там турецких народностей, мы можем су­дить только по изменению их названий. В орхонских над­писях несколько раз упоминается река Иртыш, но ниче­го не говорится о том, какие народы там жили; по-види­мому, до Иртыша доходили владения западноогузского или тюргешского кагана. Название реки Иртыш, несом­ненно, нетурецкое, хотя есть несколько турецких народ­ных этимологий. Арабские географы помещают на Ирты­ше народ кимаков, занимавший обширную территорию к северу от огузов, доходившую на запад до Волги или Камы (Кама считалась тогда верхним течением реки, но­сившей название Итиль). Кимаки разедлялись на не­сколько родов, среди которых были роды кипчак и йе- мек; Маркварт, несомненно неудачно, объясняет слово кимак из ики-йемек, предполагая существование двух родов йемеков. У Махмуда Кашгарского слова кимак уже нет; на Иртыше помещаются йемеки, которых автор называет племенем из кипчаков.

Впоследствии рядом с народом кыпчак часто упоми­нается народ канглы; у Махмуда Кашгарского слово канглы как народное название не встречается, говорится только, что Канглы — имя великого мужа из кипчаков; кроме того, слово канглы известно автору в значении ‘телега’. Из сочинения персидского историка Бейхаки мы знаем, что кипчаки задолго до сочинения Махмуда Каш­гарского доходили на юг до границ областей ислама и были соседями Хорезма. К движению кипчаков на юг относятся, по-видимому, слова Махмуда о какой-то ту­рецкой народности булак или эльке-булак, уведенной в плен кипчаками, но потом, с божьей помощью, освобо­дившейся из этого плена; здесь мы опять, как во многих местах сочинения Махмуда, имеем темный намек на исто­рическое событие, о котором нам было бы желательно иметь более подробные сведения, с указанием даты.

Возможно что происходившее в XI в. движение огу- зов на запад и на юг отчасти было вызвано давлением кипчаков с севера; этим же, может быть, следует объяс­нить упоминаемое арабскими географами занятие огуза- ми в X в. Мангышлакского полуострова, до тех пор без­людного. Мангышлакский полуостров с тех пор оставал­ся туркменским до последних веков, когда туркмены здесь вынуждены были уступить новому давлению с се­вера, давлению казаков; после революции Мангышлак был включен в состав Казакистана.

Происшедшая в XI в. этнографическая перемена вы­разилась в том, что обширная степь, которую географы X в. называют «гузской», по имени огузов, теперь стала называться кипчакской (Дешт-и Кипчак); название удер­жалось и тогда, когда кипчаков как народа больше не было, и сохраняется в мусульманской научной литерату­ре до сих пор, как название Хазарское море — для Кас­пийского моря. К кипчакам, вместе с тесно связанным с ними народом канглы, перешло наследие огузов на Сыр-Дарье и наследие печенегов, вытесненных огузами, в Южной России, так что их владения заняли огромную территорию с востока на запад; по-видимому, и на севере в их владении, как теперь во владении казаков, остава­лась вся степная полоса, и новых народных движений с севера уже не было. На западе кипчаки вошли в сопри­косновение с русскими и с западными европейцами, хотя ни те, ни другие не знали слова кипчак; русские назвали кипчаков половцами, западные европейцы — команами. Насколько мне известно, слово команы не встречается в мусульманской литературе, кроме писавшего в XII в. в Европе Идриси и тех авторов, которые пользовались его сочинением.

О происхождении половцев в новейшее время поя­вился талантливый и ученый труд Маркварта, стараю­щегося доказать, что в состав кипчаков вошел упоми- немый некоторыми мусульманскими авторами народ кун на отдаленном востоке и что это же название, Cuni, получило известность в Западной Европе. Вопреки всем доводам Маркварта, мне не представляется доказанным ни то движение с востока на запад, которое им предпо­лагается, ни даже самое существование народа кун. В той же местности, к востоку от киргизов, у Гардизи поме­щается народ фури, находившийся на более низком уров­не культуры, чем киргизы; очень вероятно, что мы имеем здесь турецкое 6dpi ‘волк’. Столь же малоубедительны попытки Маркварта доказать, на основании некоторых китайских известий, что у кипчаков была династия, при­шедшая в более позднее время, в XII в., с Дальнего Востока. Движение кипчаков представляет редкий при­мер занятия народом огромной территории без полити­ческого объединения и без создания своей государствен­ности. Были отдельные кипчакские ханы, но никогда не было хана всех кипчаков. Огромный район, населенный кипчаками, оставался в то время вне мусульманского мира, и на Кавказе кипчаки в XII в. принимали участие в нашествиях на мусульманские земли, иногда в союзе с грузинами, иногда, наоборот, грузины и мусульмане соединялись для отражения нашествий с севера. Эти на­шествия были не только грабительскими набегами; му­сульмане лишились на некоторое время Дербента с горо­дом Шабераном; возвратить себе эти земли им удалось с помощью грузин. Среди врагов, нападавших с этой стороны на мусульманские области около 1175 г., упо­минаются и русские. В русских летописях об этом нет известий; по-видимому, это были только вольные отряды, без участия какого-либо из тех княжеств, на которые тогда разделялась Россия.

Кипчакские ханы, даже в Южной России, имели у себя на службе представителей мусульманской культу­ры, особенно специалистов военного дела; но даже в не­посредственном соседстве с мусульманскими областями были немусульманские кипчакские ханства, в состав которых входили и города. Столицей одного из таких ханств, с которым имели дело хорезмийцы во второй по­ловине XII в., был город Сугнак (ныне развалины Сунак- курган), упоминаемый уже у Махмуда Кашгарского как город в области огузов. Мусульманские источники впол­не определенно говорят, что жившие здесь кипчаки и канглы (эти народы так часто упоминаются вместе, что трудно отличить один от другого) только во второй поло­вине XII в., под влиянием сближения с Хорезмом, при­няли ислам. При таких условиях едва ли имел большое значение тот факт массового принятия ислама турецким народом, который, по рассказу Ибн ал-Асира (пока, на­сколько мне известно, еще не подтвержденному в более ранних источниках), произошел в сафаре 435 г. х., т. е. в сентябре или октябре 1043 г. И в этом случае, как в рас­сказе о событии 960 г., не приводится название приняв­шего ислам народа, зато определяется район его кочева­ния: зимой он жил около Баласагуна, летом доходил до Итиля. Несмотря на такую обширность района, этот на­род, по-видимому, был гораздо менее многочислен, чем народ, принявший ислам в 960 г.; говорится только о 10 000 шатрах, у писавшего после Ибн ал-Асира Абу-л- Фида — даже только о 5000.

Из труда Махмуда Кашгарского не видно, как дале­ко простиралось влияние ислама на северо-запад; вооб­ще не всегда ясно, к каким местностям и к каким турец­ким народностям относятся приводимые им образцы турецкой поэзии, народной и искусственной, сведения о турецких верованиях, обычаях, подробностях государ­ственного управления и т. п. Приведенные автором сти­хи касаются самых различных местностей; среди них находятся стихи, относящиеся к борьбе города Катун- сыны с тангутами, и стихи, в которых описывается Волга: «Течет вода Итиля, ударяется о подножие скалы, много рыб и лягушек в пруду, наполняемом ее разливом». Кро­ме народной поэзии, у турок была и искусственная, даже придворная; в одном месте поэт называет себя слугой ханши (катун) и говорит, что подносит ей стихотворение как новое произведение своей службы. Стихотворение называется кошук, и это слово передается арабским ка­сыда. Впоследствии от кошука отличали стихи другого размера, туюг; у Махмуда Кашгарского слова туюг нет. Называется по имени только один поэт, Джуджу (или Чучу), причем говорится только, что это — имя турецко­го поэта; не сказано, из какого турецкого народа проис­ходил этот поэт, где и когда он жил.

Как влияние персидской культуры не могло сразу вы­теснить прежнюю поэзию, так и принятие ислама не могло сразу уничтожить прежние верования. Сохранял­ся даже культ упоминаемого в орхонских надписях бо­жества Умай; по словам Махмуда Кашгарского, так на­зывался дух покровитель младенцев в чреве матери; су­ществовала поговорка: «Кто будет служить Умай, тот получит сына». Упоминается и старый термин йог в смысле ‘поминки по умершем’; в то время так называ­лось угощение, предлагавшееся людям после возвраще­ния с похорон и продолжавшееся три дня или семь дней. Существовало поверие, что накануне битвы между двумя войсками сражаются между собой духи соответствующих местностей; воины в ночь накануне битвы боялись выхо­дить из палаток, чтобы не попасть под стрелы духов. Эти стрелы духов назывались джави; победа того или друго­го отряда решала участь сражения между людьми. Когда осведомлялись о новорожденном, то вместо того чтобы спросить, родился ли мальчик, или девочка, спрашива­ли: «Родился ли волчонок, или лисичка».

Из подробностей государственного управления гово­рится, например, о внешних знаках ханской власти. Одним из таких знаков было знамя (туг); высшее число знамен, которое могло быть у одного хана, было девять; когда говорили о «хане с девятью знаменами» (токуз туглук хан), то это вызывало представление о самых мо­гущественных ханах. Приводятся и некоторые подробно­сти, относящиеся к ханам немусульманских турок, имен­но к уйгурскому хану. При слове камду сказано, что так назывались куски хлопчатобумажной ткани длиною в че­тыре локтя (около 2 л) и шириной в один палец (шибр), на которые накладывалась печать уйгурского хана и ко­торые служили мерилом ценности при торговых сдел­ках; через каждые семь лет эти куски ткани зашивались, мылись, и печать накладывалась вновь. Употребление кусков хлопчатобумажной ткани вместо денег часто встречалось в Китайском Туркестане и после, до новей­ших времен. Иногда отмечается разница в государствен­ной терминологии между государством Караханидов и государством огузов, т. е. потомков Сельджука. Так, у чигилей, т. е. восточных турок, уже тогда, как впослед­ствии в монгольской империи, был термин ярлык, кото­рого огузы не знали; с другой стороны, у огузов было слово туграг (теперь тугра) в смысле ‘печать и наклады­вающий печать сановник’, причем автор говорит об этом слове: «турки его не знают, и я не знаю его происхожде­ния». Автор монгольской эпохи Ибн ал-Муханна приво­дит вместе, на одной и той же странице, слово ярлык и тугра, но известно, что слово тугра и потом употребля­лось только сельджукскими и, после них, османскими турками и совершенно не было известно в Средней Азии. Вопрос о происхождении этого культурного слова, при­несенного огузами в Западную Азию и совершенно не­известного другим туркам, представлял бы большой интерес для историка.

О других сторонах культурной жизни турок нам при­дется говорить в следующей лекции в связи с вопросом о культурных связях турок с Западом и Востоком в по­следние века до монгольского нашествия.

Махмуд Кашгарский сообщает некоторые сведения о борьбе Караханидов на севере с народом ябаку, потом совсем не встречающимся в истории, и на востоке с уйгу­рами, но ничего не говорит о начавшейся еще в первой половине XI в. борьбе с китаями, которые тогда приобре­ли господство на Дальнем Востоке. Мы видели, что по имени этого народа главная культурная страна Дальне­го Востока до сих пор носит у русских, монголов и от­части у мусульман название Китай, хотя господство в этой стране китаев прекратилось уже в XII в., а народ и его язык, вероятно, прекратили свое существование в эпоху монгольской империи. Во время своего господства в Китае китаи дали своей династии название Ляо, и под этим именем она известна в китайской истории; в му­сульманских источниках это династическое название не встречается. Народ носит у мусульманских историков название хытай.

Овладев Северным Китаем, императоры династии Ляо утвердили свою власть и в Монголии, где в 924 г. встретили мусульманских купцов; об этой встрече мы узнаем только из китайских источников, но не из мусуль­манских. Киргизы были вытеснены китаями из Монго­лии и вернулись, по-видимому, на Енисей, где мы встре­чаем их потом. Китаям подчинились и прежние владыки Монголии, уйгуры, жившие тогда в Китайском Туркеста­не. Китаи предлагали уйгурам вернуться в свои прежние земли в Монголии, но этим предложением народ, успев­ший привыкнуть в Китайском Туркестане к земледель­ческой и городской жизни, не захотел воспользоваться.

Писавшие по-арабски историки, начиная с современ­ника Махмуда Газневидского Утби, часто говорят о на­шествиях на государство Караханидов с востока, причем приписывают все эти нашествия китаям. Если бы это были военные походы, предпринимавшиеся китаями, то о них едва ли могла бы умолчать китайская «История династии Ляо», между тем никаких сведений о походах китаев на запад там не оказалось. Гораздо вероятнее, что в то время шли на запад не сами китаи, но приве­денные ими в движение монгольские народы, занявшие сначала Восточную, потом Западную Монголию. Такое впечатление производит письмо, посланное одним из несторианских спископов Средней Азии несторианскому католикосу [7] в Багдад; в письме говорится о нашествии народа, разделявшегося на восемь родов. Очень вероят­но, что речь идет о найманах, монгольском народе, зани­мавшем в эпоху Чингиз-хана Западную Монголию. Сло­во найман значит по-монгольски ’восемь’, что указывает на разделение этого народа на восемь родов.

Династия Ляо, может быть, более всех других ино­родческих династий, правивших в Китае, усвоила китай­скую культуру; последним представителям ее, однако, пришлось уйти из Китая, когда в Маньчжурии усилились чжурчжэни, у мусульман джурджи, народ тунгусского происхождения. В 1125 г. чжурчжэни покорили государ­ство династии Ляо и заняли ее место в Северном Китае, где основали «Золотую династию» (Цзинь по-китайски, Алтан-ханы по-монгольски, Алтуи-ханы по-турецки). Последний представитель династии Ляо тогда ушел на запад, но за ним последовала только часть его народа; другие китаи остались в Китае, подчинились чжурчжэ- ням, и потом, во время усиления Чингиз-хана и его вой­ны с чжурчжэнями, подняли против них востание. Му­сульманские источники впоследствии дают одно и то же название (кара-китай) как китаям, ушедшим на запад, так и китаям, подчинившимся власти чжурчжэней.

О движении китаев на запад мы находим в мусуль­манских источниках более ясные и полные известия, чем в китайских. Китайцы упоминают только о движении ки­таев, под властью родственника последнего императора династии Ляо, через страну уйгуров, оказавших им под­держку, в Восточный Туркестан. Только из мусульман­ских источников мы знаем, что это движение кончилось неудачно; китаи были совершенно разбиты кашгарским ханом, и об этой победе ислама сельджукский султан Санджар написал халифу. Успех имело движение другой части кара-китаев, более северным путем, через Запад­ную Монголию, где они у верховьев Енисея подверглись нападению со стороны киргизов, но счастливо миновали эту местность, прошли несколько дальше на юго-запад и основали город Эмиль в районе Чугучака, в местности, где в XI в. происходили войны Караханидов с народом ябаку. По-видимому, эта местность оставалась и в XII в., как в XI в., вне влияния ислама; самым северным му­сульманским владением с этой стороны была по-прежне­му область города Баласагуна, находившаяся под властью одного из Караханидов. На этот раз Караханидам не удалось, как столетнем раньше, когда враг был уже в восьми днях пути от Баласагуна, отразить наше­ствие. Победе китаев содействовали раздоры между ха­ном и находившимися у него на службе кочевниками; ки­таи приняли сторону хана в этой борьбе, но освободив его от противников, устранили его самого и заняли его область, которая с тех пор сделалась местопребыванием главы кара-китайского государства. Оттуда кара-китаи подчинили себе Кашгарское ханство, которое им не уда­лось завоевать с востока, и предприняли поход на севе­ро-восток для наказания своих прежних врагов — кир­гизов; под властью их оставались и уйгуры. В 1137 г. они вмешались в дела Западного Туркестана, где также происходила борьба между ханами и предводителями кочевников, причем на этот раз кара-китаи приняли сто­рону кочевников против хана, а не наоборот, как в Баласагуне. Самаркандский хан был разбит около Ходжента; в 1141 г. от кара-китаев потерпел поражение в степи Катван, к северу от Самарканда, сам султан Санджар. Это поражение могущественного сельджукского султана в борьбе с неверными произвело сильное впечатление на современников; темные известия о нем дошли до кресто­носцев, которые в то время вели борьбу с мусульманами в Палестине и Северной Месопотамии. Событием 1141 г., по-видимому, была создана в Европе легенда, будто с востока нападает на мусульманский мир и идет на соединение со своими единоверцами в Палестине ка­кой-то царь-священник Иоанн.

В действительности кара-китаи тогда остановились на Аму-Дарье, впоследствии подчинили себе еще область к югу от этой реки с городом Балхом; их верховной власти подчинился весь мусульманский Туркестан до Бухары включительно и Хорезм. Кара-китайские импе­раторы, жившие около Баласагуна, назывались одина­ково у мусульман и у монголов гурханами; этот титул не встречается, по-видимому, ни прежде, ни после, и про­исхождение его остается загадочным; мусульманские ав­торы придают ему значение «хан ханов». Под властью гурханов находилась огромная территория от Хорезма до страны уйгуров, но в Китае у них больше не было владений; тем не менее китайские историки причисляют и этих Западных Ляо к китайским императорским ди- «астиям, приводят названия «годов правления» отдель­ных императоров по принятому в Китае обычаю обозна­чать этими «годами правления» время отдельных собы­тий, не употребляя собственного имени императора, вследствие чего иностранцы, мусульмане и европейцы, часто употребляли в смысле имени императора название его «годов правления». В истории это единственный слу­чай, что инородческую династию, потерявшую свои вла­дения в Китае, все-таки продолжали причислять к китай­ским императорским династиям; когда в XIV в. из Китая были вытеснены монголы, то этим самым считалась пре­кратившейся династия Юань (так называли потомков Чингиз-хана) как китайская императорская династия, и ни о каких «годах правления» потомков Чингиз-хана, правивших в одной Монголии, не было речи. Факт, что только для династии Ляо было сделано исключение, наглядно показывает, насколько кара-китаями была усвоена культура «Поднебесной империи»; по-видимому, их почти перестали считать инородцами.

То немногое, что мы знаем из мусульманских источ­ников об управлении гурханов, заставляет полагать, что они и на западе пользовались в делопроизводстве ки­тайским языком и принослии с собой китайские принци­пы управления. Слово ‘зять’ обозначалось китайским словом фума; существовал также, как впоследствии у монголов, термин пайза для обозначения должностных знаков и грамот. От обычного типа кочевых государств империя кара-китаев отличалась тем, что в ней не про­изошло распадения на уделы; о первом гурхане даже говорится, что он никому не отдавал под начало более 100 всадников. Зато широко применялся принцип вну­тренней автономии вассальных государств. Кара-китая­ми было уничтожено только караханидское владение в Баласагуне, где гурхан стал управлять сам, хотя город по составу населения оставался и потом мусульман­ским; во всех остальных завоеванных областях, в Каш­гаре и в Мавераннахре, по-прежнему оставались ханы из Караханидов; оставались также прежние династии на западе в Хорезме, на востоке в Уйгурии; подчинение гурхану выражалось в уплате дани; кроме того, при дво­ре отдельного князя иногда был представитель гурхана. Как впоследствии в монгольской империи, эта форма подчинения иногда заменялась более льготной; иногда представитель гурхана приезжал ко двору вассального владетеля только для сбора дани и потом уезжал; иног­да вассальный владетель даже получал право сам отво­зить дань гурхану. У кара-китаев, по китайскому образ­цу, была система подворного обложения: с каждого дома взималось по динару, т. е. по одной золотой монете. Эта система находилась в противоречии как с традиция­ми мусульманского мира, так и с традициями кочевни­ков; впоследствии монголы в самом Китае старались провести систему подушной подати, что вызвало энер­гичное сопротивление китайских чиновников. Однако нововведение кара-китаев, по-видимому, не прошло в Средней Азии бесследно, и случаи подворного обложе­ния мы видим в среднеазиатских государствах даже в XIX в. С Ташкента при кокандских ханах взималась по­дать по числу домов, причем по какой-то старой ведомо­сти, когда домов было гораздо меньше; как при гурха- нах в XII в., так и при кокандских ханах взималось по одной тилле, т. е. по одной золотой монете, с дома. К сожалению, до сих пор известно слишком мало о систе­мах податного обложения в промежутке между XII и XIX вв., так что остается неясным, можно ли установить историческую связь между системами управления кара- китайских гурханов и кокандских ханов, или мы имеем здесь только случайное совпадение.

Вообще до сих пор остается спорным вопрос, как отразился факт установления в Средней Азии господст­ва народа с дальневосточной культурой на истории среднеазиатских мусульман вообще и турок в особенно­сти. Этот вопрос, в числе многих других, затронут в тру­де Маркварта о происхождении половцев, где государ­ству гурханов придается очень большое значение; по словам Маркварта, культурное государство кара-китаев резко выделяется на фоне общей безотрадности истории XII и XIII вв. Никакими фактами Маркварт своего мне­ния не подтверждает, и, по-видимому, оно объяснеяется только его общими отрицательными суждениями об ис­ламе и турках.

Прежде всего довольно безотрадную картину пред­ставляла жизнь самой династии Западных Ляо. Здесь не было, как в мусульманских и кочевых государствах, смут, связанных с родовым строем и удельной системой; зато, как в Китае, управление несколько раз переходило в руки женщин и их любовников; одна из таких прави­тельниц должна была решиться собственноручно убить своего любовника на глазах народа, чтобы усмирить вызванное его действиями мятежное настроение. Нет также известий о каких-либо успешных попытках гурха­нов поднять культурный уровень своей державы. Если была сделана попытка обезоружить беспокойных кочев­ников, именно находившиеся на службе у Караханидов отряды карлуков, и приучить их к земледелию, то эта попытка не имела прочного успеха и Караханидам ско­ро опять пришлось усмирять восстания предводителей карлуков. Вообще едва ли был период, когда бы гурха- нам удалось установить на пространстве своей державы внешний и внутренний мир. Несмотря на подчинение Хо­резма гурхану, Хорезм не получил помощи от кара-ки­таев, когда подвергся нападению со стороны султана Санджара, оправившегося от поражения; нет также из­вестий о вмешательстве гурханов в другие смуты, про­исходившие в Туркестане. Наконец, не видно, чтобы ка­ра-китаи представляли собой в Туркестане высшую культуру и чтобы в руки представителей этой культуры переходило управление; напротив, везиром последнего гурхана был Махмуд-бай, очевидно мусульманский ку­пец.

Образование империи кара-китаев должно было, од­нако, оказать благоприятное влияние на успехи культу­ры в том отношении, что содействовало сближению вхо­дивших в состав империи различных культурных эле,-? ментов. Подчинение мусульманских областей верховной власти немусульманских правителей содействовало, мо­жет быть, движению на запад немусульманских куль­турных элементов. Не вполне объяснено до сих пор су­ществование в Джетысуйской области, в долине р. Чу, христианских надписей на сирийском и турецком язы­ках. Большая часть этих надписей, как и надписи на Иссык-Куле и в долине р. Чу, относятся к XIV в., к мон­гольскому периоду, но в долине р. Чу есть некоторые надписи, относящиеся к первым годам XIII в., т. е. еще к эпохе кара-китайского государства. Сравнивая хри­стианские надписи Джетысуйской области с надписями, найденными в области Турфана, русский академик Ко­ковцов находит, что турфанские христиане были обра­зованнее джетысуйских и что в данном случае можно предполагать влияние одних христиан на других только в направлении с востока на запад, но не наоборот. Кро­ме уйгурских христиан, свое влияние могли распростра­нять на запад и уйгурские буддисты; для эпохи кара- китаев мы не имеем об этом известий, но уже в первые десятилетия монгольского владычества, в 1253 г., пу­тешественник Рубрук нашел уйгурских буддистов к се­веру от Или, в городе Каялыке. Возможно, что уйгуры- буддисты также пришли сюда еще при кара-китаях, но доказательств этого нет, и вообще XI и ХП вв. были временем усиленной христианской религиозной пропа­ганды. Мы знаем целый ряд монгольских народностей, принявших в это время христианство. Не только христи­анские, но и мусульманские источники называют хри­стианами найманов в Западной Монголии и кераитов в Восточной Монголии; исследования проф. Пельо, кроме того, показали, что христианами были онгуты в Южной Монголии, на границе Китая. Что в этой пропаганде христианства принимали участие уйгуры, видно из того, что Чингиз-хан нашел в стране найманов уйгурского хранителя печати и через него ознакомился с уйгурским алфавитом. В пользу того, что джетысуйские христиане были из уйгуров, говорит факт, что мы находим у них ту же систему счисления (‘один-двадцать’) в смысле одиннадцать и т. п.), как в орхонских надписях и уй­гурских текстах. Центром уйгурских христиан было, по- видимому, селение Булаик к востоку от Турфана, где были найдены только христианские фрагменты, притом на различных языках — сирийском, согдийском и ту­рецком. Правда, джетысуйские христиане пользовались не уйгурским алфавитом, заимствованным у согдийцев, но алфавитом сирийского происхождения, с присоедине­нием к нему некоторых новых знаков.

Как всегда, миссионерская деятельность соединялась с торговой; в сирийском рассказе о принятии христиан­ства кераитами прямо говорится, что кераитский хан получил сведения о христианском учении от христиан­ских купцов. Замечательно, однако, что, несмотря на полное отсутствие сведений о пропаганде ислама в Мон­голии, мусульманские купцы имели для поднятия в Монголии культурного уровня еще больше значения, чем христианские. Монголы заимствовали от турок сло­во сарт в смысле ‘купец’, от сарт было образовано сло­во сартак (как согдак от Согд), и это слово сделалось у монголов названием того народа, из которого в Мон­голию преимущественно приходили купцы, т. е. иран- цев-мусульман. К народным названиям монголы, для обозначения принадлежащих к данному народу мужчин, прибавляли слог -тай; так образовалось слово сартак- тай, ‘мужчина из народа сартаков, или сартов’. О ха­рактере деятельности людей иранско-мусульманской культуры в Монголии свидетельствуют монгольские пре­дания о богатыре Сартактае как искусном строителе, воздвигавшем чудесные плотины на больших реках и озерах; очевидно, мусульмане знакомили монголов с системой искусственного орошения. Сартаки, или сар- тактаи, были для монголов не столько людьми опреде­ленной национальности, сколько людьми определенного культурного типа; Чипгиз-хан называл сартактаем пер­вого из подчинившихся ему мусульманских владетелей, карлукского Арслан-хана, в северной части Джетысуй- ской области, хотя карлуки были по языку, конечно, не иранцами, а турками. От того же корня сарт монголами было еще образовано слово сартагул, или сартаул, так­же встречающееся еще при Чингиз-хане. Впоследствии Рашид ад-дин переводил слово сартаул словом «тад­жик», Ибн ал-Муханна — словом «мусульмане».

Предания о Сартактае, в связи с полным отсутствием сведений о религиозной пропаганде, наглядно показыва­ют, что деятельность мусульманских купцов в Монголии в то время столь же мало была связана с распростране­нием ислама, как теперь успехи европейской торговли с распространением христианства. В монгольскую эпоху богатыми торговцами строились медресе и ханаки[8], но> между торговцами и представителями ислама как рели­гии и в то время было мало общего, часто даже отноше­ния между ними были явно враждебные.

Главное отличие мусульманской торговли от совре­менной европейской заключается в том, что успехи му­сульманской торговли не были связаны с политическими успехами мусульманских государств. После распадения- халифата политические границы мусульманских госу­дарств опредлялись только возвышением и упадком той или другой династии и были настолько изменчивы, что население должно было стараться устраивать свою культурную и экономическую жизнь независимо от этих перемен. Мы видели, что даже в эпоху сравнительно­могущественной и прочной династии Саманидов в степи независимо от них возникали мусульманские колоний, подчинявшиеся не Саманидам, а местным турецким пра­вителям. Были торговые товарищества, вступавшие в связь между собой; несмотря на отсутствие в то время крупных учреждений современного типа, по выдавае­мому в одном месте документу можно было получить деньги в другом городе, находившемся под властью дру­гого правительства. В недавно открытом и изданном со­чинении историка XI в. Абу Шуджа говорится, что по ассигновкам купцов было гораздо легче получать день­ги, чем по ассигновкам, выдававшимся государственной властью. Вследствие преобладания среди торговцев иранцев широкое распространение получило персидское слово чек, перешедшее потом в Западную Европу и ши­роко распространенное в коммерческом мире.

В Средней Азии в торговле, конечно, принимали уча­стие и турки; впоследствии у монголов для обозначения купцов употреблялось турецкое слово ортак «товарищ», «участник товарищества», что указывает на значение для торговли товариществ купцов. Махмуд Кашгарский, по-видимому, знал еще слово ортак только в смысле «товарищ», а не в смысле «торговец», так что развитие торговых товариществ среди турок произошло, вероят­но, после XI в.

Вследствие первенства в то время мусульманской культуры всякое столкновение ислама с другими куль­турами должно было в конце концов привести к расши­рению области распространения мусульманства. Кара- китаи настолько подверглись воздействию китайской культуры, что не могли, как впоследствии монголы в Средней Азии, сами сделаться мусульманами; но и при кара-китайском владычестве, хотя и в меньшей степени, чем впоследствии при монгольском, подчинение мусуль­ман господству иноверцев только расширило пределы распространения ислама. Еще при появлении кара-кита­ев, как при Махмуде Кашгарском, не было мусульман­ских владений севернее Баласагунского ханства; менее чем через сто лет, перед появлением монголов, в север­ной части Джетысуйской области упоминается владение карлукского Арслан-хана, мусульманина, с городом Каялыком, местоположение которого пока известно только приблизительно; Рубрук прошел через него че­рез некоторое время после переправы через Или, на пу­ти к озеру Ала-куль, причем дорога тогда, по-видимому, проходила ближе к Балхашу, чем теперь, так как Рубрук мог издали видеть Балхаш. Не только город Кая- лык, но и карлукское владение возникли еще при кара- китаях, и карлукский хан был вассалом гурхана. В дру­гом городе, Алмалыке, к северо-западу от Кульджи, который тоже не упоминается ни у Махмуда Кашгарского, ни в рассказе о нашествии кара-китаев, незадолго до появления монголов получил власть не вассал гурхана, а мятежник против него, предводитель разбойничьей шайки, происходивший или из карлуков, или из народа канглы (такое противоречие мы видим в различных, оди­наково старых рукописях одного и того же сочинения, главного первоисточника для изучения событий конца XII и начала XIII в., Та’рих-и джахангушай Джувейни). Во всяком случае, владетель Алмалыка тоже был му­сульманином. Таким образом, к концу господства в Средней Азии иноверцев, кара-китайских гурханов, му­сульмане были министрами немусульманского импера­тора и возникали новые мусульманские владения там, где их прежде не было. Трудно было расширить область распространения ислама к востоку, где преграду такому распространению представляли культурные уйгуры. К востоку от Кучи граница мусульманского мира проходи­ла и во время образования монгольской империи там же, где при Махмуде Кашгарском, т. е. к востоку от Ку­чи; есть только известие, что один из турецких мусуль­манских богатырей в Куче, Хизр-бег, прославился побе­дами над уйгурами, тогда уже считавшимися мирным народом, неспособным оказать сопротивление храбрым воинам; за помощь, оказанную кашгарскому хану про­тив его врагов, Хизр-бег потом получил от него ханский титул. Зато в южной части бассейна Тарима при Мах­муде Кашгарском пограничным пунктом ислама был Черчен, а в XIII в., при Марко Поло, мусульманами бы­ли и жители местности около Лоб-Нора.

Остается еще сложный вопрос, насколько в культур­ной жизни мусульманской Азии в то время принимали участие турки. Полного подчинения турок арабско-пер­сидской культуре нигде не произошло; нигде не было случая утраты турками своего языка; все же влияние арабской и персидской культуры было так сильно, что турецкий язык нигде не смог сделаться языком государ­ственности и культуры. В самом западном из турецких государств, в Малой Азии, государственным языком до XIII в. был арабский; это известие находится в аноним­ном сочинении, написанном в Малой Азии в XIV в. на персидском языке, и казалось мне сомнительным, но в пользу его, как заметил покойный Макс ван Бершем, говорит эпиграфический материал. Что на султанов, как везде, оказывал влияние персидский эпос, видно из частого употребления таких имен, как Кайхусрау и Кай- кубад; рядом с этим, однако, встречаются и чисто турец­кие имена, ясно показывающие, что султаны не забыва­ли своего турецкого происхождения. То же самое отно­сится к сельджукским владениям в Иране, где языком делопроизводства и культуры все более становился пер­сидский язык. Персидским языком все более вытеснялся арабский из области делопроизводства и литературы и в Туркестане, находившемся под властью династии Караханидов. Характерно, что в X в., при Саманидах, была составлена на арабском языке история Бухары; когда этот труд был переведен в XII в. на персидский язык, то появление такого перевода объяснялось, между прочим, тем, что люди не питают больше склонности к чтению арабских книг. Арабский язык вытеснялся пер> сидским даже из области преподавания богословия; бы­ли преподаватели, читавшие лекции в медресе на пер­сидском языке. То же самое относится к первоначально­му преподаванию веры; об авторе продолжения истории Нишапура, Медж ад-дине Абд ал-Гафире, родив­шемся в 451/1059—60 г., говорится, что он в пятилет­нем возрасте усвоил начала веры по-персидски. Несмот­ря на это, в государственном делопроизводстве во вла­дениях Караханидов, даже в Кашгарии, во второй поло­вине XII в. еще употреблялся арабский язык; на этом языке составлен, между прочим, судебный приговор, на­печатанный мною с английским переводом в журнале «Лондонской школы востоковедения» и относящийся к царствованию того Богра-хана, при котором была со­ставлена в Кашгаре дидактическая поэма Кутадгу билик. Документы этого же и последующего времени по­казывают, однако, что в государстве Караханидов, даже в Самарканде, где среди населения говоривших по-ту­рецки, наверное, почти не было, не был совершенно ис­ключен из государственной терминологии и турецкий язык. Турецкое прилагательное улуг прибавлялось, на­пример, к слову везир, а на монетах, чеканившихся самаркандским ханом в конце XII в., даже к титулу хана.

Ханы продолжали носить до конца существования дина­стии турецкие имена и в особенности турецкие титулы, причем сохранялся обычай, известный из истории пра­вивших в Монголии огузских и уйгурских ханов, что хан при вступлении на престол менял свой прежний титул на новый, употреблявшийся вместо собственного имени. Этот обычай иногда причиняет затруднения историкам, которым не всегда легко решить, принадлежат ли раз­личные титулы, встречающиеся приблизительно в одно и то же время на монетах, чеканенных в одной и той же местности, одному лицу или нескольким.

В Самарканде, однако, насколько известно, не было речи о литературе на турецком языке; при дворе ханов жили и пользовались их покровительством персидские поэты. Более благоприятное положение для создания мусульманской литературы на турецком языке было в Кашгарии, хотя и туда проникло персидское влияние, постепенно усиливавшееся; еще в XVII в. в Кашгарии было составлено историческое сочинение на персидском языке, причем с такими синтаксическими ошибками, ко­торые ясно показывают, что этот язык не был для авто­ра ни родным, ни привычным.

В 462/1069—70 г. была написана в Кашгаре для мест­ного хана уроженцем города Баласагуна Юсуфом, зани­мавшим придворную должность хаджиба, дидактичес­кая поэма на турецком языке под турецким заглавием Кутадгу билик, т. е. «Знание, делающее счастливым», или «Знание, достойное царей», слово кут ‘счастие’ часто употреблялось, в том числе и в самой поэме, в смысле современного ‘величество’, для обозначения царского звания. Этого рода литература, т. е. поучи­тельные произведения об обязанностях государей, са­новников и т. п., издавна была популярна на Востоке, в том числе и в иранском мире; самое ценное в таких про­изведениях — рассказы о событиях из истории или ле­генды, которыми подтверждаются или объясняются те или другие теоретические наставления. Именно этого элемента в произведениях Юсуфа Баласагунского нет совсем. Им не выводятся никакие исторические лица; его царь (илиг)—только безжизненная аллегорическая фигура, олицетворяющая справедливость; другие досто­инства олицетворяются везиром, его сыном и братом. Вследствие этого Кутадгу билик стоит гораздо ниже своих персидских образцов.

В предисловии говорится, что у арабов и таджиков книг много, тогда как на турецком языке книг не было совсем. Из этого видно, как быстро были забыты после принятия ислама памятники буддийской, манихейской и христианской литературы на турецком языке. Очевидно, та турецкая мусульманская поэзия, о существовании ко­торой мы узнали из сочинения Махмуда Кашгарского, еще не вызвала появления книг. Литература должна была появиться именно в Кашгаре, где население само­го города говорило, по словам Махмуда, на «турецком хаканском языке», самом красноречивом из турецких наречий, тогда как языком сельских местностей за Каш­гаром был кенджекский язык, т. е. язык местного, пер­воначально нетурецкого, но отуреченного населения.

Остается вопрос, насколько Кутадгу билик было свя­зано с турецкими традициями по стилю и форме изло­жения и насколько оно могло оказать влияние на совре­менников. Кутадгу билик дошло до нас в трех рукопи­сях, одной уйгурским алфавитом, написанной в 1439 г. в Герате, и двух арабским алфавитом, из которых одна была найдена в Египте, другая — в Фергане. Возбужда­ет до сих пор споры вопрос, как писал свой труд сам ав­тор, уйгурскими или арабскими буквами. Самоё загла­вие и употребление слова кут в смысле ‘величество’ показывают, что в Кашгаре мусульманское и в частнос­ти персидское влияние не успело вытеснить турецкие традиции даже из области придворной жизни. Заглавие Кутадгу билик мы потом снова встречаем в монголь­скую эпоху; так назывался сборник изречений, припи­сывавшихся Чингиз-хану, на который, как и на Ясу, ссылались как на источник действовавшего в монголь­ской империи и в государствах, образовавшихся после ее распадения, права. Из слов автора XV в. Ибн Араб- шаха можно заключить, что название Кутадгу применя­лось и к употреблявшемуся монголами уйгурскому ал­фавиту, причем Ибн Арабшах, ошибочно сближал это слово с названием племени, из которого вышел Чингиз- хан. Было высказано мнение, что уйгурский Кутадгу би­лик Богра-хана мог, по крайней мере по заглавию, ока­зать влияние на монголов и вызвать появление Кутадгу билик Чингиз-хана. После издания труда Махмуда Кашгарского уже не подлежит сомнению, что поддан­ные Караханидов не называли себя уйгурами и что для Юсуфа Баласагунского язык, на котором он писал, не был уйгурским; столь же невозможно, что такое произ­ведение, как Кутадгу билик Богра-хана, проникнутое духом ислама, могло быть усвоено уйгурами, остававши­мися буддистами и христианами и впоследствии оказав­шими влияние на монголов.

Из слов Махмуда Кашгарского не видно, знал ли он произведение Юсуфа Баласагунского, написанное всего за два года до того, как он приступил к своему собст­венному лингвистическому труду, в котором он, по его собственным словам, не имел предшественников. Покой­ный Мартин Хартманн видел разницу между Юсуфом Баласагунским и Махмудом Кашгарским в том, что первый примыкал к придворным кругам, второй — к тра­дициям народной поэзии. Едва ли это мнение справед­ливо. Мы видели, что среди стихов, приведенных Махму­дом Кашгарским, есть образцы придворной поэзии; с другой стороны, Юсуф Баласагунский пользовался для своих дидактических целей и народной мудростью. В Кутадгу билик есть отдельные места, в которых выра­жаются теми же словами те же мысли, как в образцах народной мудрости, приведенных в книге Махмуда Кашгарского. Каждому, читавшему Кутадгу билик, на­помнит об этом произведении приведенная у Махмуда Кашгарского пословица: «Высшая доблесть выражается в языке», т. е. в человеческой речи.

Что Кутадгу билик, несмотря на небольшое число известных до сих пор рукописей, пользовалась в свое время некоторой популярностью, видно из того, что в Сарайчике, близ устья Яика, был найден глиняный со­суд с надписью, содержавшей стихи из Кутадгу билик, Кроме того, в Турции было найдено и издано несколько более позднее произведение в том же роде, Хибат ал~ хака'ик, или 'Ибат ал-хака‘ик, Ахмеда б. Мухаммеда Югнеки, написанное на «кашгарском языке» для нако- го-то эмира Дад Испехсалар-бека и содержащее такие же сухие нравоучения и наставления, без какой-либо связи с событиями действительной жизни. Открытие этого произведения показало, что Кутадгу билик не стоит совершенно одиноко и что в турецкой литературе был «кашгарский период», имевший, по-видимому, очень мало влияния на ее последующую судьбу.

В это время следы прежней близости турок к китай­ской культуре сохранялись не только в ханском титуле. Сочинение Махмуда Кашгарского показало, что уже тогда существовало встречающееся при кара-китаях ки­тайское название должности таянгу, соответствовашей арабскому хаджиб, причем слово таянгу производилось из турецкого теенмек «доверять», «полагаться». Сохра­нялось также известное из орхонских надписей слово кунчуй в смысле «госпожа», причем слово хату тогда обозначало более высокое положение женщин, чем сло­во кунчуй.

Из многочисленных слов для обозначения предметов материальной культуры, приведенных у Махмуда Каш­гарского, обращает на себя внимание слово, обозначаю­щее ‘кусок шелка, который человек носил у себя за пазухой, чтобы очищать им свой нос’. Известно, что в древности и в средние века носовые платки не употре­блялись ни в античной Греции, ни в мусульманском мире; в Западной Европе они вошли в употребление только в XV в., после ознакомления европейцев с даль­невосточной культурой, где они, как в Китае, так и в Японии, употреблялись издавна; под влиянием Китая, мы встречаем их и в Монголии. Существование их у ту­рок в XI в., вероятно, также должно быть признано од­ним из остатков влияния дальневосточной культуры, впоследствии утраченных.

Академик Василий Владимирович Бартольд

Из сборника «Тюрки: Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии». - Алматы, 1993



[1] Несторианство — течение в христианстве, осн. в Византии кон- стантитинопольеким патриархом Несторием в 428—431, утверж­давшим, что Иисус Христос, будучи рожден человеком, лишь впо­следствии воспринял божеств, природу. Осуждено как ересь на Эфес­ском соборе 431 г. Пользовалось значит, влиянием до 13 в. в Иране, Ср. Азии и до Китая.

[2] Хутба — проповедь, которая произносится в мечети во время пятничного богослужения и некоторых праздников.

[3] Шииты — последователи шиизма. Шиизм — одно из двух нап­равлений в исламе. Второе — суннизм. Шииты не признают суннит­ских халифов, считая законными руководителями мусульман има­мов — потомков халифа Али и дочери пророка Мухаммеда Фатимы.

[4] Ханифиты (ханафиты)—последователи одной из суннитских религиозно-правовых школ-мазхабов, сложившейся в Ираке в VIII—IX вв. Ханифитский мазхаб отличается наибольшей гибкостью, позволяющей приспосабливаться к изменяющимся общественным от­ношениям, что способствовало его широкому распространению. Боль­шинство мусульман, прож. в республиках Ср. Азии и Казахстана, являются ханифитами.

[5] Шафииты — последователи одной из суннитских школ-мазха­бов, закрепляющей отдельные принципы и нормы прежде всего брачно-семейных и наследственных отношений.

[6] Сунниты —- последователи суннизма. Суннизм — основное нап­равление в исламе, считающееся «правоверным». Сунниты, в отли­чие от шиитов, признают сунну (в дополнение к Корану) обязатель­ным источником веры.

[7] Католикос — глава несторианской церкви.

[8] Ханака — странноприимный дом с мечетью и кельими, оби­тель дервишей.

Читайте также: