ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Этнонационализм, квазиисториография и академическая наука
Этнонационализм, квазиисториография и академическая наука
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 18-06-2014 15:00 |
  • Просмотров: 1472

Настоящая статья1 отчасти стимулирована наблюдениями авто­ра над тем обширным потоком популярной литературы, кото­рый принято называть дилетантскими историческими сочине­ниями и который связан с оживлением этнонационалистической идео­логии в 80—90-х годах. В соответствии с основным направлением своих профессиональных занятий — изучением традиционной культуры тюрко-монгольских народов — я старался следить в основном за теми пуб­ликациями, авторами которых являются представители тюркских и бу­рятского этносов. Но любой объективный наблюдатель, поставивший пе­ред собой подобную цель, легко убедится в том, что плоды дилетант­ской историографии, при этом имеющие явно националистический привкус, обильны и во многих других этнических ареалах, хотя и не во всех. Исключением является, например, Калмыкия. Это объясняется тем, что основной идеей большинства этнонационалистических квази- историографических публикаций является автохтонность этноса. Пред­ки калмыков (западно-монгольские этнические группы торгоутов, хо- шоутов и дербетов) появились в Поволжье, Прикаспии и Предкавказье «слишком поздно» — в XVII в. Позднее и чисто миграционное появле­ние калмыков в современном ареале настолько бесспорно и общеизве­стно, что автохтонистская гипотеза их этногенеза не имеет никакого смысла. Поэтому «государственная идеология» Республики Калмы­кия — Хальмг Тангч строится не по «исторической», а по «философ­ской» модели — с упором на «общечеловеческие», «планетарные» и «кос­мические» мотивы, носителем и воплощением которых то ли является, то ли должна стать Калмыкия.

Пестрый и исключительно обильный поток националистических квазиисториографических публикаций — книжных, журнальных, газет­ных — уже нашел своих серьезных исследователей. Кажется, наибо­лее активным из них сегодня является В. Шнирельман 2. Он взял на себя роль основного академического критика тех разнообразных и назойли­вых текстов, которые выходят из-под перьев этнонационалистических публикаторов. На мой взгляд, В. Шнирельман хорошо справляется с этой ролью. Его насыщенные фактами и отличающиеся широким аналити­ческим подходом исследования позволяют мне не останавливаться спе­циально на морфологии этноисторических мифов, т. е. на систематиза­ции их «сквозных сюжетов» — эта работа В. Шнирельманом в целом уже сделана, — в различных публикациях он предлагает классифика­ции из четырех, восьми 3 и девяти позиций.

Существуют и другие классификации. Археолог Л. Клейн писал о трех наиболее характерных проявлениях синдрома национальной уязвлен­ности в содержании археологических исследований. К ним он отнес: «всемерное отстаивание исконности, глубочайшей древности своего народа и обитания его всегда, испокон веков, на его нынешней террито­рии»;

«поиски “знатных предков”, происхождение от которых могло бы воз­величить уязвленный народ в собственных глазах и в глазах соседей»;

«войну на археологических картах, археологическую экспансию» — «представители каждого уязвленного народа стремятся представить территорию своего народа или землю своих “знатных предков” как мож­но более пространной, покрывающей и земли нынешних соседей»4.

Иными словами, морфология «сквозных сюжетов» может быть пол­ной или неполной, укрупненной или дробной. При этом во всех случаях прослеживается общий смысл квазиисторических сюжетов: они направ­лены на идеализацию исторического прошлого определенного, «своего» этноса. Когда «отлет» таких идеализирующих фантазий от историче­ских фактов выходит далеко за рамки академической историографии, эпатированные читатели оценивают соответствующие дилетантские сочинения как бред. Возможна и более корректная оценка, но также с применением психиатрического термина: историографическая мегало­мания (мания величия).

На мой взгляд, дилетантская квазиисториографическая публицисти­ка — не просто и не только зеркало, в котором отражаются, например, тюркский (тюркистский) этнонационализм или русский шовинизм. Это вполне самобытное и довольно сложное явление. Если его основные мо­тивы («мифологемы», идеи, «сквозные сюжеты») вполне выяснены, то другие аспекты изучены недостаточно. К ним можно отнести истоки и причины квазиисториографического течения, его взаимоотношения с профессиональной академической наукой и другие моменты.

Уже сама этимология терминов «дилетант», «дилетантизм», «диле­тантский» говорит о том, что мы имеем дело с противоречивым поняти­ем. В общем дилетантами называют людей, пытающихся занять или уже занявших место в какой-либо сфере деятельности, которая требует спе­циального обучения, профессиональной подготовки, но такого обучения не прошедших и подобной подготовки не получивших. При этом хоро­шо известны люди, формально бывшие дилетантами (точнее, не полу­чившие статуса профессионала), но внесшие серьезный вклад в науку и технику, даже ставшие в этих областях корифеями.

Пример противоположного явления. В квазиисториографии послед­них 10—15 лет «отличились» археологи И. Мизиев (Кабардино-Балка­рия) и Н. Мажитов (Башкирия). Оба сделали успешную профессиональ­ную карьеру, занимаясь региональной археологией: Н. Мажитов спе­циализировался на изучении средневековых памятников, И. Мизиев исследовал памятники средневековья и эпохи бронзы. И тот и другой обратились к археологии скифо-сарматских кочевников и попытались доказать их тюркскую языковую принадлежность. Это вызвало резкие возражения специалистов по скифо-сарматской археологии, посколь­ку практически все они считают скифов, савроматов, сарматов и саков ираноязычными. Академическая репутация Н. Мажитова и И. Мизиева сейчас несколько подпорчена, зато их популярность вне профессиональ­ной среды выросла. Должны ли они быть объявлены дилетантами? И если они дилетанты, то в чем? Диссертационные советы и ВАК выдали им документы, официально удостоверяющие их профессиональный ста­тус высококвалифицированных специалистов-археологов. Или они ди­летанты потому, что, будучи археологами, занялись палеолингвисти- ческой атрибуцией древнекочевнических археологических культур? Но ведь и практически все оппоненты Н. Мажитова и И. Мизиева из числа скифологов и сарматоведов не имеют лингвистического образования и специальной подготовки в области иранской или тюркской филологии. Тогда есть основание объявить дилетантами этих упорных защитников скифо-сарматского ираноязычия — дискуссия в «квалификационном» плане идет на равных, и у них имеется лишь то небесспорное преиму­щество, что тезис об ираноязычии скифов и сарматов «академичен», а гипотеза о тюркоязычии — нет.

Напомню, что слово «дилетант» происходит от латинского «delecto» — услаждаю, забавляю. То есть дилетант — человек, получающий эмо­циональное, психическое удовлетворение от своих занятий независимо от объективных результатов и оценки окружающих. Вознаграждения, рецензии, получение ученых степеней и званий вполне могут быть вто­ричными по сравнению с основным психическим стимулом. Таким об­разом, сомнительно, что все историографы-дилетанты — некие агенты националистических элит, исполнители идеологических заказов «этни­ческих бизнесменов».

Их критики как раз предпочитают эту простую и рациональную мо­дель: этническая (этнократическая) элита формулирует идеологиче­ский заказ («спускает лозунги»), а квазиисториографы этот заказ вы­полняют. Однако рассматривая конкретные сочинения, мы во многих случаях не можем обнаружить не только таких ясных связей между «заказчиками» и «исполнителями», но и «лозунгового» смысла основ­ных сюжетов.

Обратимся, например, к публицистике М. Аджиева (Мурада Аджи), одного из наиболее известных тюркистских квазиисториографов-диле- тантов. К числу основных его тезисов относится утверждение о том, что первоначальным ареалом христианства были не Палестина и Римская империя, а Алтай и «государство Дешт-и-Кипчак» IV—V вв. н. э.: «Ат- тила и его соплеменники сделали Европу христианской»5. Разумеется, научная ценность данного утверждения равна нулю. Но при этом труд­но представить себе корреляцию соответствующих глав книг М. Аджие­ва с какими-либо внятными этнонационалистическими планами или лозунгами. Допустим, доверчивые читатели М. Аджиева поверят, что подлинное изначальное христианство — это тюркское «тенгрианство» и что тюркские народы приняли ислам «очень поздно», «от отчаяния и бессилия» и «очень формально»6. Каковы должны быть последствия этой инверсии, что должны делать теперь если не «тюркские народы», то их доверчивые представители, начитавшиеся книг М. Аджиева? Закры­вать мечети? Строить церкви? Покупать Евангелия? Налаживать про­изводство «тенгрианских крестов»?

Другой пример — один из самых эмоциональных пассажей М. Ад­жиева о том, как «наш кипчакский-половецкий народ», «потерявший запах емшан-травы», «судьбой разбит на осколки и разбросан по све­ту». «Так и случилось: из великого степного народа, в V в. покорившего Европу, теперь сделали маленькие “народики”. Важных карапузов. Так и идем мы по жизни — веками нас разделяли, чтобы властвовать над нами!.. Но “народики”, в ущерб Истине придумывающие себе прошлое, во сто крат страшнее и в тысячу раз позорнее. Они смирились со своим унижением, кандалы им больше не трут. Забыв древние святые обра­зы, рисуют себе новые, очень сомнительного происхождения. Жалкие, потерянно копошащиеся, они уже не видят развалин величественного отчего дома, не чувствуют былую его теплоту»7.

Каков прикладной этнополитический смысл этих фраз? Что должны делать «народики-карапузы»? «Конструировать» единую историю? Создавать единый язык? Учреждать якутско-гагаузское государство (эти народы перечислены подряд в подзаголовке одной из книг нашего автора)? 8

Такие простые и не находящие конкретных ответов вопросы подво­дят к мысли, что при анализе этого феномена примитивная схема «за­казчики — исполнители» во многих случаях не работает. Для многих дилетантов-квазиисториографов основным стимулом является не ис­полнение заказов неких этнических элит, а самовыражение.

Сказанное заставляет относиться к термину «дилетантизм» доста­точно сдержанно. Его можно применять с двумя существенными ого­ворками. Во-первых, граница между дилетантизмом и профессионализ­мом, даже соответствующим общепринятым академическим требова­ниям, более прозрачна, чем это многим кажется. Во-вторых, необходи­мо учитывать серьезный психический компонент этнонационалистиче- ской квазиисториографии.

Непреодолимость границы между дилетантской и профессиональной историографией иллюзорна, потому что «пограничные знаки» очень конкретны и бросаются в глаза. Например, мне для того, чтобы отнести какую-либо «тюркологическую» публикацию к дилетантским, достаточ­но просмотреть ее «по диагонали» и обнаружить там что-то вроде «П. Карпини» или «Атиллы». Сразу видно, что автор, превративший первую часть фамилии Джованни дель Плано Карпини в инициал или упорно пишущий имя Аттилы с одним «т» и двумя «л», не только не яв­ляется тюркологом-профессионалом, но и просто невнимательно читал источники хотя бы в русских переводах, а то и вовсе в собственно ис­точники не заглядывал.

Примерно то же писал И. Пьянков в рецензии на публикацию азер­байджанского дилетанта Т. Мамедова: «...Кажущаяся доступность древ­ней истории — обманчива и коварна. И дилетант попадает в западню, с первых же фраз выдавая “ляпы” и “перлы”, к сожалению, не всегда очевидные для массового читателя, но у специалистов вызывающие невольную улыбку (впрочем, иногда и ярость, и глубокую печаль — смотря по темпераменту). Дело тут даже не столько в фактических ошибках, искажениях и всяких несуразностях, — хотя и их бывает пре­достаточно, сколько в полном отсутствии специальной подготовки, ко­торая приобретается годами и которую нельзя определить кратко и од- нозначно»9.

И. Пьянков в этой рецензии описывает и некоторые другие признаки дилетантской литературы. Некоторые из них могут быть установлены только после более или менее серьезного анализа. Например, недоста­точное знание научной литературы и истории вопроса: «Не зная науч­ной литературы, дилетант, естественно, не способен и ориентировать­ся в ней. Отсюда проистекают типичные для дилетантов ошибки: обще­принятые распространенные положения они часто принимают за чье- то личное мнение или открытие... (И у дилетанта, не знакомого с лите­ратурой вопроса, не видящего “обоснования” в известных ему работах, словом, замечающего только вершинку айсберга, появляется соблазн легким щелчком опрокинуть весь айсберг, соблазн легких “опроверже­ний” и “открытий”)... и наоборот, отдельные сомнительные и даже про­сто фантастические построения — за последнее слово науки, всеми при­знанное и окончательное»10.

Другие признаки, отмеченные И. Пьянковым, бросаются в глаза. На­пример, «способ звуковых уподоблений», в сущности имитирующий или даже пародирующий этимологический метод лингвистики, но с помо­щью которого можно буквально «творить чудеса». Действительно, бо­лее или менее объемистые колонки и таблицы, составленные из сходно звучащих разноязычных слов, довольно часто встречаются в сочине­ниях дилетантов. Еще один признак — особенности библиографии или справочного аппарата. Общим признаком дилетантских библиографий является, например, большая доля ссылок на научно-популярные из­дания. Особенность тюркологов-дилетантов — фактическое незнание западной тюркологической литературы, а она не только превосходит отечественную объемом, но и исследует многие проблемы, в изучении которых советские и российские тюркологи далеко отстали.

Итак, представление о границе между дилетантской квазиисторио­графией и академической историографией двойственно. С одной сторо­ны, она обозначена конкретными и хорошо заметными признаками. С другой стороны, она «прозрачна», проницаема прежде всего благодаря не столь многочисленным, сколь заметным фигурам, вроде бы принад­лежащим миру академической науки и во всяком случае начинавшим как исследователи академического типа, но затем эволюционировавши­ми в направлении дилетантизма.

Наиболее крупной и яркой или, как теперь принято говорить, «куль­товой», «знаковой» фигурой этого рода для тюркофильской квазиисто­риографии и тюркской этнонационалистической публицистики давно стал Л. Гумилев.

Сочинения Л. Гумилева критиковались с двух основных точек зре­ния. Во-первых, его обвиняли в «биологизаторском» или «биолого-энер- гетическом» подходе к этнической истории11. Другое направление кри­тики было собственно историографическим. Наиболее известна крити­ка гумилевской концепции русско-монгольских отношений XIII в., из­ложенная В. Чивилихиным в романе-эссе «Память»12. Тюркологи и ки­таисты скорее игнорировали работы Л. Гумилева, чем критиковали; их оценки были кратки. В частности, они указывали на «органические де­фекты источниковедческой базы его исследования», поскольку «основ­ные источники» «представляются второстепенными в общей совокуп­ности источников, имеющихся сегодня в распоряжении исследовате- ля»13. Однако до тотальной или хотя бы относительно полной историо­графической и источниковедческой экспертизы книг Л. Гумилева дело до сих пор не дошло и скорее всего не дойдет.

Что касается журналистской критики Л. Гумилева, то она очень поверхностна и не вскрывает сути дела, даже когда к ней подключа­ются профессионалы. В марте 1998 г. журнал «Итоги» опубликовал статью Д. Драгунского «Массовая культура для избранных». Произ­ведения Л. Гумилева объявлены «странным бантиком на пестрой упа­ковке современного российского масскульта»; хотя Л. Гумилев «в нишу массовой культуры попадает помимо собственной воли», но, «работая с неподдельным энтузиазмом дилетантов», с «эмоциональ­ным напором, хлещущим со страниц сочинений», Л. Гумилев создал «интеллектуальные ужастики», в которых главное — «сенсационные выводы». Дополнительно к статье Д. Драгунского опубликована за­метка В. Шнирельмана. Правильно указав основные методы гумилев­ской историософии, В. Шнирельман совершенно напрасно объясня­ет предложенную Л. Гумилевым концепцию этногенеза тем, что он «вдохновлялся древнекитайскими представлениям» «о жизненной энергии ци»14. Все, что Л. Гумилев написал о «древнекитайской мис­тике» (видимо, В. Шнирельман имеет в виду даосизм), укладывается в несколько абзацев и не свидетельствует ни о глубоких знаниях, ни о большом интересе 15.

Вопрос о том, в какой мере Л. Гумилев был дилетантом, не столь ин­тересен, как проблема его эволюции от тюркологии и кочевниковеде- ния к историософии. Активная публикация в 80—90-х годах практиче­ски всех текстов Л. Гумилева и различных относящихся к его деятель­ности материалов позволяет проследить эту эволюцию и установить, что его вдохновляло на самом деле, что понуждало двигаться от про­фессионализма к дилетантизму.

По-видимому, вернувшись осенью 1956 г. в Ленинград из «мест не столь отдаленных», Л. Гумилев написал письмо в Прагу евразийцу П. Са­вицкому, в котором делился исследовательскими планами. Опублико­вано ответное письмо П. Савицкого, из которого следует, что Л. Гумилев предполагал заняться «глубоким социальным анализом истории кочев­ников» и на этой основе объяснить «своеобразную ритмику» истории кочевого мира16. Одновременно обсуждалась и роль «географического фактора». Никаким глубоким социальным анализом Л. Гумилев впослед­ствии не занимался. Можно лишь догадываться, что такое намерение было. Может быть, оно было связано с антипатией к А. Бернштаму, вы­пустившему в 1946 г. книгу «Социально-экономический строй орхоно- енисейских тюрок к VI—VIII веков»17. Л. Гумилев защитил кандидат­скую диссертацию в 1948 г., тут же был арестован и отторгнут от науч­ной работы еще на восемь лет. Он не скрывал, что считает А. Берншта- ма своим главным врагом и доносчиком, испортившим ему жизнь до 1956 г.18 , когда не сильно разошлись во времени освобождение и воз­вращение в Ленинград Л. Гумилева и смерть А. Бернштама.

Вернувшись в Ленинград 44-летним кандидатом наук со скудным багажом публикаций, Л. Гумилев оказался перед необходимостью до­гонять коллег-ориенталистов. Выпуск в 1960 г. книги «Хунну», а затем — «Степной трилогии»: «Хунны в Китае» (1974), «Древние тюрки» (1967), «Поиски вымышленного царства» (1970), видимо, показал, что ликви­дация «органических дефектов источниковедческой базы» — столь же неподъемное занятие, как и «глубокий социальный анализ истории ко­чевников». Книги хорошо покупались, но оценки коллег-профессиона- лов были сдержанными. Другая тема, интересовавшая Л. Гумилева в 60-х годах, — связь «ритмов кочевых культур» с климатическими ко­лебаниями — в принципе не была оригинальной (на Западе ею начина­ли заниматься О. Латтимор и Р. Груссе) и сравнительно быстро исчер­пала себя.

Нужен был большой, эффектный успех, и ради него можно было по­ступиться соображениями научной этики. Именно так можно объяснить скандальную историю с альбомом «Старобурятская живопись»19. Ны­нешние последователи и биографы Л. Гумилева пытаются выдать эту дилетантскую затею за некий хитроумный маневр, предпринятый го­нимым ученым, — что-то наподобие эпизода из воспоминаний А. Сол­женицына «Бодался теленок с дубом». А. Куркчи пишет: «...В 1975 году Гумилев сделал головокружительный маневр, добившись опубликова­ния в издательстве “Искусство” книги “Старобурятская живопись” о тибетско-бурятской иконописи, которая явилась и полной неожидан­ностью для клана искусствоведов, и стала поводом для их обиды. Появ­ление этой книги на год-другой сбило с толку преследователей, и они потратили еще лишнее время на поиски крамолы в этой книге-альбоме, посвященной толкованию буддологического канона и расшифровке сю­жетов иконописи в тибетской и бурятской живописи»20.

На самом деле альбом «Старобурятская живопись» был откровенной халтурой. Большая вступительная статья Л. Гумилева представляла со­бой компиляцию из его более ранних статей по истории Тибета и никак не связана с иллюстративной частью — иконами и скульптурами из Агин­ского дацана. Меньше всего статья посвящена «толкованию» буддийского изобразительного канона и «расшифровке сюжетов», да и большая часть этих сюжетов определена в ней неверно. После публикации альбома было проведено его академическое обсуждение. На нем Л. Гумилев не смог отве­тить на многочисленные конкретные претензии востоковедов и вполне от­кровенно признал, что главным для него был издательский успех, кото­рый не грозит тибетологам и искусствоведам-профессионалам — издательство-де все равно будет иметь дело с Л. Гумилевым, а не с ними21.

Это кредо талантливого исследователя, окончательно сориентировав­шегося на читательский и издательский успех, на «большой эффект» и отбросившего как помеху этические нормы, вполне проявилось в соз­данной Л. Гумилевым теории этногенеза. Не буду останавливаться на том, насколько эта теория обоснована фактами. Попытаюсь осветить даже не стержневую идею пассионарности, а лишь, так сказать, послед­нее слово гумилевской концепции — представление о космическом фак­торе — внеземном энергетическом импульсе, порождающем «пассио­нарный толчок», или «микромутацию, вызывающую появление пассио­нарного признака в популяции и приводящую к появлению новых эт­нических систем в тех или иных регионах»22.

Л. Гумилев неоднократно писал, что ему удалось установить и лока­лизовать на карте первичные зоны этногенеза, или «зоны пассионар­ных толчков» — «узкие, до 300 км шириной, полосы, тянущиеся в мери­диональном или широтном направлении на 0,5 окружности планеты и похожие на геодезические полосы»23. В одном интервью он рассказал, что не мог самостоятельно дать «космическое объяснение фактора икс», пока не оказался на «втором космо-антропоэкологическом конгрессе», где председательствовал академик Академии медицинских наук В. Каз­начеев, известный покровитель всяческих околонаучных маргиналов от рерихианцев до лозоходцев. Здесь астрофизики А. Чечельницкий и И. Бутусов подсказали ему, что на земную поверхность воздействуют «частицы от солнечного ветра — заряженного потока плазмы и звезд­ного ветра, сталкивающихся на орбите Плутона»24.

Несмотря на консультации у астрофизиков, Л. Гумилев имел пута­ное понятие о «космическом факторе пассионарных толчков». Он коле­бался между двумя источниками «получения Землей энергии» — «от Солнца» и «от рассеянных пучков энергии в Галактике». Что касается «солярной гипотезы», то в одной части текста он мог написать о том, что ее «сразу можно отбросить... ибо Солнце освещает одновременно целое полушарие, а не узкую полосу шириной в 200—300 км»25, а затем воз­вращался к «солярной гипотезе» и утверждал, что большинство «пас­сионарных толчков» совпадают с максимумами солнечной активности 26. В другой работе содержится прямо противоположное утверждение: «...Все датированные пассионарные толчки хронологически совпадают с минимумами солнечной активности либо с периодами ее спада»27. И тогда он пытался выпутаться с помощью «каких-то космических лучей», «вариабельного космического облучения», «отдельных квантов или пуч­ков космического излучения». Эти лучи то ли воздействуют на земную поверхность после образования «турбулентных завихрений» на орбите Плутона при встрече с «солнечным ветром» (но тогда нужна высокая солнечная активность), то ли обретают способность достигать земной поверхности при снижении «защитных свойств ионосферы» (тогда нуж­ны спады солнечной активности).

В общем, мы наблюдаем муки дилетанта, запутавшегося в далекой от него научной области. Л. Гумилеву как гуманитарию и литератору были куда ближе конкретные образы вроде гиперболоида инженера Гарина или стрельбы из револьвера по глобусу в романе А. и Б. Стру­гацких «Пикник на обочине». Он так примерно и писал: «Когда рассмат­риваешь ареалы пассионарных взрывов, то создается впечатление, буд­то земной шар исполосован неким лучом, причем с одной лишь сторо­ны, а распространение пассионарного толчка ограничивалось кривиз­ной планеты»28.

Ясно, что такие представления не имеют ничего общего с азами аст­рофизики. Источником направленного излучения, кумулятивно и без девиации оставляющего на земной поверхности «зоны воздействия» шириной 200—300 км, не может быть ни само Солнце (при диаметре 1,395 млн км, что в 109 раз больше диаметра Земли, и при расстоянии от Земли до Солнца 150 млн км), ни его элементы. Высота типичного протуберанца — 40 тыс. км, ширина — 200 тыс. км. Даже диаметр наи­меньшего элемента фотосферы, т. е. излучающей поверхности Солнца — в среднем 1000 км. Что касается «солнечного ветра», то составляющие его протоны и электроны, проникнув в магнитное поле Земли, собира­ются на высоте 4 и 16 тыс. км в радиационные пояса (пояса Ван Аллена), имеющие размытые границы и ширину, сопоставимую с размером Зем­ли (внешний пояс в несколько раз превосходит эти размеры). Из этих данных ясно и то, что звездная космическая энергия несолярного про­исхождения вовсе не способна «полосовать земной шар» в пределах 300 км по ширине.

В конце 60-х годов Л. Гумилев попытался подкрепить теорию пас- сионарности авторитетом выдающегося специалиста по радиационной и популяционной генетике Н. Тимофеева-Ресовского. А. Куркчи пишет: «Сам Гумилев считал теорию пассионарности своим вкладом в нацио­нальную русскую школу естествознания, где у него были, по его собст­венному счету, предшественники и прежде всего В. Вернадский, Н. Ти- мофеев-Ресовский»29. Это явная натяжка, потому что сам А. Куркчи опубликовал документы, относящиеся к контактам Л. Гумилева и Н. Ти­мофеева-Ресовского. Контакты эти имели отрицательный результат: Н. Тимофеев-Ресовский отказался от совместной публикации. Л. Гуми­лев составил таблицу, сопоставляющую их точки зрения. На такие во­просы, как «Не связано ли возникновение пассионарных мутаций с кос­мическими лучами?» и даже «Не имеет ли пассионарность энергетиче­скую основу по биохимическому закону В. Вернадского?». Н. Тимофеев- Ресовский отвечал отрицательно (Л. Гумилев, конечно, положительно). Скорее всего, Н. Тимофеев-Ресовский скептически отнесся и к самому понятию пассионарности, потому что на вопрос «Как объяснить суть пассионарности?» после определения Л. Гумилева («вид энергии») в таб­лице зафиксирован резкий ответ Н. Тимофеева-Ресовского: «Никак»30.

В каком смысле Л. Гумилева можно считать предтечей тюркофиль­ской квазиисториографии? Очевидно, что не в прямом смысле и не в смысле узком, т. е. собственно тюркистском.

В 1975 г. вышла книга О. Сулейменова «Аз и Я»31. Вторая часть этого нашумевшего сочинения называлась «Шумер-намэ», т. е. содержала развернутое изложение шумерского сюжета — одного из наиболее рас­пространенных, почти обязательных в тюркофильской квазиисторио­графии. Утверждение о близости тюркских и шумерского языков вклю­чается во всяческие «программные» тексты, издаваемые пантюркист- скими организациями 31а. Окажись Л. Гумилев действительно, как его уп­рекали, тюркофилом («татаролюбом»), ему следовало бы обрадоваться неожиданному союзнику и взять его под защиту. Но после публикации в журнале «Молодая гвардия» направленной против книги О. Сулейме- нова статьи А. Кузьмина «Точка в круге, из которой вырастает репей», он написал небольшой отклик «Спор с поэтом»32. Отклик этот вполне пре­зрителен: «Количество фактических ляпсусов в книге Сулейменова пре­вышает число страниц», «перед читателем поэтическая мистификация», «эмоциональные фантасмагории», «вымысел и безответственность су­ждений», «буйное воображение алма-атинского поэта».

В сочинениях Л. Гумилева нет тюрко-шумерских или тюрко-скиф- ских отождествлений, непременных для тюркистского этноисториче- ского нарциссизма. Но если отвлечься от этнической окраски квази­историографии, то Л. Гумилева можно считать ее предтечей. И именно тюркистские квазиисториографы не могут обойтись без Л. Гумилева, о чем свидетельствуют частое цитирование, многочисленные издания его работ и всяческие посмертные почести вроде учрежденного в новой ка­захстанской столице Астане Евразийского университета им. Л. Гуми­лева. Почему?

Очевидных причин две. Во-первых, Л. Гумилев, особенно после вы­хода в свет книги «Поиски вымышленного царства», в глазах тюркской и монгольской (в СССР — бурятской и калмыцкой) аудитории оказался защитником от «антикочевнических», «антистепных», «антизолотоор- дынских» стереотипов шовинистической историографии.

Во-вторых, Л. Гумилев резко снизил различимый широкой аудито­рией уровень академического профессионализма, а благодаря литера­турному таланту и завидной плодовитости показал (и, что чрезвычай­но важно, на личном примере): в глазах общественного мнения можно стать «великим ученым» и «властителем дум», не только не пытаясь подняться над дилетантским уровнем, но и обходясь без всякой реф­лексии по поводу собственных, порой грубейших, ошибок. В истории с «космическим импульсом пассионарных толчков» он, по-видимому, про­сто пошел на подлог, выдавая несогласие Н. Тимофеева-Ресовского с главным тезисом «теории пассионарности» за согласие.

Ориентация на эффект представляется мне одним из проявлений общего современного кризиса гуманитарных наук33, который нашел крайнее выражение в постмодернизме с характерными для него безза­стенчивым самовыражением и интеллектуальной неряшливостью. Но этот кризис затронул и те направления научных исследований, кото­рые формально, по методологии и аппарату остаются в пределах кар­тезианской парадигмы. Степень проникновения кризисных явлений в профессиональную академическую науку можно установить на приме­ре сосуществования в одном академическом головном институте (бук­вально на одном этаже одного здания) двух реконструкций восточно­славянского этногенеза.

Известно, что излюбленным этногенетическим мифом украинского национализма является представление о происхождении украинцев (или восточных славян в целом) от носителей трипольской культуры. Хотя сама идея была высказана еще открывателем трипольских памят­ников украинским археологом В. Хвойкой, наибольший вклад в разра­ботку концепции принадлежит Б. Рыбакову, около тридцати лет воз­главлявшему Институт археологии Академии наук СССР. Реконструк­ция этногенетической преемственности между племенами трипольской культуры и восточными славянами проводилась им в нарушение всех хорошо известных методических процедур. Проблема субстрата, соот­ношения субстрата с адстратом им вообще не ставилась — племена три­польской культуры, а заодно и скифы-сколоты были просто объявлены праславянами34. Несмотря на попытки критики35, эффект этой гиперав- тохтонистской гипотезы был налицо. Б. Рыбаков не только издал и пе­реиздал свои сочинения на чрезвычайном для академического изда­тельства «Наука» полиграфическом уровне, но и получил все мысли­мые для советского археолога звания и награды.

Одновременно в качестве директора института Б. Рыбаков руково­дил работой над «Археологией СССР с древнейших времен до средне­вековья» в 20 томах. Славянскому этногенезу посвящен том «Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н. э. — первой половине I тысячеле­тия н. э.». Там даны характеристики девяти археологических культур, среди которых обычно ищут кандидатов в предки славян. Из них с пра- славянами гипотетически можно связывать зарубинецкую, пшевор- скую, киевскую и черняховскую культуры. Более или менее уверенно говорят о праславянской принадлежности пшеворской и киевской куль­тур 36. Общее впечатление унылое, потому что по сути ситуация остает­ся такой же, как во времена Л. Нидерле, писавшего еще в 1901 г. о пол­ной путанице, царящей в представлениях археологов о славянских древ­ностях до V века н. э. И это несмотря на целый век непрерывных раско­пок и тысячи публикаций. Вещевой материал этих культур по сравне­нию с полихромной керамикой и выразительной пластикой триполь­цев — «знатных предков» славян по Б. Рыбакову — невзрачен и никому, кроме специалистов, не интересен. В итоге — никаких эффектов и со­ответственно личных успехов.

Как видно, у академика Б. Рыбакова и его бывших подчиненных по Институту археологии подходы к проблеме разные. Однако квазиисто- риографические эффекты с железной необходимостью дают себя знать. Авторы тома не решаются вслед за Б. Рыбаковым растягивать процесс славянского этногенеза во времени и пространстве, но склонны об этом сожалеть. И славянская общность появляется до обидного поздно, и тер­ритория от Одера до Днепра кажется маловатой. Редактор тома И. Ру­санова писала: «По мнению сторонников одного направления, славян­ская общность — очень позднее образование, сложившееся лишь в се­редине I тысячелетия н. э... При таком представлении оказывается, что славянская общность сложилась необыкновенно быстро, создала сразу же довольно прочную и своеобразную культуру и распространилась на огромную территорию... Столь быстрое сложение огромной этнической общности, выступившей в середине I тысячелетия н. э. уже в сформи­ровавшемся виде, кажется неправдоподобным»37.

Разобранный пример показывает, насколько глубоко в среду профес­сиональных историков могут внедряться установки на неадекватные реконструкции, переходящие в квазиисторическую мегаломанию.

Основная опасность видится мне в том, что установка на удревнение изучаемых объектов имманентно присуща историкам, особенно в тех областях, которые испытывают недостаток абсолютных хронологиче­ских реперов (археология, историческая этнография бесписьменных периферийных народов и т. п.). Еще М. Блок писал об этом «эмбриогени- ческом наваждении»: «Объяснение более близкого более далеким, ес­тественно, любезное сердцу людей, которые избрали прошлое предме­том своих занятий, порой гипнотизирует исследователей. Этот идол племени историков можно было бы назвать “манией происхождения”. <...> В обиходном словоупотреблении “истоки” — это начало, являю­щееся объяснением. Хуже того: достаточное для объяснения. Вот где таится двусмысленность, вот где опасность. <...> В общем это уже было иллюзией прежних этимологов, которым казалось, что они все объяс­нили, когда, толкуя современное значение слова, приводили самое древ­нее из им известных... Как будто главная проблема не в том, чтобы уз­нать, как и почему произошел сдвиг значения»38.

В нескольких публикациях, основанных на анализе отечественной археологической литературы последних десятилетий, мне уже прихо­дилось констатировать, что с 70-х годов в таких областях, как археоло­гия бронзового века и скифо-сарматская археология, нарастала «тен­денция к удревнению» памятников и культур. Многие карьеры здесь были сделаны именно на волне этой тенденции, принявшей в последнее десятилетие иррациональные формы некой антиквомании («чем древ­нее, тем лучше») 39. Например, проблема происхождения культур скиф­ского типа была просто подменена все более древними датировками ко­чевнических памятников, а удревнение степных культур бронзового века сочеталось с судорожными и противоречивыми поисками «праро­дины» индоиранцев и индоариев.

В принципе «тенденцию к удревнению», крайние проявления кото­рой действительно можно определить как антиквоманию, можно объ­яснить тем, что археолог Л. Клейн назвал «историзаторской тенденци­ей» или «панисторизмом» советской археологии (и наверняка ее «пра­вопреемницы» — археологии российской). Он полагает, что «историза- ция» археологии произошла под давлением официозной философии с ее «принципом историзма»40. Я считаю это объяснение отчасти верным, но односторонним. Его необходимо дополнить, во-первых, влиянием об­щего кризиса гуманитарных наук, сопровождавшимся отходом от кар­тезианской парадигмы, размыванием научной этики и ориентацией спе­циалистов на самоутверждение и эффекты. Во-вторых, целесообразно учитывать психические особенности гуманитариев (археологов, доисто- риков, этноисториков), занятых в специальностях, являющихся марги­нальными по отношению к фундаментальным наукам. Маргинальное положение само по себе подталкивает к «поиску эффектов» и погружа­ет в то «эмбриогеническое наваждение», о котором писал М. Блок.

Вина гуманитарных наук не только в том, чем и как они занимались, но и в том, чем они не занимались. Л. Клейн справедливо указывает, что «историзированная» археология (или, по известному выражению А. Ар- циховского, «история, вооруженная лопатой») развивалась «в обход источниковедческой базы». В стремлении обрести статус «исторической науки» археология не стала серьезной источниковедческой дисципли­ной 41.

Старательно избегая упреков в «чистом вещеведении», отечествен­ные археологи (за единичными исключениями) не только не приступи­ли к исследованию, но и не интересовались проблемами морфогенеза в материальной культуре и прикладном искусстве. Характерно полное отсутствие в отечественной археологии и этнографии работ, посвящен­ных проблеме конвергентных явлений. Насколько мне известно, специ­альные оригинальные исследования конвергентных явлений матери­альной культуры в отечественной археологической литературе отсут­ствуют практически полностью. А ведь во многих ситуациях к этой про­блеме специалистов, казалось бы, подталкивает сам материал, букваль­но «кричащий» о конвергенции. Но такая альтернатива в лучшем слу­чае характеризуется скороговоркой в одном абзаце. Очень показателен в этом смысле сборник, составленный из статей советских и американ­ских исследователей (Традиционные культуры Северной Сибири и Се­верной Америки: Труды советско-американской группы по сотрудни­честву в области изучения взаимодействия аборигенных народов и куль­тур Северной Сибири и Северной Америки. — М., 1981). Если бы отече­ственные гуманитарные дисциплины в этом направлении вышли хотя бы на западноевропейско-американский уровень (в общем, тоже не вы­сокий), то и дилетанты знали бы о существовании академического барь­ера, не позволяющего любое сходство любых предметов с легкостью необычайной объяснять в автохтонистском или миграционистском духе. При отсутствии же теории морфогенеза и разработок по конвергент­ным феноменам вроде бы и не кажется диким дилетантством известное построение И. Мизиева и К. Лайпанова: скифы и сарматы известны ан­тичным авторам как «гиппомолги» («доители кобылиц»); тюркам свой­ственно употребление кумыса; следовательно, скифы и сарматы — тюр­ки 42.

Этот пример подводит нас к еще одной проблеме, от разработки ко­торой упорно отказываются академические историки и археологи. Речь идет о палеолингвистической атрибуции скифов, савроматов, сарматов, саков — в общем, носителей археологических культур скифского типа. В академической среде практически все согласны с концепцией В. Мил­лера — В. Абаева, по которой все эти древние этносы были ираноязыч­ными. Однако многие иранские этимологии, приводившиеся В. Абаевым, кажутся мне не более убедительными, чем тюркские этимологии, пред­лагающиеся М. Закиевым, И. Мизиевым и К. Лайпановым. Отмечу, что в советской литературе идея о тюркоязычии казахстанского населения скифо-сакской эпохи высказывалась и казахскими лингвистами, при­чем довольно давно и главным образом теми, которых нельзя заподоз­рить в тюркистских этнонационалистических настроениях и которые были скорее «русофилами», — например, С. Аманжоловым. Еще боль­ше смущают данные палеоантропологических исследований. Нет осно­ваний не доверять антропологам, установившим наличие монголоидных элементов в краниологических сериях на территориях по крайней мере восточнее меридиана Аральского моря уже в VII—VI вв. до н. э. 43

Я не говорю о том, что эти факты опровергают господствующую кон­цепцию ираноязычия саков, но в любом случае они говорят о наличии проблемы44. Проблема не решается и даже корректно не ставится. Сто­ронники противоположных точек зрения существуют как бы в парал­лельных мирах, высказываются в разных аудиториях, а если встреча­ются, то плодотворной дискуссии не выходит. Так было, например, в 1969 г. на научной сессии по этногенезу башкир в Уфе, когда сторонни­ки гипотезы о присутствии тюркского элемента в Приуралье и Казах­стане в скифо-сарматское время К. Петров и Н. Мажитов были одерну­ты большинством выступавших по принципу «этого не может быть, по­тому что этого не может быть никогда»45.

Наконец, российские востоковедение, этнология, религиоведение полу­чили в наследство от советской академической науки тяжкий дисбаланс между освоением исламского пласта в духовной культуре мусульманских народов и изучением доисламских реликтовых культурных феноменов. Достаточно взять библиографическую сводку по любому мусульманскому народу Средней Азии, Казахстана, Поволжья, Кавказа, чтобы убедиться: усилия сосредоточивались и до сих пор направляются на поиск и интер­претацию так называемых «доисламских верований»46. Именно на этом направлении работали целые подразделения институтов, защищались диссертации, строились карьеры и делались имена.

Впечатляет и сравнение, количественное и качественное, советской (российской) и западной исламоведческой литературы. Даже основной источник — Коран наши читатели очень долго вынуждены были изу­чать по единственному доступному изданию — переводу И. Крачков- ского. Разумеется, мне трудно оценить достоинства этого перевода, но как быть с комментариями, которые «не являются комментариями в прямом смысле слова» и только «еще должны были превратиться в ком­ментарии в процессе предстоявшей И. Крачковскому работы над пере­водом и в зависимости от направленности ее»?47

Из квалифицированной справочной литературы наши читатели име­ют небольшой словарь, изданный в 1991 г. тиражом 50 тыс. экземпля­ров48. На Западе к услугам англоязычной, германоязычной и франко­фонной аудитории — целый набор энциклопедий по исламу, в том чис­ле несколько многотомных справочников.

Понятно, что если бы не этот дисбаланс, если бы знание исламской культуры в российской гуманитарной среде находилось на достойном уровне, то меньше было бы шансов на успех у доморощенных тюркист- ских этимологий и архаизирующих гипотез, из которых, собственно, и выросла вся тюркская дилетантская квазиисториографическая публи­цистика.

В. Тишков совершенно справедливо отмечал: «Самым серьезным пре­пятствием на пути утверждения гражданского национализма (или рос­сийского патриотизма) является не столько национализм нерусских народов, сколько национализм от имени “русской нации” как некоей “государствообразующей” или “сплачивающей” нации, да еще превра­щающий ее в некий “суперэтнос”»49.

Применительно к теме статьи это означает, что русская шовинисти­ческая квазиисториографическая публицистика обладает куда больши­ми стажем и объемом, чем все упражнения тюркистских историков- дилетантов, вместе взятые. Она родилась не вчера — уже в XIX в. она цвела пышным цветом и была представлена именами В. Ламанского, А. Черткова, А. Вельтмана, А. Риттиха и др. И в советское время, осо­бенно в 80-е годы, «историософствующие» фантазеры-шовинисты поль­зовались мощной поддержкой государственных издательств, например, «Молодой гвардии». Напомню, что, несмотря на появление в тюркской националистической среде историографических фальсификаций50, ни одна из них не получила и вряд ли получит такие пропаганду и аудито­рию, как знаменитая «Влесова книга».

Владимир Кореняко

Из сборника «Реальность этнических мифов», 2000 г.

Примечания

Данная статья представляет собой переработанный текст доклада «Тюркский на­ционализм в зеркале дилетантской литературы», прочитанного в Московском Центре Карнеги 22 октября 1998 г.

Илюмжинов К. Н. Калмыкия — земля духа: национальная идея. — Элиста, 1997. —

43     с.; Он же. Моя политика: Штрихи размышлений. — Элиста, 1997. — 35 с.

Шнирельман В. А. Националистический миф: основные характеристики (на приме­ре этногенетических версий восточнославянских народов) // Славяноведение. — 1995. — № 6. — С. 3—13; Он же. Борьба за аланское наследие (этнополитическая подоплека со­временных этногенетических мифов) // Восток. — 1996. — № 5. — С. 100—113; Он же. Постмодернизм и исторические мифы в современной России // Вестн. Омского ун-та. — 1998. — № 1. — С. 66—71; Он же. Неоязычество и национализм: Восточно-европейский ареал. — М., 1998. — 32 с.; Shnirelman V. A. Alternative Prehistory // J. of European Ar­chaeology. — 1995. — Autumn. — Vol. 3.2. — P. 1—20. Idem. Who Gets the Past? Competi­tion for Ancestors among Non-Russian Intellectuals in Russia. — Washington; Baltimore; London, 1996. — IX, 98 p.; Idem. Etnogeneze jakozto politika aneb Proc se soveti tolik ven- ovali etnogenetickym studiim // Cesky lid. — 1997. — № 1. — S. 39—57.

Snirelman V. A. Etnogeneze jakozto politika... — S. 44—52.

Клейн Л. С. Феномен советской археологии. — СПб., 1993. — С. 66—68.

Аджиев М. Мы — из рода половецкого! Из родословной кумыков, карачаевцев, ка­заков, балкарцев, гагаузов, крымских татар, а также части русских и украинцев. — [Б. м.], 1992. — С. 76—102; Аджи М. Полынь Половецкого Поля: Из родословной кумыков, ка­рачаевцев, балкарцев, казаков, казахов, татар, чувашей, якутов, гагаузов, крымских татар, части русских, украинцев и других народов, ведущих свое начало от тюркского (кипчакского) корня и забывших его. — М., 1994. — С. 193—250.

Аджиев М. Мы — из рода половецкого!.. — С. 80, 81.

Аджи М. Полынь Половецкого Поля... — С. 14, 15.

Можно предположить три линии воздействия пассажа М. Аджиева о «народиках- карапузах» и подобных ему текстов. Первая: получает очередной стимул тюркистское «говорение» о некоем древнем общем величии. Вторая: эпатированность, раздражен­ность тюркского читателя, возникающая от того, что его народ назван «народиком-ка- рапузом». Третий вариант воздействия, несколько неожиданный, зафиксирован мной в ногайском ареале (Ногайский район Дагестана) во время полевых исследований 1995 и 1996 гг. после того, как к ногайским читателям попала вышедшая в Москве в 1994 г. кни­га М. Аджиева «Полынь Половецкого Поля...». Хотя в самом тексте М. Аджиев упомина­ет ногайцев, но в подзаголовке среди «народов, ведущих свое начало от тюркского (кип­чакского) корня», их нет. Это вызвало единодушные претензии ногайских интеллигентов к М. Аджиеву: в список «народиков-карапузов» он не включил ногайцев, для этно- националистических деятелей которых кипчакское происхождение народа бесспорно и служит предметом гордости.

9   Пьянков И. О некоторых грубых ошибках в интерпретации фактов истории // Изв. Акад. наук Азербайджанской ССР. Сер. истории, философии и права. — 1990. — № 1. — С. 176.

10  Пьянков И. В. Указ. соч. — С. 177.

11  Бромлей Ю. В. Современные проблемы этнографии (очерки теории и истории). — М., 1981. — С. 247; Ефремов Ю. К. Важное звено в цепи связей человека с природой // Природа. — 1971. — № 2. — С. 77—80; Козлов В. И. О биолого-географической концеп­ции этнической истории // Вопр. истории. — 1974. — № 12. — С. 72—85; Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. — М., 1983. — С. 20, 209, 210, 213—215.

12  Чивилихин В. А. Память: Роман-эссе. — М., 1982. — С. 462—482, 488, 490—499, 516, 544, 545.

13  Крюков М. В., Малявин В. В., Сафронов М. В. Китайский этнос на пороге средних веков. — М., 1979. — С. 7, 8, 60, 61.

14  Драгунский Д. Массовая культура для избранных // Итоги. — 1988. — № 9 (94). — С. 50—53; Шнирельман В. Движение биосферы милостью божьей // Итоги. — 1988. — № 9 (94). — С. 51, 52. Отрицательный читательский отзыв на эти публикации см.: Тана- найко О. Д. О Гумилеве // Итоги. — 1988. — № 14 (99). — С. 4.

15  См., например: Гумилев Л. Н. Конец и вновь начало. — М., 1997. — С. 208. Вполне и нарочито дилетантские рассуждения о даосизме занимают как раз один абзац: «Откро­венно говоря, я долгое время, сколько ни читал всякой литературы, не мог понять, что такое “Дао”. Но когда стал общаться с китайцами, то все-таки кое-что понял (они мне объяснили и я нутром почувствовал). Дао — это Вселенная с диаметром в бесконеч­ность, которая то сокращается до точки, то опять расширяется... Вот такая пульсирую­щая Вселенная и есть “Дао”. Понятнее объяснить не могу».

16  Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: Эпохи и цивилизации. — М., 1993. — С. 205—211 (письмо П. Савицкого Л. Гумилеву от 1 января 1957 г.).

17  Бернштам А. Н. Социально-экономический строй орхоно-енисейских тюрок VI— VIII веков. — М.; Л., 1946. — 208 с.

18  Гумилев Л. Н. Скажу вам по секрету, что если Россия будет спасена, то только как евразийская держава // Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: Эпохи и цивилизации. — С. 25.

19  Гумилев Л. Н. Старобурятская живопись. — Л., 1975. — 168 с.

20  Куркчи А. И. Л. Гумилев и его время // Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного цар­ства: Легенда о «государстве пресвитера Иоанна». — М., 1997. — С. 49.

21  Гумилев Л. Н. Древний Тибет. — М., 1996. — 560 с. В книге воспроизведены иллюст­рации к альбому «Старобурятская живопись» с сопоставлением атрибуций Л. Гумиле­ва и новых атрибуций, предложенных Т. Сергеевой. Опубликована запись обсуждения книги Л. Гумилева «Старобурятская живопись» в Музее антропологии и этнографии 10 июня 1976 г.

22  Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. — М., 1997. — С. 608.

23  Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. — Баку, 1991. — С. 14—18. Он же. Анно­тация на книгу «Этногенез и биосфера Земли» // Гумилев Л. Н. От Руси до России. — М., 1994. — С. 552, 553. Он же. Конец и вновь начало. — С. 123—125, 403. Он же. Этногенез и биосфера Земли. — С. 412—416.

24  Лев Гумилев — Дмитрий Балашов: в какое время мы живем? // Гумилев Л. Н. Рит­мы Евразии. Эпохи и цивилизации. — С. 145. Впервые это интервью было опубликовано в 1990 г. (Согласие. — 1990. — № 1. — С. 3—19). Л. Гумилев ссылался на кн.: Чечельниц- кий А. М. Экстремальность, устойчивость, резонансность в астродинамике и космонав­тике. — М., 1980. — 168 с.

25  Гумилев Л. Н. Конец и вновь начало. — С. 405, 406.

26  Там же. — С. 406. Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. — С. 26—28.

27  Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. — С. 578, 583.

28  Там же. — С. 391, 392. Ср. у братьев Стругацких: «Послушайте, земляк. Радиант Пильмана — это совсем простая штука. Представьте себе, что вы раскрутили большой глобус и принялись палить в него из револьвера. Дырки на глобусе лягут на некую плав­ную кривую. Вся суть... заключается в простом факте: все шесть зон Посещения распо­лагаются на поверхности нашей планеты так, словно кто то дал по Земле шесть выстре­лов из пистолета, расположенного где-то на линии Земля — Денеб» (Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Пикник на обочине; Парень из преисподней; За миллиард лет до кон­ца света; Повесть о дружбе и недружбе. — М., 1993. — С. 7).

29  Куркчи А. Н. Л. Гумилев и его время. — С. 25.

30  Приложение // Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. — С. 614—628 (табли­цы, сопоставляющие «гипотезы и мысли Л. Н. Гумилева» и «устные ответы Н. В. Тимо­феева-Ресовского и Н. В. Глотова», — с. 624, 625). Вдова Л. Гумилева Н. Гумилева вспо­минала: «Тимофеев-Ресовский, как мне после рассказал Лев, обозвал его сумасшед­шим параноиком, обуреваемым навязчивой идеей доказать существование пассионар- ности» (Там же. — С. 616, 617).

31  Сулейменов О. О. Аз и Я: Книга благонамеренного читателя. — Алма-Ата, 1975. — 304 с.

31а См., например: Моральный кодекс тюркской молодежи. — Анкара, 1996. — С. 36— 38. «Кодекс» издан на турецком и русском языках Международным объединением тюрк­ской молодежи, тираж распространялся в 1996—1997 гг. в Поволжье и на Северном Кав­казе. Анонимные авторы «Кодекса» одновременно с шумерским связывали «тюркский язык» также с урартским и хаттским — «по типу приставок» или «по одинаковому при­менению приставок».

32  Опубликован впервые только в 1997 г. Гумилев Л. Н. Спор с поэтом: По поводу ста­тьи А. Кузьмина «Точка в круге, из которой вырастет репей» // Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. — М., 1997. — Кн. 2. — С. 519—524.

33  Кореняко В. А. Константин Федорович Смирнов как исследователь // Историко­археологические исследования в Азове и на Нижнем Дону в 1992 году. — Азов, 1994. — Вып. 12. — С. 8—29.

34  Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия: Историко-археологический анализ. — М., 1979. — С. 195—238; Он же. Новая концепция истории Киевской Руси (Тезисы) // История СССР. — 1981. — № 1. — С. 55—75; № 2. — С. 40—59; Он же. Язычество древних сла­вян. — М., 1981. — 608 с.; Он же. Язычество древней Руси. — М., 1988. — С. 8—120 и др.

35  См., например: Новосельцев А. П. «Мир истории» или миф истории? // Вопр. исто­рии. — 1993. — № 1. — С. 23—31.

36  Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н. э. — первой половине I тысячеле­тия н. э. — М., 1993. — 328 с.

37  Русанова И. П. Заключение // Славяне и их соседи... — С. 195.

38  Блок М. Апология истории, или Ремесло историка: Изд. 2-е / Пер. Е. М. Лысенко; примеч. А. Я. Гуревича. — М., 1986. — С. 19—21. — (Памятники ист. мысли).

39  Кореняко В. А. О времени появления раннескифских памятников на Северном Кав­казе // Дон и Северный Кавказ в древности и средние века. — Ростов н/Д, 1990. — С. 4— 17; Он же. Константин Федорович Смирнов как исследователь.

40  Клейн Л. С. Феномен советской археологии. — С. 55—63.

41  Там же. — С. 56—58.

42  Лайпанов К. Т., Мизиев И. М. О происхождении тюркских народов. — Черкесск, 1993. — С. 27, 46, 48, 51, 90.

43  См., например: Гинзбург В. В., Трофимова Т. А. Палеоантропология Средней Азии. — М., 1972. — С. 106, 109—140, 341.

44  Вильданов А. А. К проблеме этнической принадлежности алан // С. И. Руденко и башкиры. — Уфа, 1998. — С. 155.

45  Мажитов Н. А. Происхождение башкир (историко-археологический анализ) // Археология и этнография Башкирии. — Уфа, 1971. — Т. 4: Материалы научной сессии по этногенезу башкир, май 1969 г. — С. 11—16; Петров К. И. Об общности урало-алтай­ских, индоевропейских и других языков // Там же. — С. 263—267; [Выступления в пре­ниях В. Генинга, К. Петрова, В. Оборина, М. Мошковой, Н. Мажитова, Р. Кузеева] // Там же. — С. 332—346.

46  См., например: Ярлыкапов А. А. Библиографический указатель научной литерату­ры по ногайцам. — Махачкала, 1998.

47  Грязневич П. Предисловие ко второму изданию // Коран: Изд. 2-е / Пер. и коммент. И. Ю. Крачковского:. — М., 1986. — С. 12.

48  Ислам: Энциклопедический словарь. — М., 1991. — 315 с.

49  Тишков В. А. Концептуальная эволюция национальной политики в России. — М., 1996. — С. 35, 36.

50  Бахши Иман. Джагфар тарихы. Том 1. Свод булгарских летописей. 1680 год; Изло­жение текста «Джагфар тарихы» на русском языке, сделанное жителем города Петро­павловска И. М.-К. Нигматуллиным в 1939 году. — Оренбург, 1993. — 400 с.

Читайте также: