ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:


Самое читаемое:



» » Александров Петр Акимович (1836-1893)
Александров Петр Акимович (1836-1893)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 25-08-2014 21:33 |
  • Просмотров: 9144

Александров Петр АкимовичПожалуй, самым дерзким из корифеев российской присяжной адво­катуры, ее «наиболее сильным политическим оратором»[1] и первым бой­цом был Петр Акимович[2] Александров. Карьера его необычна: став уже в 37 лет товарищем обер-прокурора уголовного кассационного департа­мента Сената, он через два года вдруг (в знак протеста против гонений «сверху» на печать) демонстративно уволился в отставку и вступил в кор­порацию присяжных поверенных. Известный и многообещающий про­курор стал безвестным и, казалось, малозначащим адвокатом. Однако первое же выступление Александрова как адвоката на политическом процессе (по делу «193-х») принесло ему общероссийскую славу, а сле­дующее (в защиту Веры Засулич) — сделало его всемирно знаменитым...

Родился Петр Акимович в 1836 г. в Орловской губернии. Сведений о начале его жизни сохранилось немного[3]. Неизвестна пока даже точ­ная дата его рождения. Месяц и число не указываются вовсе, а год иног­да называют 1838[4], хотя в некрологах Александрова значится только 1836 год[5].

Отец Александрова был приходским священником, мать — тоже из духовенства. Естественно, они направили сына учиться в Орловскую семинарию. Но «семинарская школа с ее обезличивающим режимом, с ее чрезмерно суровыми требованиями, с грозными мерами наказа­ния»[6] вызывала у юного Александрова отторжение. К тому же он в детские годы не раз был «свидетелем поругания человеческого досто­инства его отца, покорно сносившего все оскорбления, которые сыпа­лись на его голову»[7] от власть имущих. Еще не окончив семинарию, мальчик загорелся идеей стать юристом, чтобы защищать права сла­бых и карать тех, кто чинит бесправие. Родители его поняли. С их бла­гословения в августе 1855 г. он поступил на юридический факультет Петербургского университета.

В университетские годы характер Петра Акимовича сформировался окончательно. «Поначалу студенты с недоверием относились к Алексан­дрову («попович»!), но хорошая учеба, трудолюбие, большие знания, бес­корыстие, скромность и уважение к товарищам помогли ему завоевать прочный авторитет и у студентов, и у преподавателей»[8]. Очень импони­ровала студентам, а еще более преподавателям его тяга к знаниям. Он слушал лекции профессоров не только на «своем», юридическом, но и на историческом факультетах. Наибольший интерес вызывали у него лек­ции Н.И. Костомарова по русской истории и, особенно, молодого про­фессора В.Д. Спасовича по уголовному праву. Именно под влиянием Спасовича Александров избрал — раз и навсегда — своей специаль­ностью уголовное право.

Поскольку родители Александрова были в материальном положении стеснены, Петр Акимович, чтобы не быть им в тягость и обрести само­му финансовую независимость, начал, будучи еще студентом 2-го курса, заниматься репетиторством: каждый год он готовил либо к окончанию гимназии, либо к поступлению в университет двух-трех человек из со­стоятельных, купеческих или чиновничьих семей. Кроме материально­го прибытка эти занятия доставляли ему возможность проверять, при­лагать к делу полученные в университете теоретические знания.

Окончив университет летом 1860 г., Александров как один из лучших выпускников-юристов сразу же получил ответственное и престижное назначение. «В приказе по Министерству юстиции от 15 сентября ска­зано, что с разрешения петербургского военного генерал-губернатора он допущен к исполнению должности судебного следователя 2-го участка Царскосельскою уезда. Такое разрешение требовалось при назначении на любые должности в районе резиденции царей»[9].

Далее служебная карьера Петра Акимовича складывалась как нельзя лучше. В 1866 г. он был назначен товарищем прокурора Петер­бургского окружного суда, а через шесть месяцев получил назначение на самостоятельную работу — прокурором Псковского окружного суда. Там он громко заявил о себе экстравагантным поступком. Во­енный суд должен был рассматривать во Пскове уголовное дело како­го-то солдата, который не имел возможности пригласить защитника. «Петр Акимович не задумался снять прокурорский мундир, надел фрак и отправился в военный суд защищать подсудимого. Возможные последствия такого рискованного поступка нисколько не смущали его. Он исполнил свою задачу блистательно перед удивленными судьями (солдат был оправдан. — Н. Т.). Донесли министру юстиции графу Палену об этом необычайном эпизоде. Ждали тяжкой кары для мо­лодого судебного деятеля. Но граф Пален не только не наказал своего подчиненного за благородный и великодушный порыв, но отнесся к нему милостиво»[10].

Вскоре после этого случая, к концу 1870 г., — надо полагать, не без содействия графа К.И. Палена, — Александров был вновь переведен в столицу на должность товарища прокурора Петербургской судебной палаты. В этой должности ему довелось выступить обвинителем (против будущих коллег по адвокатуре — ВД. Спасовича, Д.В. Стасова, В.Н. Ге­рарда, Е.И. Утина и др.) на первом и единственном в России подлинно гласном, публичном и с точки зрения Судебных уставов 1864 г. безуп­речном политическом процессе по делу нечаевцев 1 июля — 11 сентяб­ря 1871 г.

Собственно, главным обвинителем по делу нечаевцев значился про­курор Петербургской судебной палаты В.А. Половцов[11] — «настоящий прокурор судебной палаты в том смысле, в каком это звание понима­ли составители Судебных уставов»[12]. Александров был его помощником. Он курировал обвинение лишь по одной (4-й) из 12 групп обвиняемых. Действовал он в унисон с Половцовым. Сказанное А.Ф. Кони о Полов­цове («Огромный труд обвинения по нечаевскому делу в 1871 году был совершен им с тем спокойным достоинством, которое вызывалось ис­тинными интересами правосудия и создало уважение к обвинителю даже в среде его противников»[13]) — все это можно вполне отнести и кАлександрову. И тот и другой обвиняли сообразно с фактами, без при­страстия и озлобления, и предлагали умеренные наказания.

Немудрено, что такое поведение обоих прокуроров, приведшее, кстати сказать, с учетом блестящих выступлений защиты, к довольно умеренным приговорам (из 79 подсудимых 42 были оправданы!), на­влекло и на Половцова, и на Александрова гнев «верхов». Осведомлен­ные лица уверяли, что министр юстиции К.И. Пален буквально плачет от досады на миндальничанье председателя суда А.С. Любимого и обо­их обвинителей по делу нечаевцев и что он увольняется[14]. «Как бы то ни было, а юстиция наша в опале»[15], — записывал в дневнике А.В. Никитен­ко. В результате Половцов вынужден был вскоре после суда над неча- евцами уйти из прокуратуры[16]. Но Александрову в тот раз фортуна не изменила.

Более того, избежав опалы после нечаевского дела, когда «верхи» удовольствовались гонением на одного Половцова как «главного» про­курора, Александров уже в середине 1874 г. был назначен товарищем обер-прокурора кассационного департамента Сената. «Блестящее, пол­ное головокружительных надежд будущее рисовалось перед ним»[17], — так прокомментировал это назначение Л.Д. Ляховецкий. Однако имен­но здесь, на достигнутом к 38 годам пике его прокурорского восхож­дения, Александров неожиданно уволился из прокуратуры и вступил в адвокатуру, «по его же собственному любимому выражению, «стал вольным» (так любят говорить о себе отбывшие солдатчину)»[18].

Так круто и, поначалу казалось, безрассудно повернул Александров свою карьеру юриста по причинам более психологическим, нежели де­ловым. Решающим образом здесь сказалась независимость его характе­ра. Он не только «не способен был прислуживаться и низкоугодничать»[19]. Ему претила любая форма давления с чьей бы то ни было стороны на его служебный долг и жизненную позицию. Так, в конце 1875 г. он выступил в Сенате с заключением по делу журналистов А.С. Суворина и Э.К. Ват­сона, необоснованно обвиненных в клевете на страницах печатных изда­ний. Слово, сказанное тогда Александровым в защиту прессы, вызвало негативную реакцию со стороны высших сановников. «Имя Петра Аки­мовича, занесенное до произнесения этой речи в Сенате в наградной список, было вычеркнуто, — читаем у Л.Д. Ляховецкого. — Александров, никогда не заботившийся о чинах или орденах, увидел в лишении его, в данном случае, награды акт посягательства на его совесть и вышел в от­ставку»[20].

Прошение об отставки на имя императора Петр Акимович облек в нейтральную форму: «Желая, по домашним обстоятельствам, оста­вить службу Вашего Императорского Величества, всеподданнейше про­шу, дабы повелено было уволить меня от занимаемой мною должности и службы...»[21] Недоброжелатели Александрова из высших сфер только этого и добивались. 16 января 1876 г., без промедлений, он был уволен и с должности, и с казенной службы, а 5 февраля того года так же лег­ко и быстро принят в корпорацию присяжных поверенных[22].

Вероятно, лишь очень немногие из тех, кто следил за прокурорской карьерой Александрова, могли тогда понять его добровольное обраще­ние из гранда прокуратуры в новичка-адвоката. Большинству такой поворот в его жизни казался по меньшей мере странным и, главное, бесперспективным, тем более что в первое время Петр Акимович как адвокат оставался не у дел и вновь испытывал давно забытые им ма­териальные затруднения. Он мог тогда потерять уверенность в своем новом поприще. Но не потерял! — и судьба с лихвой возблагодарила его за это. С осени 1877 г. в России прошли, один за другим, два поли­тических процесса, каждый из которых приобрел мировую извест­ность, — по делам «193-х» и Веры Засулич. На каждом из них и вы­ступил в качестве защитника начинающий адвокат Александров — выступил так, что всем стало ясно: «боевой и ораторской мощи у вновь прибывшего было впору не только на «всероссийского», но и на «всемирного» адвоката»[23].

Такого политического процесса, как по делу «193-х» (ОППС, 18 ок­тября 1877 — 23 января 1878 г.), — ни по масштабам дела (о «хожде­нии в народ» 37 губерний Российской империи), ни по количеству аре­стованных (до 8 тыс.3), ни по числу отданных под суд (197 человек[24]), — в России ни раньше, ни позже никогда не было[25]. Как никогда, много­людным и блистательным был на этом процессе и состав защиты. Здесьвыступали лучшие силы российской адвокатуры: В.Д Спасович, ДВ. Ста­сов, В.Н. Герард, Е.И. Утин, АЛ. Пассовер, Г.В. Бардовский, П.А. Потехин, А.А. Боровиковский, Е.И. Кедрин и др., всего — 35 (новичков было толь­ко двое — юный, 26-летний Н.П. Карабчевский и 40-летний «перебеж­чик» из прокурорских «верхов» П.А. Александров). Многие из них защищали по 5—10 и более человек. Александров имел двоих подза­щитных — Е.Е. Емельянова и М.Ф. Спесивцева[26].

Защита на этом процессе действовала с исключительной смелос­тью, без оглядки на верховную власть и «разнесла <...>, кирпич за кир­пичом, все строение обвинительного акта»[27]. Дело в том, что акт был построен на доносах, измышлениях и подлогах с целью представить мирных пропагандистов кровожадными злодеями, вознамерившими­ся не только «ниспровергнуть существующее государственное устрой­ство», но и «перерезать всех чиновников и зажиточных людей»[28].

Александров все время процесса был в числе самых активных за­щитников. На заседании 25 октября он заявил от имени всей защиты протест против разделения подсудимых (обвинявшихся, кстати, в со­здании единого «преступного сообщества») на 17 групп для раздельно­го разбирательства дела. Петр Акимович указал на «незаконность [та­кого разделения] как по существу, так и по форме», ибо оно «поставило защитников в крайне затруднительное положение, донельзя сузив их роль»[29].

В дальнейшем, по ходу процесса, Александров то и дело пикировал­ся с прокурором В.А. Желеховским, причем его находчивость (как и смелость) «казалась необычайной»[30]. Здесь Петру Акимовичу помогало его редкое качество, о котором С.А. Андреевский вспоминал так: «Бу­дучи вышколен на службе юристов, он всегда умел сделать себя неуяз­вимым с формальной стороны, на какую бы боевую позицию ни отва­живался, и поэтому самые рискованные выходки в судебных прениях удавались ему вполне, без малейших остановок или придирок»[31]. Но в конце своей защитительной речи на процессе «193-х» 3 января 1878 г. Александров, казалось, переступил все мыслимые пределы риска, за­явив по адресу устроителей процесса: «Вспомнит их история русской мысли и свободы и в назидание потомству почтит бессмертием, при­гвоздив имена их к позорному столбу!»[32]

Один из осужденных по делу «193-х» С.Л. Чудновский вспоминал, что это заявление Александрова «с быстротою молнии разнеслось по всей России»[33]. Самому же Александрову оно чуть не стоило ссылки. Если верить петербургскому обер-полицмейстеру А.И. Дворжицкому, Петр Акимович «при выходе из зала суда» 3 января обратился к нему «со следующей фразой: «Полковник, я уверен, что за сегодняшнюю речь буду сегодня же выслан из Петербурга»[34]. Однако власти предпоч­ли пока адвокатов не репрессировать, хотя Дворжицкий и жалел, что за такую, «до крайности возмутительную», речь Петра Акимовича не упекли в ссылку[35].

Народники, судившиеся по делу «193-х», навсегда запомнили «бле­стящие громовые речи, которые произнесли Александров, Бардовский, Герард и другие»[36]. В том, что ОППС после 3,5 лет жесткого предвари­тельного следствия (за время которого власти насчитали среди обви­няемых 93 случая самоубийств, умопомешательства и смерти[37]) и трех месяцев пристрастного судилища вынуждено было оправдать 90 из 190 подсудимых[38], — очень большая заслуга адвокатов. Когда же Алек­сандр II, не довольствуясь осуждением на каторгу (от 3,5 до 10 лет) ЗА СЛОВО, устное и печатное, 28 человек, отправил в административ­ную ссылку еще 80 из 90 оправданных судом[39], это лишь усугубило кон­фликт между властью и радикальной оппозицией: народники стали пе­реходить от пропаганды к террору.

На следующий день после оглашения приговора по делу «193-х»,

24   января 1878 г., произошло событие, возымевшее международный резонанс и приведшее вскоре к настоящему взлету адвокатской карь­еры Александрова. В тот день 28-летняя народница, примыкавшая к обществу «Земля и воля», Вера Ивановна Засулич проникла в прием­ную к могущественному петербургскому градоначальнику Ф.Ф. Трепову[40] под видом просительницы и в тот миг, когда Трепов, подойдя к ней, осведомился, о чем она просит, Засулич вслед за прошением вы­хватила из-под тальмы револьвер и выстрелом в упор тяжело ранила градоначальника[41]. Этот ее выстрел был актом возмездия Трепову за надругательство над политическим узником (13 июля 1877 г. по рас­поряжению Трепова в Доме предварительного заключения был высе­чен розгами студент, сын священника А.С. Емельянов[42], который всего лишь не снял шапку перед градоначальником).

Расчет властей на процессе Засулич, схваченной в момент преступ­ления, был тот же, что и за пять лет перед тем в деле С.Г. Нечаева[43]: гласно осудить не только и не столько самого обвиняемого, сколько (в его лице) — злодейство революционных умыслов и поступков. Как в том, так и в этом случае предполагалось заклеймить крамолу жупелом уголовщины. «Всякий намек на политический характер из дела Засу­лич устранялся avecunepartipris[44]и с настойчивостью, просто стран­ною со стороны министерства, которое еще недавно раздувало поли­тические дела по ничтожнейшим поводам»[45], — удивлялся А.Ф. Кони. На деле в этой настойчивости Министерства юстиции больше было естественного, чем странного. Едва ли власти надеялись убедить кого- либо в том, что выстрел Засулич в Трепова (как и убийство Нечаевым Иванова) — преступление чисто уголовное. Для них важно было вы­ставить уголовщину именно как клеймо, отличающее и, конечно, по­рочащее крамолу. Ради этого они и предали дело Засулич (как в свое время дело Нечаева) в суд присяжных, учитывая, что уголовные пре­ступления «возбуждают такое отвращение» в обществе, какого преступления государственные «по особому свойству своему»[46] возбудить не могут.

Правда, попытка скомпрометировать «крамольников» на уголов­ном деле Нечаева и нечаевцев не удалась. Но теперь ситуация изме­нилась и, как могло показаться, — в пользу правительства. Во-первых, народническое движение входило в новый фазис: пропаганда уступа­ла место террору, а террор легче было осудить перед обществом, чем пропаганду. Далее, если Нечаев убивал себе ровню, то Засулич стреля­ла в должностное и притом высокопоставленное лицо при исполне­нии им служебных обязанностей, что по закону усугубляло и преступ­ление, и наказание. Наконец, в деле Засулич суду противостояла не компания злодеев, сплоченная единством воли, как на процессе неча­евцев, и не сильная личность революционного вожака, как в деле Не­чаева, а всего лишь женщина, уже привлекавшаяся к делу нечаевцев и, на взгляд всеведущего III отделения, ничем не примечательная[47].

Уверенность судебных «верхов» и лично министра юстиции графа К.И. Палена в том, что присяжные обвинят террористку, была полная. Даже отказ председателя суда А.Ф. Кони поручиться перед министром еще до начала процесса за обвинительный приговор (как того потре­бовал Пален) не поколебала этой уверенности[48].

Процесс Веры Засулич занял всего один день — 31 марта 1878 г. Он слушался в Петербургском окружном суде при большом стечении «бла­городной» публики[49], среди которой были государственный канцлер светлейший князь А.М. Горчаков, военный министр Д.А. Милютин, госу­дарственный контролер Д.М. Сольский, начальник Главного артилле­рийского управления генерал-адъютант граф А.А. Баранцов,'сенаторы, члены Государственного совета, а также Ф.М. Достоевский, Б.Н. Чичерин, авторитетный публицист Г.К. Градовский, товарищ прокурора Петер­бургского окружного суда А.И. Чайковский (брат Петра Ильича) и др.[50]

А.Ф. Кони вел процесс беспристрастно, при неукоснительном со­блюдении законности, гласности и состязательности сторон. В напут­ствии присяжным он не стеснялся ставить вопросы, огорчительные для обвинения, — например: «Из каких побуждений сделано то, что при­вело подсудимую пред вас?»[51] Прокурор К.И. Кессель — «угрюмый че­ловек» с «болезненным самолюбием», но слабым характером, по про­звищу Кисель, — произнес грозную обвинительную речь, сделав упор на «самоуправство» Засулич и «безнравственность» ее преступления. Его обращение к присяжным в концовке речи было полно экспрессии: «Она считала возможным постановить смертный приговор, который она же и привела в исполнение, к счастью не удавшееся. <...> Я ни од­ной минуты не думаю, чтобы вы могли признать, что подобного рода средства не преступны»[52]. Но эффект обвинительной речи был всецело нейтрализован подсудимой и ее защитником.

Да, сама Засулич, хотя и ждала, по ее собственному признанию, что ее «повесят после комедии суда»[53], держалась на суде с таким достоин­ством, объяснила свое преступление с такой откровенностью («Страш­но поднять руку на человека, но я должна была это сделать»[54]), что могла заставить присяжных, хотя бы отчасти, усомниться в ее преступности и безнравственности. Но главное сделал ее адвокат.

О том, кто и как пригласил П.А. Александрова защищать Веру За­сулич, есть разные версии. По одной из них, кандидатуру Александро­ва предложила Засулич при встрече с ней в Доме предварительного заключения осужденная по делу «193-х» Е.К. Брешко-Брешковская[55]; по другой (весьма сомнительной) версии, Александров — этакий «лов­кий сутяга» — в поисках «славы и материальной выгоды»[56] сам напро­сился в защитники к Засулич.

Как бы то ни было, защищал Петр Акимович Веру Ивановну иде­ально. Он начал с того, что отвел из состава присяжных заседателей

11    особенно верноподданных, нацеливаясь при этом на купцов и крупных чиновников (в числе 11 оказались 9 купцов 2-й гильдии, один действительный статский и один просто статский советники). Остав­шиеся 13 заседателей представляли интеллигентские и среднечиновные круги, оппозиционно настроенные против всякого произвола. По этому поводу К.П. Победоносцев кипятился в письме к наследнику престола (будущему Александру III), что прокурор «мог бы отвесть всех тех чиновников, которых оставил защитник, и мог бы оставить всех тех купцов, которых защитник отвел», а тогда «и приговор при­сяжных мог быть совсем другой»[57].

Как защитник Александров все предусмотрел, обо всем позаботил­ся, не исключая и внешнего вида своей подзащитной, ее манер и при­вычек. Перед открытием суда он пришел к Засулич в тюремную ка­меру с картонкой в руках и в ответ на ее недоуменной взгляд виновато сказал: «Извините, Вера Ивановна, это я вам мантильку принес», а потом все с той же виноватой настойчивостью предложил: «Наш на­род полон предрассудков. Например, принято считать, что кто ногти грызет, тот злой человек, а у вас есть эта привычка. Пожалуйста, воз­держитесь на суде, не грызите ногтей»... Наступил день суда. Как толь­ко ввели подсудимую, Александров с укором спросил ее: «Вера Ива­новна, а где же мантилья?» «Мне стало так жалко его, — вспоминала позднее Засулич, — что, желая его утешить, я невольно воскликнула: «Зато ногтей грызть не буду!»[58]

Всю защиту Александров вел с ударением именно на политическом смысле выстрела Засулич. «В первый раз, — говорил он, — является здесь женщина, для которой в преступлении не было личных интере­сов, личной мести, женщина, которая со своим преступлением связала борьбу за идею». При этом Александров очень уважительно квалифи­цировал «государственное преступление» как таковое (в противопо­ложность уголовному): «То, что вчера считалось государственным преступлением, сегодня или завтра становится высокочтимым подви­гом гражданской доблести. Государственное преступление не редко — <...> проповедь того, что еще недостаточно созрело и для чего еще не наступило время»[59].

Петр Акимович сосредоточивал внимание присяжных не на выстре­ле Засулич 24 января 1878 г., а на сечении Боголюбова 13 июля 1877 г. как на причине, следствием которой стал выстрел. «Если ограничиться одним только событием 24 января, — внушал он присяжным, — тогда почти и рассуждать не придется. Кто станет отрицать то, что самоуправ­ное убийство есть преступление? Кто будет отрицать то, что утверждает подсудимая, что тяжело поднимать руку для самоуправной расправы? Все это истины, против которых нельзя спорить. Но дело в том, что со­бытие 24 января не может быть рассматриваемо отдельно от другого случая: оно так связуется, так переплетается с фактом, совершившимся 13 июля, что смысл покушения Засулич на жизнь генерал-адъютанта Трепова можно уяснить, только сопоставляя это покушение с теми мо­тивами, начало которых положено было происшествием в Доме пред­варительного заключения». Александров ставил в вину Трепову «стон удушенного, униженного, поруганного, раздавленного человеческого достоинства» и вообще, как досадовали два крупных царских сановни­ка, занимавшие в разное время пост Государственного секретаря, «вел дело не о Засулич, а о Трепове»\ давая понять присяжным, что обвине­ние Засулич будет означать оправдание Трепова, оно повлечет за собою повторение актов произвола, подобных глумлению над Боголюбовым, и что любой из присяжных может стать жертвой такого произвола.

С убийственным сарказмом (и смелостью) говорил Александров о тех «жадною толпою стоящих у трона», кто отстаивал, подобно князю Мещерскому, национальную потребность в розгах[60]: «Им казалось вдруг как-то неудобным и опасным оставить без розог Россию, которая так долго вела свою историю рядом с розгой, — Россию, которая, по их глу­бокому убеждению, сложилась в обширную державу и достигла своего величия едва ли не благодаря розгам. Как, им казалось, вдруг остаться без этого цемента, связующего общественные устои?»

Психологически очень тонко Александров подводил как присяж­ных, так и публику и все русское общество, внимательно следившее за процессом, к выводу о нравственной (не юридической) законности вы­стрела Засулич. «Что был для нее Боголюбов? — спрашивал он. — Он не был для нее родственником, другом, он не был даже ее знакомым, она никогда не видела и не знала его. Но разве для того, чтобы возмутиться видом нравственно раздавленного человека, чтобы прийти в негодова­ние от позорного глумления над беззащитным, нужно быть сестрой, женой, любовницей?» Затронув чувства, Александров воздействовал и на разум слушателей, психологическое он не забывал сочетать с по­литическим: «Когда я свершу преступление, думала Засулич, тогда за­молкнувший вопрос о наказании Боголюбова восстанет; мое преступ­ление вызовет гласный процесс, и Россия в лице своих представителей(т. е. присяжных, которым могло только польстить возведение их в ранг «представителей России»! — Н. Т.) будет поставлена в необходимость произнести приговор не обо мне одной, а произнести его по важно­сти случая в виду Европы, той Европы, которая до сих пор любит назы­вать нас варварским государством, где атрибутом правительства служит кнут».

Заключительные слова речи Александрова были эффектны и преис­полнены глубокого политического смысла: «Да, она может выйти отсю­да осужденной, но она не выйдет опозоренною, и остается пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступле­ния, порождающие подобных преступников».

В эту речь Петр Акимович Александров вложил всю силу своего та­ланта. Близко знавший его Д.М. Герценштейн вспоминал, что он «на этот раз просто превзошел самого себя... Длинный, тощий и гибкий, он изви­вался и нещадно жалил и изливал свой яд на систему и на представите­лей насилия и самовластья. Он беспощадно гнал всю систему и всех, кто ее поддерживал, сквозь строй своей сатиры и нещадно хлестал ее, об­наженную, бичами своего пламенного негодования и режущего остро­умия. Он не защищал Засулич, он обвинял весь строй — таково было впечатление и в этом была его сила и залог его победы»[61]. «Весь зал, как за­гипнотизированный, смотрел ему в глаза и жил его мыслями и его чув­ствами»[62], — вспоминал об Александрове другой очевидец С.С. Голоушев (Сергей Глаголь).

Петр Акимович закончил речь, сорвав, как говорят в таких случаях, аплодисменты публики. Засулич от последнего слова отказалась. Пред­седательствующий А.Ф. Кони выступил с напутствием присяжным, и те удалились в совещательную комнату. Когда, после короткого (не более десяти минут) совещания, они вернулись в зал суда и старшина при­сяжных столоначальник Министерства финансов А.И. Лохов ответил на все три вопроса обвинительного акта: «Нет, не виновна!», в зале нача­лось столпотворение. «Крики несдержанной радости, истерические ры­дания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: «Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка!» — все слилось в один треск, и стон, и вопль. Многие крестились; в верхнем, более демократическом отделении для публики, обнимались; даже в местах за судьями[63] усерднейшим образомхлопали»[64]. Очевидцы заметили, что аплодировал оправдательному при­говору даже князь А.М. Горчаков[65].

До чего же дилетантски-вздорными выглядят сегодня потуги теат­рального режиссера Марка Захарова и юриста, адвоката (!) Анатолия Кучерены заклеймить оправдание Веры Засулич судом присяжных как «вопиющий подрыв законности», «индульгенцию террористам» и свидетельство недоразвитости российского общества в смысле циви­лизации[66]. Полагаю, что люди из «благородной» публики, заполнившие в 1878 г. зал суда на процессе Веры Засулич, — в частности, Александр Михайлович Горчаков и Федор Михайлович Достоевский[67] — судили об оправдательном приговоре более цивилизованно, чем режиссер и юрист наших дней.

П.А. Александров по праву разделил с Верой Засулич ее триумф. По воспоминаниям очевидцев, дамы из публики целовали ему руки, а ког­да он вышел из здания суда, толпа, собравшаяся на улице, устроила ему овацию: Александрова «качали и носили на руках»[68]. Речь его обо­шла не только российскую, но и мировую прессу. Французский жур­налист Э. Лавинь писал о нем: «Безвестный адвокат оказался самым красноречивым из людей. Этот русский говорит слогом Шекспира»[69]. Отныне и надолго речь Александрова по делу Веры Засулич стала са­мой популярной из защитительных речей на политических процессах в России, и только в 1904 г. такой же резонанс вызвала речь Н.П. Ка­рабчевского в защиту Егора Созонова.

«Король» российской адвокатуры В.Д. Спасович спустя месяц после суда над Засулич с гордостью говорил о себе и своих коллегах, правда в связи с процессом «193-х»: «Мы имели свою Плевну и Шипку <...>, сво­их Радецких и Скобелевых»[70]. Таким «Скобелевым адвокатской корпо­рации» более чем кто-либо зарекомендовал себя выступлениями на процессах и «193-х», и, главным образом, по делу Засулич Петр Акимо­вич Александров.

Защитительная речь Александрова и оправдательный приговор по делу Засулич вызвали восторженную реакцию в разных (большей частью радикально настроенных) слоях русского общества[71] и среди простого люда[72], но крайне озлобили карателей и охранителей. В.П. Мещерский и М.Н. Катков клеймили оправдание Засулич как «апофеоз политическо­го убийства» и «наглое торжество крамолы»[73], а К.Н. Леонтьев наставлял царских юристов, что следовало без суда «жестоко наказать ее (Засулич. — И. Т.) телесно»[74]. Карательные «верхи» восприняли неожиданное и до­садное для них оправдание террористки тем болезненнее, что о нем одобрительно судила-рядила общественность всей Европы[75]. «В течение 48 часов, — констатировал французский ежемесячник «RevuedesdeuxMondes», — Европа забыла о войне и мире, о Бисмарке, Биконсфилде и Горчакове, чтобы заняться только Верой Засулич и ее удивительным про­цессом»[76].

Расстроенный министр юстиции граф К.И. Пален отчитывал А.Ф. Кони за «потачки этому негодяю Александрову»[77], а император Александр II пригрозил, что уволит самого Палена «за небрежное ве­дение дела Засулич»[78], и сделал это, не без колебаний, 30 мая 1878 г. Кони надолго оказался в опале, но Александрова и на этот раз судьба хранила: он лишь усугубил ту антипатию, которую навлек на себя в «верхах» после своего выступления на процессе «193-х». Это не поме­шало ему и после 1878 г. выступать защитником как на уголовных, так и на политических процессах уже с репутацией адвоката всероссий­ской и даже мировой известности.

Так, 5—12 марта 1879 г. он выступил в Кутаисском окружном суде по делу об убийстве крестьянской девочки Сарры Модебадзе. Это, ка­залось бы, чисто уголовное дело имело и политический оттенок, по­скольку убийство было квалифицировано как ритуальное, и судебные власти обвинили в нем четырех грузинских евреев. Александров, один, защищал всех обвиняемых.

Петр Акимович сразу понял, сколь значимо это дело как возмож­ный прецедент на будущее. Подчеркнув, что «настоящий процесс же­лает знать вся Россия», он заявил о своей решимости «исполнить свой долг — не только как защитника, но и как гражданина». Разбирая, что называется, по косточкам пункт за пунктом обвинительного акта, он вскрыл перед коронными судьями вопиющую несостоятельность «улик» и «фактов», подобранных обвинением: «Наряду с самым наглым лжесвидетельством вы встретились с крайним тупоумием, печальной умственной слепотой, первобытной простотою знаний и суждений по самым обыкновенным предметам. В вопросах, где время и простран­ство значили все, вы слушали людей, измеряющих и время и простран­ство способами дикарей. Где были дороги минуты и вершки, вам отве­чали: «скоро», «не скоро», «далеко», «близко», «не знаю — не мерил», «пока дойдешь, так устанешь», «утром», «около вечера», «в обед». Алек­сандров разбивал надуманное обвинение логично по существу и ядови­то-саркастически по форме. В ответ на представленный обвинением с подачи одного из свидетелей «факт», будто подсудилше, похитив Сарру, везли убивать ее в сумке, и оттуда «исходили звуки», Петр Акимович сослался на другого свидетеля, по разумению которого «кричал не ре­бенок, а козел». «Молодое животное, — ехидничал Александров, — в полной неизвестности за предстоящую ему будущность, в тоске, может быть, о покинутых полях своей родины, стесненное в своих движени­ях, предпочитавшее побегать, пощипать траву, выражало свое огорче­ние непривычным для него положением пассажира в жалобных кри­ках, пискливом блеянии и тому подобных звуках».

После того как выяснилось, что на теле Сарры Модебадзе нет ран и кровью ее в ритуальных целях никто не пользовался, Александров срав­нил положение, в котором оказался Кутаисский окружной суд, с поло­жением одного из старых судов. Тот суд судил ведьму, но никак не мог разобраться с доказательствами, пока какой-то старик не подсказал су­дьям, что есть несомненное доказательство: у ведьмы должен бытьхвост. «В данном случае хвоста не оказалось, и обвинение было разру­шено». Здесь председатель суда даже остановил защитника, требуя «не злоупотреблять юмором».

Опровергнув обвинение и ударив тем самым по репутации царской магистратуры и власти вообще, Александров в заключение своей защи­тительной речи предостерег юристов от повторения «таких печальных дел»: «Увидит русское общественное мнение, к каким последствиям приводит легкомысленное отношение к басням, питающим племен­ную рознь. <„> Скажет настоящее дело свое поучительное слово и на­шим политическим деятелям, держащим в своей власти нашу честь и свободу. Оно скажет русским следователям, что надо не увлекаться су­еверием, а господствовать над ним, не поддаваться лжесвидетельству и ложному оговору, а критически относиться к фактам. <...> И да будет настоящее дело последним делом такого свойства в летописях русско­го суда!»

Этот призыв адвоката-гуманиста, к сожалению, не был услышан. Правда, все четверо обвиняемых по делу Модебадзе были признаны невиновными. Но за тем делом последовали такого же свойства дела мултанских удмуртов 1894—1896 гг. и еврея М.Т. Бейлиса в 1913 г.

В 1880-е годы Александров успел выступить защитником еще на трех политических процессах, два из которых («20-ти» и «17-ти») зна­чились среди самых выдающихся для того времени. На процессе 20 на­родовольцев (11 членов и 9 агентов Исполнительного комитета пар­тии) — самом представительном из всех, более 80, народовольческих процессов — он защищал агента И К И.П. Емельянова[79]. Защитительная речь Александрова на этом процессе (кстати, самая продолжительная из речей защиты — 1 час 31 мин[80]) была выделена нелегальной прессой, наряду с речами В.Д. Спасовича и В.Н. Герарда, как «превосходящая смелостью говоренные на предшествовавших процессах»[81]. Текст ее был размножен подпольно на гектографе, и один экземпляр сохранился в архиве царского Министерства юстиции[82].

Критически оценив противоборство «белого» и «красного» террора в стране, Александров усмотрел его первопричину в чрезмерности пра­вительственных репрессий. Он осудил привычку российских юристов выносить даже тягчайшие приговоры без необходимых улик. «Такое положение в делах обвиняемых по тяжкому политическому преступ­лению, — говорил он, — невольно заставляет вспомнить слова того исторического лица, которое, понимая дух своего времени, сказало: «Достаточно трех слов, чтоб человека повесить»[83]. Ваш приговор по на­стоящему делу должен показать, действительно ли мы живем в такое время, когда достаточно трех слов, чтобы человека повесить»[84]. По убеж­дению Александрова, нельзя считать сколько-нибудь серьезной уликой (как это делают царские судьи) чтение и передачу друг другу подполь­ной газеты «Народная воля»: «Кто же в это время не интересовался в Петербурге листками «Народной воли», кто не желал их читать не по сочувствию к тем идеям, которые в этих листках проводились, а из про­стого любопытства, из интереса к тому, что совершается внутри наше­го отечества? Я сам получал эти листки, неведомая рука присылала мне их по городской почте. Я никогда не был огорчен получением этих ли­стков и читал их с большим интересом. Да не только читал сам, но и давал читать другим»[85].

После такого заявления суд должен был либо посадить на скамью подсудимых корифея отечественной адвокатуры, что произвело бы скандальное впечатление на страну и Европу, либо отказаться от сво­его толкования такой улики, как чтение и передача из рук в руки (если при этом не доказан преступный умысел) нелегальных листков. Судьи предпочли второе.

Вообще, Александров на этом процессе (как, впрочем, и Спасович, и Герард), хотя и осуждал народовольческие теракты, уважительно го­ворил о нравственной чистоте подсудимых, вопреки попыткам обви­нения выставить их грязными злодеями. «Политические дела, — гордо заявил он, — не из таких, о которые мог бы замарать свои руки ад­вокат»[86].

Обвиняемые по делу «20-ти» тепло отзывались о своих адвокатах. «Как блестяще защищал Спасович Тригони, Александров — Емелья­нова и многие другие! — передавал А.Д. Михайлов товарищам на волю тотчас после объявления ему смертного приговора. — После их блес­тящих речей ничего не хотелось говорить»[87]. Стараниями прокурора Н.В. Муравьева (этого мастера «щипать людскую корпию»[88]) суд вынес по делу «20-ти» 10 смертных приговоров[89]. Однако мировая общест­венность и, в первую очередь, патриарх европейской литературы Вик­тор Гюго, «Призыв» которого был опубликован в газетах разных стран, позволил сохранить девять жизней осужденных на смерть. Александр III заменил казнь пожизненной каторгой всем смертни­кам, кроме Н.Е. Суханова (как офицера, изменившего присяге)[90]. В конечном счете подзащитный Александрова Иван Емельянов смог дожить до 1916 г.

3  декабря 1882 г. в Петропавловской крепости Александров высту­пил защитником на необычном процессе. Судились народовольцы Е.А. Дубровин, А.А. Филиппов и А.В. Иванов, а также 15 солдат — кара­ульных Алексеевского равелина за организацию сношений томивших­ся в крепости политических узников с волей. На докладной записке об этом деле Александр III начертал: «Более постыдного дела для военной команды и ее начальства, я думаю, не бывало до сих пор»[91]. Петербург­ский военно-окружной суд вел этот процесс, как отметила «Народная воля», «с могильной», чисто петропавловской безгласностью»[92]. Даже «Правительственный вестник» не обмолвился о нем ни одним словом. Как явствует из протокола суда, Александров защищал на этом процес­се солдата И.И. Штырлова[93], но о содержании его защитительной речи в протоколе — ни слова. Штырлов, как и все остальные солдаты, был приговорен к лишению всех прав состояния и к ссылке в Сибирь (а на­родовольцы — к разным срокам каторги)[94].

В последний раз на политическом процессе Александров выступил по делу «17-ти» народовольцев (ОППС, 28 марта — 5 апреля 1883 г.). Он защищал одного из главных обвиняемых — члена ИК «Народной воли», организатора ее «Красного Креста» Ю.Н. Богдановича. Петр Акимович, однако, не успел выступить с защитительной речью по за­нятости своей в другом деле, и его заменил на процессе «17-ти» моло­дой помощник присяжного поверенного Е.Ф. Королев. Тем не менее подсудимые по делу «17-ти» запомнили дерзкий выпад Александрова против скандально «прославившегося» еще на процессе «193-х» про­курора В.А. Желеховского, который был антипатичен не только «госу­дарственным преступникам» (А.Ф. Кони называл его «судебным наезд­ником» и «воплощенной желчью»[95]). Когда Желеховский в ответ на воп­рос председателя суда сказал, что не имеет ничего против отклонения заведомой лжи одного из свидетелей обвинения, Александров громко, хотя и будто бы в сторону, выругался: «Еще бы имел что-нибудь этот мерзавец!» «Нам казалось, — вспоминал один из «17-ти» А.В. Прибы- лев, — что суд и сам прокурор должны были слышать эту резкую реп­лику, но никто не поднял голоса по этому поводу, и все прошло благо­получно, отчасти позабавив нас»[96].

Так закончилась страда политических процессов в адвокатской де­ятельности Александрова. Правда, в 1884 г. он через посредников «вы­разил готовность быть защитником» народника, ставшего одним из первых русских марксистов Л.Г. Дейча, но посредники не успели пе­редать это Дейчу[97].

В последние десять лет жизни Александров — уже как общеприз­нанная знаменитость — выступал в уголовных процессах, но не часто. «Он всегда жалел, — вспоминал о нем Н.П. Карабчевский, — что «слиш­ком поздно избрал благородную профессию защитника» и «по пре­клонности возраста», с шутливой настойчивостью, нередко отказывался от предлагаемых ему защит, ибо здоровьем всегда был слаб, а «по само­му свойству своей нервно-отзывчивой натуры не мог ничему отдавать­ся вполовину»[98].

«Речей своих Петр Акимович заранее не писал. Они были у него в голове в строгой систематичности суждений»[99]. Это наблюдение детали­зирует Н.П. Карабчевский: уже в зале суда «на узких лоскутках бумаги, а иногда даже только на «манжетке» своей крахмальной сорочки он делал кое-какие каббалистические значки и отметки, понятные лишь ему одному. Самая же «подготовка» его к речи состояла лишь в том, что накануне, часа два-три он неустанно ходил из угла в угол по комнате с видом человека, совершенно поглощенного своими мыслями, пока, наконец, не произносил неожиданно: «Ну, шабаш, будет... Спать пора!» Это значило, что завтрашняя речь его «готова»[100].

По своей ораторской манере (да, собственно, и по складу своего ха­рактера) Александров был, прежде всего, бойцом. «Этот человек, — свидетельствовал А.Д. Ляховецкий, — соединил в себе колоссальный та­лант адвоката с неустрашимым мужеством воина, презиравшего опас­ности. Он держал свою голову гордо, он ставил свое призвание высоко, он боролся со злом бесстрашно»[101]. По «гражданскому мужеству» такой авторитет, как А.М. Унковский, ставил Александрова выше всех отече­ственных адвокатов[102]. Коллеги Александрова отмечали, что он соглашал­ся защищать только такие дела, которые не могли показаться ему заве­домо неправыми. Зато, уверовав в правоту взятого на себя дела, он буквально соединял собственное «я» с личностью своего подзащитного, даже «иначе и не говорил, как: «Мы обвиняемся», «Нас обвиняют», «Мы докажем, что мы не воры и не растратчики и подлогов не делали» и т. д.»[103] При этом иную защиту, особо важную или близкую его разуму и серд­цу, он вел как сражение, бился за победу, как воин. Однажды «он и за­кончил свою речь, обращаясь к присяжным заседателям, такими слова­ми: «С тылу, справа, слева — мы окружены. Один только передний фронт наш свободен... Мы к вам идем, вы нас не оттолкните!»[104]

При таком избытке эмоций Александров, ораторствуя, «почти не жестикулировал. Оружие, как и стройная худощавая фигура самого бойца, было не из громоздких Оно не пестрело кричащими орнамен­тами и не производило шумных, бесполезно бряцающих ударов. Ору­жие это почти исключительно было «режущим» и «колющим». При этом оно было дивно закалено и необычайно остро отточено!»[105].

Фирменным оружием Александрова был «необычайный по силе сарказм»: «острый и холодный, как бритва, но умевший бесподобно владеть сарказмом и убивать им противника»[106], Александров не знал себе равных из числа русских судебных ораторов в умении «пригвоз­дить» своего противника на том самом месте и в том именно положе­нии, в котором застигал его на «нехорошем деле»[107]. Он мог съязвить и по адресу незадачливого преступника: «Поймали на взломе амбара че­ловека с топором и ножом. Говорят, — разбойник. Нет, говорит, он, извините, — я только вооруженный вор»[108]. Мог Петр Акимович саркастически «восславить» и подтасованное обвинение: «Возликовали су­щие во гробах дьяки и подьячие старинных русских приказов — не пропал, дескать, наш дух в земле русской, несмотря на все судебные реформы!»[109] Впрочем, сарказм Александрова проявлялся не только в его судебных речах. Однажды пришел к нему за советом жуликоватый банкир и признался: «Я для снисхождения думаю прикинуться «бе- зулшым». — «Это совершенно излишне!» — отрезал Александров. «По­чему?» — «Да потому, что на суде выступит и без вас целая толпа бе­зумных, доверивших вам свои деньги»[110].

Удивительно, что такой голиаф адвокатуры, который, казалось, ни­кого и ничего не боялся, переживал, как мальчишка, в ожидании при­говора его подзащитным. «Когда присяжные заседатели удалялись на совещание, Александров убегал от публики в далекий, пустой угол су­дебного коридора и, заложив руки в карманы брюк, ходил, как маят­ник, в уединении, пока не раздавался звонок о состоявшемся пригово­ре»[111]. Вообще, «несмотря на всю его «знаменитость», — вспоминал об Александрове Н.П. Карабчевский, — я не знавал человека более доступ­ного, мягкого и обязательного в своих отношениях к адвокатской мо­лодежи. Многие из нас, гораздо более его молодые летами, неукосни­тельно числились его «приятелями»[112].

В отношениях с коллегами скромность сочеталась у Петра Акимо­вича с добрым юмором. «Он, например, уверял, что не любит брать уж очень больших гонораров, чтобы не слишком думать и заботиться о деле и о клиенте.

— Возьмешь много, — шутил он, — только и забота что о деле ду­маешь! А когда гонорар маленький, взял, истратил и забыл...

Уверяли, что это побуждало даже клиента предлагать ему возмож­но больший гонорар, дабы он «все время думал» только о его деле. Но это — шутка»[113]. Иные «шутки» Александрова становились популярны­ми афоризмами, как, например, эта: «Русский человек состоит из трех элементов — души, тела и паспорта!»[114]

По убеждениям Александров был левым, «розовым», как тогда го­ворили, либералом, принципиально отрицавшим всякий (сверху ли, снизу) экстремизм. Каких-либо связей с революционным подпольем он не имел. Встречающиеся в литературе сведения о том, что он ук­рывал в своей квартире революционеров-народников Д.А. Клеменца и Л.А. Тихомирова[115], ошибочны: там Петра Акимовича перепутали с зем­ским деятелем Владимиром Александровичем Александровым[116]. Но все противники самодержавия относились к П.А. Александрову с ува­жением и доверием. Зато III отделение зарегистрировало его в спис­ке «неблагонадежных»[117], следило за ним[118] и, должно быть, зло прислу­шивалось к тому, как он с присущей ему дерзостью провозглашал перед царским судом рискованные сентенции вроде следующей: «Ни одно правительство не может правильно управлять, не имея оппози­ции»[119]. Не зря консервативно ориентированный литератор П.К. Мар­тьянов обрисовал Александрова в своем словаре-альбоме с нескрыва­емой желчью:

Знаменитый адвокат,

Говорит красно и вольно,

За еврея, как в набат,

Может день и два подряд

Языком бить своевольно[120].

Последним выступлением Александрова в суде, его «лебединой песней» стала речь в защиту редактора газеты «Новости», либерально­го публициста и драматурга O.K. Нотовича, обвиненного в клевете на правление Петербургско-Тульского земельного банка. Дело слушалось в Петербургской судебной палате 10 февраля 1893 г. — за месяц до смерти Александрова. Уже неизлечимо больной, Петр Акимович вы­ступил здесь с прежней силой и страстью в защиту свободы прессы. Он, в особенности, подчеркнул, что нельзя требовать от любого изда­ния под угрозой суда «полной точности» в каждом слове. «Требовать этого — значит закрывать уста печати. Уважая такие неудобоиспол­нимые требования, суд, может быть, закроет тому или другому недо­бросовестному писателю рот, но с этим вместе наложит молчание на всю печать. Господа судьи! Не защита г. Нотовича ждет вашего приго­вора, — его ждут от вас интересы общества и печати»[121]. Суд оправдал Нотовича.

Петр Акимович Александров умер в Петербурге 11 марта 1893 г. — умер так же мужественно, как и жил, саркастически усмехнувшись над самим собой: за считаные часы до смерти, приближение которой он уже ощутил со всей непреложностью, «спросил себе газеты и желал не­пременно прочесть «сегодняшние», чтобы «не предстать недостаточно осведомленным»[122]. В тот же день он и «предстал».

К удивлению его друзей и коллег, выяснилось, что он «так и не ско­пил достаточно капитала и умер в славе, но в бедности, оставив семью почти без средств»[123]. А вот тот факт, что на похоронах Петра Акимови­ча, при стечении большого числа его сотоварищей по адвокатуре, не было лиц из «официального судебного мира»[124], едва ли кого мог удивить.

Пресса откликнулась на смерть Александрова прочувствованными некрологами. В них судебные речи покойного ставились в один ряд «с речами первоклассных европейских ораторов»[125], а сам Петр Акимович был восславлен «наряду с лучшими представителями французского типа адвокатуры, если не наиболее совершенного, то, без сомнения, наиболее блестящего и эффектного из всех других типов»[126].

Н.А. Троицкий

Из книги «Корифеи российской адвокатуры»



[1]  РГИА. Ф. 1093. On. 1. Д. 16. Л. 2 (воспоминания С.А. Андреевского).
[2]  В некоторых изданиях отчество Александрова пишется: Якимович.
[3]  Специальных исследований о П.А. Александрове нет. Ему посвящены лишь краткие (от 5 до 12 с.) характеристики в кн.: Аяховщкий Л.Д Характеристика известных русских судебных ораторов с приложением избранной речи каждого из них. СПб., 1897; Глин­ский Б. Б. Русское судебное красноречие. СПб., 1897; Тимофеев А. Г. Судебное красноречие в России. Критические очерки. СПб., 1900; Смолярчук В.И. Гиганты и чародеи слова. Русские судебные ораторы второй половины XIX — начала XX в. М., 1984.
[4]  См.: Аяховсцкий Л.Д Указ. соч. С. 5; Аарин AM.Государственные преступления. Россия. XIX век. Взгляд через столетие. Тула, 2000. С. 582.
[5]См.: Судебная газета. 1893. 14 марта. С. 12; Юридическая газета. 1893. 14 марта. С. 2.
[6]Аяховсцкий А.А- Указ. соч. С. 5.
[7]Там же.
[8]  Смолярчук В.И. Указ. соч. С. 23.
[9]  Там же. С. 24.
[10]       Аяховецкий Л.Д. Указ. соч. С. 6.
[11]Половцов Валериан Александрович (1834—1907) — родной брат Государствен­ного секретаря и председателя Русского исторического общества Александра Александро­вича Половцова (1832—1909).
[12]Кони А.Ф. Отцы и дети судебной реформы. М., 1914. С. 280.
[13]       Там же.
[14]       См.: Лесков Н.С. Собр. соч. М., 1958. Т. 10. С. 330.
[15]Никитенко Л.В. Дневник (1866—1877). М., 1956. Т. 3. С. 212.
[16]       См: Кони А.Ф. Указ. соч. С. 280.
[17]       Ляховецкий Л. А Указ. соч. С. 5.
[18]Карабчевский Н.П. Около правосудия. 2-е изд. СПб., 1908. С. 155.
[19]ЛяховецкийЛ. А Указ. соч. С. 6.
[20]       Аяховецкий Л.Д. Указ. соч. С. 6.
[21]Цит. по: Смолярчук В.И. Указ. соч. С. 26.
[22]       См.: Список присяжных поверенных при Санкт-Петербургской судебной палате и их помощников к 5 марта 1890 г. СПб., 1890. С. 14.
[23]Карабчевский И.П. Указ. соч. С. 155.
[24]Четверо подсудимых, включенных в обвинительный акт, умерли до начала суда.
[25]Подробно о процессе «193-х» см.: Троицкий И.А. Политические процессы в России 1871 — 1887 гг. Саратов, 2003. С. 26—41.
[26]       См. список защитников с их подзащитными по делу «193-х»: ГАРф. ф. 112. On. 1. Д. 738. Л. 122—123.
[27]Спасович В.Д. Застольные речи (1873—1901). Лейпциг, 1903. С. 18.
[28]Государственные преступления в России в XIX в. СПб., 1906. Т. 3. С. 9—10, 104, 241.
[29]Правительственный вестник. 1877. № 238.
[30]Аяховсцкий А.А Указ. соч. С. 6.0 репутации В.А. Желеховского как «судебного наезд­ника», «воплощенной желчи» см: Кони А.Ф. Собр. соч.: В 8 т. М., 1966. Т. 2. С. 59, 64.
[31]РГИА. Ф. 1093. On. 1. Д. 16. Л. 2.
[32]В официальном стенографическом отчете о процессе «193-х» этой речи Александро­ва нет. Цитирую ее заключительные слова по записи, сделанной петербургским градоначаль­ником для царя: РГИА. Ф. 1282. On. 1. Д 382. Л. 58 об.
[33]Чудновский С. А. Из давних лет. М.; Л., 1934. С. 154.
[34]       Дворжгщкий К.А., Дворжиг^кий А.И. Первое марта 1881 г. // Исторический вестник. 1913. N° 1. С. 118—119. К.А. Дворжицкий — сын обер-полицмейстера.
[35]См. там же. С. 119.
[36]Чудновский С.А. Указ. соч. С. 154.
[37]См.: Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб., 1911. Т. 2. С. 549.
[38]CmjГосударственные преступления в России в XIX в. Т. 3. С. 297—298. Трое подсуди­мых умерли во время суда.
[39]       См. об этом: Аевин Ш.М. Финал процесса «193-х» // Красный архив. 1928. Т. 5.
[40]       Могущество генерал-адъютанта Федора Федоровича Трепова (1812—1889) заключа­лось не в должности его, а в личных связях. Он был побочным сыном Николая I и другом Александра II, а четыре его сына (Федор, Дмитрий, Владимир и Александр) стали крупны­ми сановниками Николая II.
[41]Фактическая сторона покушения Засулич и суда над ней досконально воссоздана в замечательных, многократно изданных «Воспоминаниях о деле Веры Засулич» А.Ф. Кони.
[42]Алексей Степанович Емельянов (1854—1887) был осужден 25 января 1877 г. под вы­мышленной фамилией Боголюбов за участие в т. н. казанской демонстрации народников6  декабря 1876 г. (в Петербурге, на площади перед Казанским собором).
[43]Организатор ультрареволюционного общества «Народная расправа» Сергей Нечаев был выдан России Швейцарией как уголовный преступник. Поэтому судился он 8 января 1873 г. за уголовное преступление (убийство студента И.И. Иванова) и был приговорен к высшей для уголовников мере наказания: 20 лет каторги. Александр II, однако, изменил приговор суда: «Заточить его навсегда в [Петропавловскую] крепость», т. е. в главную поли­тическую тюрьму империи, причем слово «навсегда» подчеркнул (Щеголев П.Е. Алексеев- ский равелин. М., 1929. С. 209). Этот факт, как и отягчение судебного вердикта по делу «193-х», народовольцы потом Александру II припомнили.
[44]       С предвзятым намерением (фр.).
[45]Кони А.Ф. Собр. соч.: В 8 т. Т. 2. С. 67.
[46]Судебные уставы 20 ноября 1864 г. с изложением рассуждений, на коих они основа­ны. СПб., 1867. Ч. 2. С. 391. Политические дела по Судебным уставам 1864 г. юрисдикции суда присяжных (вопреки распространенному доселе заблуждению) не подлежали.
1   См. жандармский отзыв о В.И. Засулич в сб.: Нечаев и нечаевцы. М., 1931. С. 31—32.
[48]       См: Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 2. С. 72, 85—86.
[49]В зал суда по особым билетам впускали только избранную публику. «Можно с уверен­ностью сказать, — свидетельствовал Г.К. Градовский, — что в судебном зале не было ни одного «нигилиста», ни одного студента. Учащаяся молодежь не могла проникнуть без би­летов далее во двор судебного здания. Сильный наряд полиции охранял все входы» (Градов­ский Г.К. Итоги (1862—1907). Киев, 1908. С. 16).
[50]См.: Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 2. С. 13, 90; Чайковский П.И. Полн. собр. соч. М., 1962. Т. 7. С. 222. По воспоминаниям литератора и чиновника К.ф. Головина, присутствовал на суде по делу Засулич член Государственного совета светлейший князь А.А. Суворов (внук генералис­симуса): Головин К.Ф. Мои воспоминания. СПб., 1908. Т. 1. С. 320.
[51]Прогресс Веры Засулич. Суд и после суда. СПб., 1906. С. 95.
[52]       Там же. С. 64.
[53]Рошфор В.-А. Вера Засулич и народовольцы // Голос минувшего. 1920—1921. С. 86.
[54]Процесс Веры Засулич. С. 48.
[55]       См.: Кулябко-Корецкгш Н.Г. Мои встречи с В.И. Засулич // Группа «Освобождение труда». М.; Д., 1925. Сб. 3. С. 74—75. Н.Г. Кулябко-Корецкий излагал эту версию со слов са­мой В.И. Засулич.
[56]Бух Н.К. Воспоминания. М., 1928. С. 163.
[57]Письма К.П. Победоносцева к Александру III. М., 1925. Т. 1. С. 120.
[58]Кулябко-Корсцкий И.Г. Указ. соч. С. 75, 76.
[59]Речь Александрова в защиту Засулич печаталась многократно. Здесь цит. по: Судебные речи известных русских юристов. М., 1958. С. 23—42.
в своей газете «Гражданин» 16 декабря 1888 г.
[61]Гсрцемитейн Д.М. Тридцать лет тому назад // Былое. 1907. № 6. С. 252.
[62]Глаголь С. Процесс первой русской террористки // Голос минувшего. 1918. № 7—9. С. 153.
[63]       Особые места за судейскими креслами занимали в тот день (как и на других громких процессах) высокопоставленные особы.
[64]Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 2. С. 171—172. О «необыкновенном сочувствии» лиц из «выс­шего общества» оправданию Веры Засулич свидетельствовали также военный министр ДА. Милютин и сенатор М.Н. Островский (брат драматурга): Милютин Д.Д. Дневник. М., 1950. Т. 3. С. 41; ЦТМ. Ф. 200. Д 1698. А. 1.
[65]См.: Таганцсв Н.С. Пережитое. Пг., 1919. Вып. 2. С. 44.
[66]См.: Захаров М.А. Хватает ли нам демократии? // Известия. 1995. 28 января; Кучсре- на А.Г. Когда люди плачут — желябовы смеются // Независимая газета. 2000. 31 октября. Статьи Захарова и Кучерены шокируют перлами исторической безграмотности. Так, Заха­ров называет Веру Засулич «революционной подругой С.Г. Нечаева и В.И. Ленина» (?!), а Кучерена сообщает, что народоволец Николай Кибальчич работал в тюрьме над созданием «какого-то (?? — И. Т.) летательного аппарата» (какого именно, Кучерена не знает; весь мир знает, а Кучерена не знает).
[67]Ф.М. Достоевский еще до оглашения приговора сказал Г.К. Градовскому: «Наказание этой девушки неуместно» (Градовский Г.К. Итоги. С. 8—9).
[68]Геруенштсйн ДМ. Указ. соч. С. 255; Карабчевский Н.П. Около правосудия. С. 468; Он же. Что глаза мои видели. Берлин, 1921. Ч. 2. С. 31; Полов И. И. Минувшее и пережитое. Л., 1924. Т. 1. С. 41.
[69]Lavignc Е.Introduction a l’histoire du nihilisme russe. Paris, 1880. P.18.
[70]Спасович В.Д. Застольные речи. С. 18. Генералы Ф.Ф. Радецкий и М.Д Скобелев — ге­рои Русско-турецкой войны 1877—1878 гг.
[71]См. об этом: Короленко В.Г. История моего современника. М., 1965. С. 436; Пряниш­ников АН. Мои воспоминания. М., 1961. С. 71; Попов И. И. Указ. соч. С. 40—41; Воспомина­ния Веры Фигнер, записанные акад. Н.М. Дружининым // Советские архивы. 1987. № 2.
[72]См.: Моисеенко П.А. Воспоминания старого революционера. М., 1966. С. 28. Финские «вейки» (извозчики), если их притесняла полиция, грозилась тогда «наслать на нее самого Сасулиса с пуской» (Русанов И.С. На родине. М., 1931. С. 153).
[73]       Мещерский В.П. Мои воспоминания. Ч. 2 (1865—1881). СПб., 1898. С. 405; Градов­ский Г.К. Итоги. С. 36.
[74]Асонтъев К.Н. Восток, Россия и славянство. М., 1886. Т. 2. С. 139.
[75]       См.: Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма. Т. 12. Кн. 1. С. 312; Кропот­кин П.А. Записки революционера. М., 1966. С. 378.
[76]Valbert G. Le proces de Vera Zassoulitch // Revue des deux Mondes. Paris, 1878. T. 27. P. 216. Напомню читателю, что в то время только закончилась Русско-турецкая война, гото­вился мирный Берлинский международный конгресс, и у всех на устах были имена светил европейской дипломатии О. Бисмарка (Германия), Б. Биконсфилда (Англия), А.М. Горчако­ва (Россия).
[77]Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 2. С. 193.
[78]Перстц Е.А. Дневник. С. 50.
[79]       Один из главных обвиняемых по делу «20-ти» член И К «Народной воли» А.И. Баран­ников тоже просил суд назначить ему защитником ПЛ. Александрова, но его просьба была отклонена.
[80]Процесс 20-ти народовольцев в 1882 г. Ростов н/Д., 1906. С. 117. Меньше всех гово­рил защитник Нечаев — 2 мин (Там же).
[81]Вольное слово. 1882. № 29. С. 4; Общее дело. 1882. № 47. С. 14.
[82]См.: РГИА. Ф. 1410. On. 1. Д. 428. Л. 1—46.
[83]Имеется в виду кардинал АЖ. Ришелье.
[84]РГИА. Ф. 1410. On. 1. Д. 428. Л. 8.
[85]       Там же. Л. 27.
[86]       Там же. Л. 31.
[87]Письма народовольца А.Д. Михайлова. М., 1933. С. 210—211.
[88]Салтыков-Щедрин М.Е. Полн. собр. соч. М., 1940. Т. 14. С. 431, 433.
[89]К смертной казни через повешение были приговорены 8 мужчин (А.Д. Михайлов, М.ф. Фроленко, Н.Н. Колодкевич, Н.Е. Суханов, Г.П. Исаев, Н.В. Клеточников, М.В. Тетерка, И.П. Емельянов) и 2 женщины (Т.И. Лебедева и А.В. Якимова).
[90]Подробно об этом см.: Троицтсий И.А. Виктор Гюго и революционная Россия 1870— 1880-х годов // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. 1986. № 1. С. 28—29.
[91]Цит. по: Гернет М.Н. История царской тюрьмы. М., 1961. Т. 3. С. 197—198.
[92]Литература партии «Народная воля». М., 1932. С. 192.
[93]       См: РГВИА. Ф. 1351. Оп. 2. Д 650. Л. 128.
[94]       См там же. Л. 141—147.
[95]Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 2. С. 59, 64.
1   Прибылев А.В. Записки народовольца. М., 1930. С. 74.
[97]       См.: Группа «Освобождение труда». М., 1924. Сб. 2. С. 154.
[98]Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 156—157.
[99]       Ляховецкий А.А Указ. соч. С. 10.
[100]      Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 158—159.
[101]      Ляховецкий Л. Д. Указ. соч. С. 11.
[102]      См.: Письма А.М. Унковского к Г.А. Джаншиеву // Голос минувшего. 1914. № 11. С. 248.
[103]      Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 160. Такова же была манера великого французского адвоката Шэ д’ Эст-Анжа (Судебные ораторы во Франции. Избранные речи. М., 1888. С. 98, 107).
[104]      Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 159.
[105]      Там же. С. 156.
[106]      Спасович В.Д Застольные речи. С. 98.
[107]      Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 157.
[108]      Судебные речи известных русских юристов. М., 1958. С. 71.
[109]      Судебные речи известных русских юристов. М., 1958. С. 68.
[110]      Исторические люди в анекдотах / Под ред. М.В. Шевлякова. СПб., 1900. С. 99.
[111]      РГИА. Ф. 1093. Он. 1. Д. 16. Л. 2 об. (воспоминания С.А. Андреевского).
[112]      Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 159—160.
[113]      Там же. С. 160.
[114]      Исторические люди в анекдотах. С. 99.
[115]      См.: Морозов Н.А. Повести моей жизни. М., 1947. Т. 3. С. 395 (ук.); Ткаченко П.С. Рево­люционная народническая организация «Земля и воля». М., 1961. С. 252.
[116]      См.: Архив «Земли и воли» и «Народной воли». М., 1932. С. 279, 380.
[117]      Там же. С. 195.
[118]      См.: ГАРФ. ф. 109. Секр. архив III отд. On. 1. Д. 728. Л. 3—4.
[119]      Судебные речи известных русских юристов. С. 67.
[120]      См.: Мартьянов П.К. Цвет нашей интеллигенции. Словарь-альбом русских деятелей XIX в. 3-е изд. СПб., 1893. С. 7.
[121]      Цит. по: Ляховецкий Л.Д Указ. соч. С. 43.
[122]Карабчевский Н.П. Указ. соч. С. 160.
1   Слиозберг Г.Б. Дела минувших дней. Париж, 1933. Т. 1. С. 240.
[124]       См: [Хроника]. Журнал гражданского и уголовного права. 1893. № 4. С. 229.
[125]       Судебная газета. 1893. 14 марта. С. 12.
[126]      Юридическая газета. 1893. 14 марта. С. 2.
Читайте также: