ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Урусов Александр Иванович (1843-1900)
Урусов Александр Иванович (1843-1900)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 05-04-2014 20:26 |
  • Просмотров: 10653

князь Урусов Александр Иванович В числе первых — и по времени, и по значению — корифеев адвокат­ской корпорации в России, которые, «несмотря на отсутствие предва­рительной технической подготовки, проявили на собственном примере всю даровитость славянской натуры и сразу стали в уровень с лучшими представителями западноевропейской адвокатуры»[1], был князь А.И. Уру­сов. Его жизненный путь, как ни у кого другого из русских адвокатов, драматично сочетает в себе стремительный взлет, всероссийскую славу (плюс международная известность), арест и ссылку, тревожные переме­щения из адвокатуры в прокуратуру и обратно, а в конце пути — ужас­ную болезнь, не позволившую ему дожить до 58 лет.

Жизнь и деятельность Урусова отражены в обширном массиве ис­точников, основные из которых собраны в опубликованном трехтом­нике[2], есть и два личных архивных фонда адвоката[3], но монографий о нем до сих пор нет. Аишь в самое последнее время молодая исследо­вательница А.В. Степанова подготовила кандидатскую диссертацию: «А.И. Урусов — юрист, судебный оратор, правозащитник».

Князь Александр Иванович Урусов родился 2 апреля 1843 г. в Мос­кве. Племянник последнего государственного канцлера Российской империи светлейшего князя А.М. Горчакова[4], он мог гордиться своейродословной, хотя и... татаро-монгольского происхождения. Достаточ­но сказать, что один из его предков, родоначальник князей Урусовых Урус-мурза в 1600 г. получил от Бориса Годунова г. Касимов во владе­ние с титулом царя, а другой предок (внук Уруса-мурзы) Петр Урусов 11 декабря 1610 г. зарубил Лжедмитрия II[5]. Дед нашего героя — обер- гофмейстер царского двора Александр Михайлович Урусов — славил­ся в Москве своим радушием и гостеприимством (в его доме часто бывал А.С. Пушкин)[6]. Отец будущего адвоката — полковник князь Иван Александрович Урусов (1812—1871) — состоял при московском генерал-губернаторе графе А.А. Закревском по особым поручениям. Мать — княгиня Екатерина Ивановна — была из знатного рода На­рышкиных (к которому принадлежала и мать Петра Великого), а ба­бушка — Екатерина Павловна, урожденная Татищева — приходилась племянницей знаменитой сподвижнице Екатерины Великой Екатери­не Романовне Дашковой, единственной за всю историю России жен­щине, которая была президентом Академии наук[7].

В семье будущий адвокат получил отличное воспитание, затем окон­чил 1-ю Московскую гимназию (где, кстати, за вспыльчивость и занос­чивость, вкупе с редкостным обаянием, схлопотал от товарищей кличку Мурза[8]) и в 1861 г. поступил на юридический факультет Московского университета. Уже тогда он равно интересовался и юриспруденцией, и литературоведением, увлеченно слушал лекции профессора Ф.И. Бусла­ева[9] и даже «приходил заниматься у него на дому», а Буслаев «очень лю­бил вспоминать об Урусове как о студенте-юристе»[10]. Пылкий темпера­мент Мурзы вовлек его осенью 1861 г. в студенческие «беспорядки», и он был исключен, в числе очень многих, из университета[11], но через год принят обратно и окончил университет со степенью кандидата прав в 1866 г.            .

Именно с 1866 г. (то был год рождения российской присяжной ад­вокатуры) началась судебная и даже защитительная, но еще не офи­циальная адвокатская карьера Урусова. 4 июля 1866 г. он был опре­делен на службу в Московский окружной суд кандидатом на судебные должности и 21 сентября выступил в выездной сессии в Коломне за­щитником по делу крестьянина Петра Бакина. Крестьянин содержал­ся в остроге и там учинил ложный (как потом выяснилось) донос о не­раскрытом убийстве. Это выступление стало дебютом Урусова в качестве защитника. Противостоял ему тоже дебютант (хотя он был на 10 лет старше 23-летнего Урусова) — товарищ прокурора Москов­ского окружного суда М.Ф. Громницкий, впоследствии выдающийся адвокат.

По воспоминаниям Громницкого, Урусов «сразу проявил искусст­во защитника, доказывая, что Бакин сам был введен в заблуждение другими арестантами и что, затевая донос, он хотел способствовать раскрытию истины»[12]. Однако тот, первый свой процесс Урусов про­играл: Бакин был обвинен. Прощаясь с Громницким в Коломне, Алек­сандр Иванович обещал, что постарается «отомстить» ему в Москве, и это свое обещание, по признанию Громницкого, блестяще сдержал в следующем году на процессе М.Е. Волоховой2.

Дело по обвинению крестьянки Мавры Волоховой в убийстве ее мужа Алексея Волохова, в расчленении его трупа на две части и в со­крытии их в погребе собственного дома слушалось на заседании Мос­ковского окружного суда 11 февраля 1867 г. Обвинял товарищ прокурора М.Ф. Громницкий. Урусов, все еще кандидат на судебные должности, защищал обвиняемую. Его защитительная речь представи­ла собой шедевр объективности, логики и доказательности, перед ко­торым, в глазах присяжных заседателей, рассыпалось на первый взгляд стройное обвинение. «Господин товарищ прокурора опирается в основном на косвенные улики, — подчеркивал Урусов. — Первый ули­кой он представляет народную молву. <...> Почему в настоящем слу­чае народный голос является против подсудимой? Труп найден в погребе дома Волохова. Волохов жил несогласно со своей женой. Из этого следует немедленное заключение — она виновна. Почему? Боль­ше некому. Вот народная логика»3.

«Далее, — продолжал Урусов, — товарищ прокурора говорит, что убийца всегда старается бежать от трупа. Совершенно соглашаясь в этом с товарищем прокурора, я должен заметить, что Мавра Егоров­на не страшилась быть на погребе, она солила там огурцы и лазила даже в погреб. Если допустить, что она совершила преступление, то ее нужно признать за какое-то исключение из всех людей. Если же убийство совершено посторонним лицом, то проще допустить, что убийца бросил труп в погреб Волохова. Дом был совершенно пустой, погреб был от улицы в семи шагах — все это очень хорошо мог знать ночной сторож».

Тезис обвинения о слишком большом числе подозрений против Во- лоховой Урусов опроверг просто и веско: «Что подозрения на подсуди­мую могли быть, об этом нет спора, но закон говорит, что для того, чтобы преступление было наказано, оно должно быть несомненно, а всякое сомнение должно толковаться в пользу подсудимой и никак не во вред ей».

Очень уместно привлек Урусов внимание присяжных к нравствен­ному целомудрию своей подзащитной: «Имея пьяного мужа, который пьяный буянил, она часто уходила ночевать к соседям. Мудрено ли было в таком случае молодой женщине увлечься, а между тем из показаний свидетелей и из повального обыска мы видим, что она никогда не на­рушала долга жены».

Концовка защитительной речи Урусова была столь же эффектной, сколь убедительной: «Господа присяжные, я ожидаю от вас строгой правды, строгого анализа. Перед вами женщина, шесть месяцев то­мившаяся под тяжелым обвинением. Девять лет в горе прожила она с мужем, еще горестнее конец ожидает эту нравственную личность. Невольно преклоняешься пред таким горем. Я не прошу у вас смяг­чающих обстоятельств для подсудимой, я ожидаю от вас справедливо­го приговора и убежден, что этот приговор будет оправдательный[13]

По свидетельству А.Ф. Кони, бывшего тогда в зале суда, речь Урусо­ва вызвала «быть может, неслыханный восторг» публики, что конечно же повлияло на вердикт присяжных: «На Урусова сыпались ласковые слова, приветы, к нему протягивались руки, искавшие его рукопожа­тия, и я сам видел простых людей, целовавших его руку»[14]. Мавра Воло­хова была оправдана.

На другой день, как принято говорить в таких случаях, Урусов про­снулся знаменитым: «Весь город говорил об его успехе. <...> Он сразу занял выдающееся — и надолго первое в Москве — место в передовых рядах русской адвокатуры»[15].

Следующий громкий процесс — по делу кондитера Морозкина (Московский окружной суд, 8 июля 1867 г.) — лишь упрочил репута­цию Урусова как новорожденного корифея адвокатуры. Морозкин об­винялся в «сопротивлении полицейским властям» и даже в «явном на­силии» над ними. Суть дела была такова: 22 ноября 1866 г. к 8 часам вечера в кондитерскую Морозкина явились восемь полицейских чи­нов, из которых трое почему-то были переодеты (в тулупах). Мороз- кин этих троих задержал, а у прочих потребовал составить акт о происходящем. Пристав же изобразил поведение Морозкина как «со­противление» и «насилие», а на следствии по этому делу объявил, что полицейское вторжение в кондитерскую объяснялось полученными «секретными сведениями» о том, что Морозкин связан с шайкой мо­шенников[16].

Процесс вызвал у москвичей повышенный интерес. По словам оче­видца, «масса публики была так велика, что едва пятая часть могла быть впущена в зал заседания. За судейскими креслами — почти весь проку­рорский надзор», и даже сам министр юстиции граф К.И. Пален пожа­ловал в суд и сел рядом с прокурором[17].

Урусов начал свою защитительную речь в убийственно-ироничес­ком тоне[18]: «Такое исключительное по своей странности преступление действительно предусмотрено уголовным кодексом и служит как бы видоизменением бунта — бунта, совершаемого не массой, а одним ли­цом. Это восстание, открытое и насильственное, восстание одного лица против целого порядка управления. Действительно странное, слишком неправдоподобное происшествие! <...> Не в каком-нибудь захолустье, а в самом центре Москвы, в самый разгар ее вечерней жизни некто, кондитер Морозкин, возьми да и арестуй у себя чуть ли не всю московскую полицию! (Взрыв смеха в публике. Председатель звонит)».

Особый акцент (тоже не скрывая сарказма) Урусов сделал на «сек­ретных сведениях» о преступлении Морозкина: «Лучшее достояние гражданина — его доброе имя. Неужели про каждого из нас полицей­ский чиновник может сказать: он негодяй, но я не могу ничего доказать, потому что я это положительно знаю из секретных сведений! Нет, ми­лостивые государи, <...> для суда и совести только то истинно, что мо­жет быть доказано; одна истина не боится света».

Закончил Александр Иванович свою защитительную речь не менее впечатляюще, чем на процессе Волоховой. Вот ее концовка: «В первый раз вы призваны подать свой голос в деле об оскорблении полиции. Пусть же высказывается вашими устами здравая, разумная сила общественного мнения! <...> Отрицать значение полиции в государстве нельзя. <...> Два великих начала лежат в основе общественного разви­тия: свобода и порядок. Полиция охраняет порядок, и все мы более или менее заинтересованы в охранении порядка, гарантирующего нашу безопасность и неприкосновенность прав, но мы также заинтересова­ны в том, чтобы порядок был действительно порядком. <...> В основе порядка лежит признанное всеми народами уважение к дому, к до­машнему очагу. Посягать на его неприкосновенность не значит охра­нять порядок!»

После такой речи присяжные (среди которых был знаменитый поэт

А.Н. Плещеев[19]) совещались недолго: Морозкин был оправдан. О значе­нии этого дела издатель А.Ф. Снегирев много лет спустя вспоминал: «Бла­годаря гласному суду и речам таких ораторов, как кн. Урусов, всякого рода «держиморды», нарисованные с натуры гениальной кистью Гоголя, мало-помалу отошли в область преданий и навсегда прекратились про­цессы, подобные делу Мо*розкина»[20].

Итак, уже к концу 1860-х годов молодой, едва достигший 25 лет, фактически начинающий юрист, стал, по выражению А.И. Герцена, «любимой знаменитостью русской адвокатуры»[21]. Между тем он все еще оставался кандидатом на судебные должности, т. е. казенным за­щитником без должной перспективы роста и вне всякой связи с при­сяжной адвокатурой. Возможно, задетый несоответствием своего, крайне низкого должностного статуса столь высокому общественно­му признанию, которое доставили ему процессы Волоховой и Мороз- кина, Урусов в феврале 1868 г. вступил в конфликт с товарищем пред­седателя Московского окружного суда и вышел в отставку. Сделал он это с очевидным намерением перейти в присяжную адвокатуру. Уже 17 февраля того года Александр Иванович был зачислен помощником присяжного поверенного Я.И. Любимцева[22].

Еще как помощник присяжного поверенного Урусов блистатель­но выступил на двух судебных процессах — уголовном и политичес­ком. 18—27 января 1871 г. в Рязанском окружном суде он защищал бедную вдову штабс-капитана Веру Дмитриеву, ставшую жертвой грязных махинаций губернского воинского начальника, полковника Н.Н. Кострубо-Карицкого, тоже привлеченного к суду. Здесь Алек­сандр Иванович сформулировал свое кредо, которому был верен всю жизнь: «Есть одно чувство, гг. присяжные заседатели, которое как бы вставало воочию перед вашими глазами, словно возвышалось над этим уголовным процессом, чувство величественное и гордое. Это чувство общечеловеческого равенства — равенства, без которого нет правосу­дия на земле!» Руководствуясь этим чувством, Урусов закончил речь в защиту Дмитриевой гневной тирадой по адресу сильных мира вроде Кострубо-Карицкого: «Щадите слабых, склоняющих перед вами свою усталую голову, но когда перед вами становится человек, который, пользуясь своим положением, дерзает думать, что он может легко об­мануть общественное правосудие, вы, представители суда обществен­ного, заявите, что ваш суд — действительная сила, сила разумения и совести, — и согните ему голову под железное ярмо закона[23]

Оставаясь всего лишь помощником присяжного поверенного, Уру­сов пережил второй в своей жизни, после дела Волоховой, звездный час — на европейски знаменитом процессе нечаевг^ев (т. е. народников, вовлеченных в экстремистскую организацию С.Г. Нечаева «Народная расправа») в Петербургской судебной палате с 1 июля по 11 сентября 1871 г.[24] Здесь он как адвокат встал вровень с «королем адвокатуры»

В.Д. Спасовичем.

Урусов защищал П.Г. Успенского (который значился в судебном пе­речне 79 обвиняемых под № 1), а также Ф.В. Волховского[25] и еще троих малоизвестных лиц. Защищать Успенского было конечно же нелегко, ибо он участвовал вместе с самим Нечаевым в убийстве мнимого «шпи­она» И.И. Иванова. К тому же Урусов выступал на процессе с защити­тельной речью первым. И он задал тон выступлениям других адвокатов (Спасовича и Д.В. Стасова, К.К. Арсеньева и В.И. Танеева, А.М. Унков- ского и В.Н. Герарда, Е.И. Утина и А.А. Ольхина и др.) — тон смелый, обличительный по отношению не только к экстремистам из числа об­виняемых, но и к беззаконию обвинителей и даже к деспотизму само­державного режима.

Свою речь в защиту Успенского Александр Иванович начал с того, что пошатнул общее предубеждение против подсудимых, сложивше­еся под впечатлением обвинительного акта, который муссировал уголовную фабулу в нечаевщине, а именно убийство Иванова как деяние, воплотившее в себе смысл и дух «крамолы». Урусов доказывал, что не- чаевщина — дело политическое, а безнравственность политического преступления далеко не так очевидна и постоянна, как преступлений уголовных; понятие о ней «изменяется, сообразно времени, событиям, правам и достоинствам власти». К политическим преступлениям (в отличие от уголовных) приводит и «увлечение самыми благородными идеями». В частности, «у подсудимых была действительная любовь к родине, не в смысле географического понятия, но к родине, как к той земле, на которой живет народ, нам дорогой и близкий». Революци­онное настроение молодежи Урусов толковал как естественный про­тест против реакционного, на их взгляд, режима. «Не имея права со­бираться, открыто помогать своим нуждам, молодежь эта, — говорил он, — весьма легко вовлекается в тайные ассоциации»[26].

Урусов отвергнул попытку обвинения распространить уголовный компонент дела (убийство И.И. Иванова), которым действительно были запятнаны Нечаев и четверо его подручных, на всех вообще неча- евцев. Более того, он доказал, что предъявленное нечаевцам обвинение в «заговоре с целью ниспровержения правительства» неправомерно, поскольку само понятие заговора включает в себя совокупно два при­знака, а именно: 1) всем известную и всеми же принятую цель и 2) ус­тремленность к этой цели таких действий, как выбор места и времени восстания, распределение ролей, приобретение оружия и т. д. — в деле же нечаевцев даже первый признак не вполне наличествует, а второго просто нет; здесь налицо еще не заговор, а тайное общество, т. е. ответ­ственность не по ст. 249 и 250, чреватым смертной казнью, а по ст. 318 (тюрьма или ссылка)[27].

В присущей ему язвительной манере Урусов разоблачал юридичес­кие натяжки обвинения («способ обвинения: данных нет, улик нет, нужно прибегнуть к соображениям»), так, например, ответив на те­зис прокурора, будто защита должна доказать, что революционный текст, найденный у Волховского, — не улика: «Прокурор пользуется этим документом как уликою; следовательно, он и должен доказать, что этот документ — улика»[28].

Речи Урусова на процессе нечаевцев вызвали восхищение Ф.И. Тют­чева[29] и Н.К. Михайловского, который назвал их, наряду с речамиВ Д. Спасовича, «самыми блестящими из речей защиты»[30], а нечаевецВ.Н. Черкезов написал Урусову после суда из тюрьмы, что речь Урусо­ва в защиту Успенского — «лучшее, что было высказано на суде во вре­мя нашего процесса»[31]. Сразу по окончании процесса нечаевцев, 25 сен­тября 1871 г., Урусов был принят в число присяжных поверенных округа Московской судебной палаты[32].

Зато властные «верхи» разгневались на молодого, не в меру попу­лярного адвоката. Агент III отделения 14 июля 1871 г. доносил шефу жандармов: «Князь Урусов забавлялся вылазками против обвинитель­ной власти»[33]. Надо полагать, в те дни «верхи» припомнили Урусову и его филиппику против полицейского самовластия на процессе Мороз- кина, и, главное, сыскную информацию годичной давности, а именно сводку данных III отделения за 1870 г. В ней значилось: «У самых не­благонадежных студентов Москвы князь Урусов считается за диктато­ра», и они, рассчитывая на его способности и достоинства, полагают, что он «станет во главе народного движения и вполне сыграет роль Гамбетты, отчего князь Урусов не отказывается»[34].

Теперь, после суда над нечаевцами, жандармский сыск стал надзи­рать за Урусовым с удвоенной бдительностью, начал целенаправлен­но искать и вскоре нашел против него необходимые для политических репрессий улики. В мае 1872 г. жандармы учинили в квартире Урусо­ва обыск и обнаружили письмо к нему от В.Н. Черкезова с благодар­ностью за внимание к подсудимым нечаевцам. Власти изобразили этот факт как доказательство «преступных сношений» Урусова с револю­ционерами. Усугубила их антипатию к адвокату крайняя неучтивость, с которой он встретил жандармов, явившихся арестовать его. «Вос­пользовавшись каким-то несоблюдением ими всех формальностей, он их заставил ждать в передней, пока формальности не были соверше­ны. Потом, когда они перебирали его книги (иностранные), князь все острил, рассказывал своему помощнику, как один полицейский счел запрещенной книгу «LesrevolutionsduGlobe»[35].

Итак, Урусов был арестован и в сентябре 1872 г. выслан из Москвы в захолустный латышский городишко Венден под надзор тамошнейполиции, причем Александр II на полях всеподданнейшего доклада о высылке Александра Ивановича пометил: «Надеюсь, что надзор над ним будет действительный, а не мнимый»[36]. Прессе велено было о мо­тивах «переезда» Урусова из Москвы в Венден помалкивать. И.С. Тур­генев из Парижа 17 (29) октября 1872 г. обеспокоенно запрашивал своего петербургского друга, поэта Я.П. Полонского: «Что значит сооб­щенное вчера в «С.-Петербургских ведомостях» известие, что кн. Уру­сов (известный адвокат) «по независящим от ею воли обстоятельствам» поселился на жительство в городе Вендене[37]

Так, что называется, на взлете, на самом гребне адвокатской славы Урусов стал жертвой карательного произвола, был ввергнут в неми­лость к властям и надолго (на 9 лет!) отлучен от любимого дела.

Ссылку Урусов переживал тем больнее, что он (в отличие от таких адвокатов, как Д.В. Стасов, Г.В. Бардовский, Е.И. Утин, А.А. Ольхин) был далек от людей и дел революционного лагеря. «Симпатизируя револю­ционерам как энтузиастам и идеалистам, — вспоминала о нем близкая к его семье писательница А.А. Андреева (сестра жены поэта К.Д. Баль­монта — большого друга Урусова), — он мог сочувствовать и убежде­ниям их, но никак не их деятельности»[38]. В записной книжке самого Урусова от 5 июня 1872 г. есть такие строки: «я либерал, защищаю либеральные дела»; «я никогда не участвовал ни в каких заговорах, пи­тая глубокое отвращение к деспотической дисциплине тайных обществ и к морали бандитизма»[39]. Как последовательный либерал, он был не­терпим к любым крайностям — и слева, и справа. Та же Андреева об­наружила в его бумагах 1880 г. такую запись о «белом» терроре прави­тельства: «После ужаса покушений настал ужас казней»[40].

В год ссылки Урусову не было еще 30 лет. Полный сил, уже вкусив­ший всероссийскую славу, он оказался в состоянии безысходности. Первые 2,5 года Александр Иванович жил в Вендене, а затем в Риге, куда был переведен после неустанных хлопот матери. Все это время он оставался фактически без дел, «разгоняя свою тоску изучением ла­тышского языка и переводами из Рабле, следы которых остались в его бумагах, а главным образом перепиской с друзьями и хлопотами о смягчении наказания»[41]. Тогда же, в ссылке, впервые открылись у него болезни (сахарный диабет, сердечная недостаточность, невралгия), ко­торые в конце концов и свели его в могилу.

Лишь 14 января 1875 г., после унизительных для его княжеского до­стоинства просьб на имя одного (П.А. Шувалова), а затем и следующе­го шефа жандармов (А.Л. Потапова) о «прощении»[42], Урусов был принят на службу исправляющим должность старшего помощника секретаря канцелярии при местном (лифляндском, эстляндском и кур­ляндском) губернаторе, а еще через год, 21 марта 1876 г., назначен то­варищем прокурора Варшавского окружного суда. «Опала была с него снята, но только отчасти, — вспоминал о том времени А.Ф. Кони (один из самых близких друзей Урусова). — <...> Местное начальство смот­рело на его службу в прокурорском надзоре как на некоторого рода «перевод в разряд исправляющихся» по уставу о ссыльных»[43].

Сам же Александр Иванович, хотя и находил некоторое утешение в том, что служит правосудию, где только и мог проявить все свои да­рования, тяготился и поприщем «обвинителя поневоле» (как он себя тогда называл[44]), и чуждой ему, русскому, православному человеку, польской, католической средой. Вот что он написал А.Ф. Кони в Петер­бург из Варшавы в ноябре 1877 г.: «Болезнь, бездомность, порабощение способностей и — нужда. <...> Если моя служба в Министерстве юсти­ции признается полезной только для меня, в смысле реабилитации, то, конечно, я могу радоваться своему положению, что после 6 лет удале­ния с поприща адвокатуры и 2,5 года в Царстве Польском, в среде са­мой жуткой администрации и самых жгучих конфликтов, думаю... полнейшая реабилитация свершилась или таковой не существует»[45].

При содействии А.Ф. Кони Урусов в январе 1878 г. получил назна­чение в Петербург на ту же должность товарища прокурора окружно­го суда. После этого в течение трех лет он блистал как обвинитель на громких судебных процессах (К.А. Юханцева, обвиненного в растрате более 2 млн рублей из кассы Общества взаимного поземельного креди­та; AM.Гулак-Артемовской, осужденной за подделку векселей и др.). «Вступая в состязание с крупными величинами петербургской адвока­туры, он почти всегда выходил победителем»[46]. Но старая любовь А.И. к адвокатуре не ржавела. Он не переставал хлопотать перед властями о возвращении в сословие присяжных поверенных, просился в отставку. «Послужите, — отвечал ему министр юстиции граф К.И. Пален, — ус­пеете еще нажиться[47] Только в самом начале 1881 г. либеральный «по- луимператор» граф М.Т. Лорис-Меликов отпустил его в адвокатуру. До 1889 г. он практиковал как присяжный поверенный в Петербурге, а последние 11 лет своей жизни — в Москве.

Итак, после 9 лет вынужденного отрыва от любимой работы 38-лет­ний Урусов вернулся в адвокатуру и сразу занял в ней одно из первых мест, вполне и давно им заслуженное. К тому времени со всей полно­той раскрылись характерные, во многом оригинальные, черты его лич­ности.

В отличие от В.Д. Спасовича и Ф.Н. Плевако, П.А. Александрова и А.А. Куперника, но подобно С.А. Андреевскому и В.Н. Герарду, Н.П. Ка- рабчевскому и Н.И. Холева Урусов был щедро наделен внешними дан­ными. Осанистая фигура, изысканные манеры, выразительные черты «породистого» лица[48], пленительный «бархатный» голос — все это ко­нечно же усиливало впечатление от его ораторского дара и очень помо­гало ему воздействовать на присяжных заседателей и любую публику. Но главным его достоинством был именно дар оратора.

Современники называли Урусова «русским Демосфеном»[49], видели в нем нового Петрония[50]. Правдолюб, убежденный в том, что «свыше совести человека нет силы в мире»[51], к тому же на редкость искусный полемист, «неотразимый диалектик»[52], Урусов выступал на любом су­дебном процессе — в качестве ли прокурора или же (в особенности) адвоката — во всеоружии своих дарований. «Красота, блеск, архитек­турная гармония»[53] его речей эффектно сочетались с тонкой, язвитель­ной, порой убийственной, но всегда обличенной в безукоризненно вежливую форму иронией. Европейски образованный и воспитанный, джентльмен по натуре и в то же время настоящий художник, маэст­ро слова, Урусов владел удивительным чувством меры и никогда, даже в самых острых судебных прениях, не терял ни художественного вкуса, ни полемической обходительности. Характерным для него был слу­чай, когда он служил прокурором. Возражая на суде защитнику, кото­рый муссировал безденежье обвиняемого, побудившее-де его зарезать спутника, Урусов вдруг «замолк в каком-то колебании — и перешел к другой стороне дела». В перерыве он объяснил А.Ф. Кони: «Мне чрез­вычайно захотелось сказать, что я совершенно согласен с защитником в том, что подсудимому деньги были НУЖНЫ ДО ЗАРЕЗУ, — и я не сразу справился с собою, чтобы не допустить себя до этой неуместной игры слов»[54].

В крайних случаях Урусов мог и ответить на резкость резкостью, но — в «джентльменских» выражениях. Так он, будучи адвокатом, па­рировал нападки прокурора на защиту биржевой игры по делу о зло­употреблениях в Кронштадтском банке: «Есть, господа присяжные заседатели, более опасная игра, о которой не упомянул господин про­курор — это игра НА ПОВЫШЕНИЕ»[55]. Очень современно звучат его гневные тирады из обвинительной речи на процессе Л.М. Гулак-Арте- мовской (1878) по адресу воровских толстосумов: «Лагерем стоит сре­ди нас тот мир, который исповедует один только идеал — нажива во что бы то ни стало! <...> Это мир внешнего изящества и внутреннего безобразия, материального обеспечения и нравственного убожества, внешнего представительства и внутреннего мошенничества; мир силь­ных протекций и влиятельных связей, под покровом которых играют инстинкты самого необузданного, бесстыдного хищничества...» И да­лее: «Когда выступают на суд лица, принадлежащие к такой среде, которая и сильна, и богата, и имеет связи, знакомства с высокопо­ставленными людьми, — о, как трудно правосудию здесь достигнуть цели[56]

Зато этот князь-аристократ горой вставал на защиту бедных и си­рых. Показательна его речь по делу о 53 крестьянах с. Хрущевка, пре­данных суду за «неповиновение властям» (Рязанский окружной суд 15—16 декабря 1867 г.). «Они все обвиняются агулом, — гремел Уру­сов, — а между тем каждый из них человек, у каждого есть свои пра­ва, к обвинению каждого должны быть доказательства. Люди — не скоты, огулом судить их нельзя[57]

Вообще, Урусов был таким же смелым и страстным адвокатом-60 й- цому как, например, П.А. Александров и Н.П. Карабчевский. «Он стре­мительно нападает на все и вся, что стоит ему на пути, — характеризо­вал его Л.Д. Аяховецкий. — Звуковые раскаты урусовского баритона громят воинственно и грозно. <...> Вся его натура жаждет полемики, ею она живет, ею она сильна»[58].

Кстати сказать, взрывной характер Урусова проявился и в его дуэль­ной истории. В 1870 г., еще до вступления в корпорацию присяжных поверенных, из-за разногласий в Московском артистическом кружке (которым руководил А.Н. Островский) Александр Иванович вызвал на дуэль родного брата Островского — Петра Николаевича (1836—1906), актера, литературного и театрального критика, усмотрев в его отзыве о себе клевету. Дуэль состоялась, и хотя никто при этом не пострадал, Московский окружной суд приговорил Урусова к трехнедельному аре­сту на гауптвахте[59]. Удивительно, что при таком темпераменте, с такой эмоциональностью Урусов не позволял себе в судебных речах язвить своих оппонентов уничижительными остротами вроде тех, которые со­хранились в записи его впечатлений от реферата по зарубежной ли­тературе в одном из московских литературных кружков 27 марта 1889 г.: «Референт являл вид какого-то большого упитанного павлина без хвоста, но с птичьим гоготаньем вместо голоса...»[60]

Напротив, чем острее была ситуация в судебных прениях, тем кор­ректнее (по форме, хотя, случалось, и убийственно по смыслу) Урусов оспаривал доводы обвинения. К примеру, на процессе 53 крестьян с. Хрущевка прокурор обратился к присяжным заседателям с предуп­реждением, чтобы они «не увлекались возражениями защиты». Уру­сов тотчас же выступил со своим обращением к присяжным: «Если бы вы сидели здесь в первый раз, я бы сказал вам, что над вашим приго­вором нет власти. Вы вольны обвинить или оправдать, вы ни перед кем и никогда не отвечаете. <....> Никто не может сказать, что ваш приго­вор не справедлив. <...> Смущаться нашими или чьими бы то ни было словами значило бы <...> пойти против совести»[61]. Это обращение ней­трализовало в глазах присяжных указание прокурора и переключило их внимание на мотивы защиты.

Сильной стороной защитительных речей Урусова было его посто­янное стремление к точности — и вообще, и в частностях: в каждой детали, в любой трактовке любого понятия. Вот как он оспорил про­курорское толкование такого понятия, как служебный подлог (в речи на процессе 1883 г. по делу о злоупотреблениях в Кронштадтском ком­мерческом банке): «Прокурорский надзор полагает, что если обязатель­ство безнадежно, то оно подложно, и даже провозглашает такой прин­цип, что всякая неправда в документе есть подлог. Такое определение неверно и не соответствует закону: не всякая, а только злонамеренная неправда входит в состав преступления подлога. Провозглашение юри­дических афоризмов такого рода по меньшей мере рискованно. На­пример, в тексте рублевой ассигнации сказано, что выдается золотой рубль, но золотого рубля нет и он не выдается. Однако из этого не сле­дует ни что рублевый билет был подложным, ни что он был безденеж­ный»[62].

Как Урусов готовил свои выступления на судебных процессах?

Об  этом есть два мнения. Авторитетный знаток российской адвока­туры, сам присяжный поверенный Л.Д. Аяховецкий утверждал: «Уру­сов избегает тщательной работы над материалом. Он изучает дело по преимуществу в суде, во время судебного следствия. Кропотли­вая подготовительная работа в кабинете не в его привычках. Являясь в суд, он знает дело поверхностно и принимается всерьез за его ма­териалы, сидя на скамье защиты. Он полагается в этом случае на свои силы, на свою счастливую способность быстро схватывать все на лету»[63].

Однако еще больший авторитет, к тому же связанный с Урусовым 30-летней дружбой, А.Ф. Кони свидетельствовал иначе: «Урусов изучал дело во всех подробностях, систематически разлагая его обстоятель­ства на отдельные группы по их значению и важности. Он любил со­ставлять для себя особые таблицы, на которых в концентрических кругах бывали изображены улики и доказательства»[64]. Возможно ли было проделать такую работу, уже «сидя на скамье защиты» по ходу судебного следствия? Едва ли. Одно бесспорно: Урусов, в отличие от ВД. Спасовича и С.А. Андреевского, не писал тексты своих речей, огра­ничиваясь лишь записью на отдельных листках опорных идей защиты[65]

Кстати, ссылаясь на опыт именно Спасовича и Андреевского, а так­же на авторитет Цицерона (!), П.С. Пороховщиков (Сергеич) заклю­чал: «Люди знающие и требовательные в древности и теперь утверж­дают, что речь судебного оратора должна быть написана от начала до конца»[66].

Однако не менее «знающие и требовательные» из судебных орато­ров как на Западе[67], так и в России импровизировали свои речи без тек­стов. Не писали заранее своих речей Ф.Н. Плевако и Н.П. Карабчевский, К.К. Арсеньев и АЛ. Пассовер, П.А. Александров и Л.А. Куперник[68]. Важ­но, что все эти замечательные ораторы — и «пишущие», и «говоря­щие» — коллективными усилиями создали в 60—70-е гг. XIX в. такой феномен, как русское судебное красноречие.

Как адвокат, судебный оратор Урусов имел, конечно, и слабости — главным образом, чрезмерное внимание к форме речи, к словесному облачению мысли. «Его речи более красивы, чем содержательны»[69], — полагал Л.Д. Ляховецкий. Другой критик Урусова А.Г. Тимофеев так развивал эту же мысль: «Его речи не охватывают всего дела в подроб­ностях, не представляют выводов из заранее собранных, строго обду­манных и взвешенных данных. Оратор улавливает наиболее крупное в деле и на нем строит свою защиту. Вместе с тем он ищет выигрыш­ные места в речи противника и не пропускает сделанных им про­махов, стараясь таким путем уничтожить впечатление его речи и ослабить силу приведенных им аргументов. Он опирается на чувство, убеждает судей силой своего увлечения, блеском нападения и поле­мики»[70].

В той или иной мере критики были правы. Важно, что сам Урусов, при всей мощи воздействия его красноречия, не всегда был уверен, что выиграет дело, и мог честно, заранее признаться в этом. Так, поддер­живая обвинение владельца ссудной кассы И.И. Мироновича в убий­стве, он как гражданский истец обратился к присяжным заседателям с такими словами: «Игра у него сильная, козырей много: он может и выиграть. Но, с другой стороны, общество чувствует всю опасность безнаказанного преступления. Наше дело — представить вам добытые выводы, а вы рассудите»[71].

Осведомленные современники отмечали, что после долгих лет ссылки и службы («поневоле») в прокуратуре Урусов вернулся в адво­катуру другим человеком. Сказалось, во-первых, начавшееся после цареубийства 1881 г. наступление реакции — наступление повсемес­тное, включая область правосудия. На политических процессах Алек­сандр Иванович больше уже не выступал, и вообще теперь в его за­щитительных речах «не было прежней смелости и той убежденности в своей правоте, которые так сильно действовали на умы слуша­телей»[72]. Тем не менее в ряде судебных дел, вплоть до последних лет жизни, он, по воспоминаниям очевидцев, мог блеснуть, как в молодые годы.

Так, большой резонанс вызвала речь Урусова в защиту канцеляр­ского служителя В.В. Орлова, обвиненного в убийстве хористки Боль­шого театра П.Н. Бефани (Московский окружной суд, 27 октября 1889 г.). Александр Иванович не оспаривал доводы обвинения, при­знал собранные прокурором факты (Орлов систематически избивал Бефани, бывшую его возлюбленной, а потом застрелил ее), но вы­вод защитника отличался от вывода обвинителя: убийца — не рассу­дительный злодей, а безрассудный маньяк, и место его не на скамье подсудимых, а в лечебнице для душевнобольных. Урусов подчеркнул при этом крайне важный для дела факт, что в такой лечебнице «уже сидят некоторые психически больные его (Орлова. — И. Т.) родствен­ники»[73]. Тем самым он — первым из русских юристов — предвос­хитил азы судебной психиатрии, тогда еще неведомого, а ныне со­вершенно необходимого компонента юриспруденции. Суд, однако, признал Орлова виновным и приговорил его к 10 годам каторги, куда Орлов все равно не попал: умер от скоротечной чахотки сразу после суда.

Международную известность получило выступление Урусова в за­щиту французского литератора Леона Блуа, обвинявшегося в диф­фамации (октябрь 1891 г.). Дело слушалось в Париже, где славились адвокаты, почитавшиеся «великими» (А. Дюпен и Н. Беррье, Л. Шэ д’ Эст-Анж и Ж. Фавр). Урусов первым из российских адвокатов выступил во французском суде и выдержал сравнение с ними. Блуа был оправдан[74].

«Два дня известности в Париже, — писал об этом Александр Ива­нович приятелю. — Вот самая яркая страница моей оканчивающейся карьеры. Я привез с собой до полусотни газет и до пресыщения насла­дился комплиментами»[75].

Последний крупный судебный процесс с участием Урусова прошел в Москве в сентябре 1899 г. То было нашумевшее дело Московского кре­дитного общества. Урусов выступил здесь в качестве гражданского ист­ца. Очевидец, Л.Ф. Снегирев, так вспоминал об этом выступлении: «Речь кн. Урусова в защиту потерпевших против заправил кредитного обще­ства была для Москвы целым событием. <...> Это была не только речь ад­воката, но блестящий, остроумный и язвительный монолог оскорблен­ного чувства русского гражданина, громящего хищников, которые прекрасное ипотечное заведение превратили «в настоящий, — говоря словами А.И., — игорный дом с полной картиной ажиотажа домами, в кредитную вакханалию азарта». Он вложил в эту речь всю свою душу, все свое сердце, всю кровь, всю мощь своего ораторского таланта»[76].

Другой очевидец, Л-ев, напечатал свои «Впечатления» об этой речи Урусова в газете «Курьер»: «Князь явился на суд больной, полуоглохший, и хотя по-прежнему был он высок и прям и своеобразно изящен, но уже глубокой старостью веяло от его побледневшего лица, от побелевшей бороды и от этой слуховой трубки, которую он ежеминутно приклады­вал к ушам. <...> Не слышен и незаметен оставался Александр Иванович до конца судебного следствия, утомившего всех обилием цифр и мелоч­ных подробностей. <...> И вот тогда разразилась речь кн. Урусова. Да, она именно разразилась, как гром подкравшейся незаметно тучи, и оглуши­ла своим величавым грохотом и ослепила красотой сверкающих молний, и шапки снять заставила эта дивная, грозная речь. Помню до сих пор то жуткое, приятное чувство неожиданности, с каким вслушивались мы в раскаты бархатистого голоса, не решаясь вздохнуть, не смея хоть на се­кунду оторвать глаз от больного оратора, который внезапно, сразу, на наших глазах стал таким здоровым, таким молодым»[77]

Урусов выиграл иск потерпевших к «хищникам» из Московского кредита. Сам он в письме к сестре от 5 октября 1899 г. не скрывал сво­ей гордости: «Это был один из самых крупных успехов моей карьеры. Друзья и недруги осыпали меня похвалами»[78]. А.Ф. Снегирев назовет речь Урусова на этом процессе его «лебединой песней»[79].

Прижизненная слава Урусова как судебного оратора выходила да­леко за пределы обеих столиц Российской империи. В Полтавской гу­бернии «малороссы говорили, когда обижены бывали на суде: «Треба идти до князя Урусова»[80]. В столицах же «чуть ли не признаком дурно­го тона, отсталости по меньшей мере, считалось, если посетительница гостиной вдруг оказывалась особой, не побывавшей хотя бы один раз на защите кн. Урусова в суде»[81]. А в популярнейшем «Словаре-альбоме» П.К. Мартьянова Урусову отведены такие строки:

Чурило Пенкович родной адвокатуры,

С Фортуною дружит, Фемиде строит куры[82].

Репутация Урусова-юриста, адвоката, судебного оратора только вы­игрывала от того, что он был еще замечательным искусствоведом, ли­тературным и театральным критиком, публицистом. Его друг, извест­ный в то время ученый-филолог А.И. Кирпичников, считал даже, что Александр Иванович «всю жизнь свою сидел на двух стульях — лите­ратуре и адвокатуре, и потому сделал гораздо меньше, чем обещал та­лант, ему данный»[83].

Как и другие корифеи адвокатуры, Урусов имел обширные личные и творческие связи в литературных и театральных кругах: дружил с по­этом А.Н. Плещеевым, писателями П.Д. Боборыкиным и А.И. Левито­вым, к концу жизни — с А.П. Чеховым и К.Д. Бальмонтом, защищал на суде в 1868 г. И.С. Аксакова, а в 1869 — поэта, издателя и редактора Ф.Б. Миллера. С 1879 г. Александр Иванович общался лично и по пере­писке с И.С. Тургеневым (обедал с ним по его приглашению в Бужива- ле[84]). Когда, в 1880 г., Урусов затеял, вместе с литератором Д.А. Короп-

невским, издание ежемесячного журнала «Новое обозрение», Тургенев написал ему из Парижа 13 декабря того года: «Я искренне буду радо­ваться успеху Вашего предприятия»[85].

«Новое обозрение» выходило в свет недолго: уже после трех номе­ров, в накаленной атмосфере после цареубийства 1 марта 1881 г., изда­ние его прекратилось. Но Урусов сотрудничал и до и после 1881 г. во многих российских и зарубежных изданиях, перечень которых А.А. Ан­дреева обнаружила в его бумагах: «Русские ведомости», «Порядок», «Молва», «Прогресс», «Современные известия», «Библиотека для чте­ния», «Herold», «Comediehumaine», «LaPlume»[86]. При этом, по воспо­минаниям А.Ф. Кони, Александр Иванович неустанно пополнял и чи­тал друзьям «сборник печатных нелепостей и курьезов», который он называл «смеховозбудителем»[87].

Мало того, «князь-адвокат» «любил баловаться стихами» и оставил в своих бумагах листки под заглавием «Стишонки А.И. Урусова». В ос­новном это — эпиграммы, шутливые поздравления, приветы и ответы. Вот, к примеру, его ответ на приглашение из редакции журнала «Мол­ва» к обеду в декабре 1879 г.:

Балуясь рифмой по приказу,

«Молве» спешу я дать ответ И извещаю комитет,

Что в среду снова, без отказу,

Не проманкировав ни разу,

Приковыляю на обед[88].

В литературных кругах России и Франции Урусов зарекомендовал се­бя как первый знаток и популяризатор творчества Г. Флобера. В 1880 г. он организовал в Петербурге «кружок флоберистов» с участием Н.П. Ка- рабчевского, И.И. Ясинского и др.[89] Большая коллекция автографов, порт­ретов, различных изданий произведений Флобера и отзывов о нем, ко­торую собрал в свое время Урусов, хранилась в Париже, в библиотеке музея Карнавале[90].

С юных лет и до конца своих дней особую любовь Урусов питал к театру. Он был авторитетным театроведом, возглавлял даже театральный отдел в петербургской либеральной газете «Порядок». Его статьи о М.С. Щепкине, М.Н. Ермоловой, Г.Н. Федотовой, ПА. Стрепетовой вошли в золотой фонд отечественного театроведения[91]. В 1862—1863 гг. в «Московских ведомостях» он вел даже «Летопись Малого театра» под псевдонимом Александр Иванов[92].

Александр Иванович был лично близок к семье великого Михаила Семеновича Щепкина и «не без умиления рассказывал, что он, ночуя у Щепкиных, спал на том диване, где Гоголь читал «Ревизора»[93]. Сын Михаила Семеновича Петр Михайлович Щепкин, будучи товарищем председателя Московского окружного суда, покровительствовал юно­му кандидату на судебные должности Урусову и, по признанию само­го Урусова, «первым понял и указал ему его призвание»[94]. Много лет спустя, в 1890 г., Урусов писал правнучке М.С. Щепкина, артистке и писательнице ТА. Щепкиной-Куперник: «Меня, когда Господь Бог судить будет, на вопрос «Да что же ты любил, кроме Флобера?» — непременно спасет реплика моего доброго ангела: «Он всегда любил Щепкиных»[95].

Со второй половины 90-х годов Урусов стал тяжело болеть. Его му­чили невыносимые головные боли (врачи опасались воспаления мозга), сердечные приступы, нервные стрессы, потеря координации движений, надвигавшаяся глухота — все это вместе с застарелым диабетом. Долго не видевший его А.Ф. Кони при встрече с ним в сентябре 1898 г. был потрясен. «Я едва удержал слезы и крик душевной боли, увидев его, — вспоминал Анатолий Федорович. — До того его изменила, до того со­старила его болезнь»[96]. В таком состоянии Урусов еще «спел» свою «ле­бединую песню» на процессе по делу Московского кредитного обще­ства в октябре 1899 г. 13 апреля 1900 г. он писал сестре: «Умывшись (с большим трудом — падаю), хожу, опираясь на стул и толкая его пе­ред собой, на балкон, подышать воздухом»[97]. При этом он не терял силы духа, с достоинством ожидая конца. В одном из его последних писем к

А.Ф. Снегиреву есть такие строки: «Сам я не чувствую себя несчастливым, а просто чувствую, что перестаю существовать и что ничего в этом особенно печального нет. Ну, был человек и нет его»[98]. А в последнем письме к А.Ф. Кони он философски «вычислил» свое состояние: «На 3/5 еще жив, а на [99]/5 мертв»2.

Князь Александр Иванович Урусов скончался в Москве 16 июля 1900 г. в 6 часов 30 минут утра, «сохранив до конца и речь и созна­ние»[100]. Похоронить себя он завещал на Пятницком кладбище, где по­коились столь дорогие его сердцу Михаил Семенович и Петр Михай­лович Щепкины. Из Петербурга на похороны Урусова приехал его самый близкий друг С.А. Андреевский. Он произнес у открытой мо­гилы речь, в которой метко и верно определил место Урусова в ряду звезд отечественной адвокатуры: «Мы хороним сегодня первосоздате­ля русской уголовной защиты. <...> Слава твоему имени, Александр Иванович! Слава Москве, подарившей тебя России[101]


Н.А. Троицкий

Из книги «Корифеи российской адвокатуры»



[1]Кони А.Ф. Собр. соч.: В 8 т. М., 1968. Т. 5. С. 123.

[2]  См.: Князь А.И. Урусов. Статьи. Письма. Воспоминания о нем. М., 1907. Т. 1—3. См. также: Урусов А.И. Речи. М., 1901; А.И. Урусов. Первосоздатель русской судебной защиты. Тула, 2001.

[3]  См.: РГАЛИ. Ф. 514; РГБ РО. Ф. 311.

[4]        Сохранились воспоминания одного из друзей А.И. Урусова о галантном диалоге кан­

[5] Подробно об этом см.: Степанова А. В. У каз. дисс. С. 17—18.

1 См.: Чсрейский А.А. Пушкин и его окружение. 2-е изд. А., 1989. С. 456.

[7]  См.: Посмертные записки кн. А.И. Урусова // А.И. Урусов. Первосоздатель русской судебной защиты. С. 284—285.

[8]  См.: Андреева А.А. Князь А.И. Урусов // А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 38.

[9]  Буслаев Федор Иванович (1818—1897) — лингвист и литературовед, профессор Мос­ковского университета, с 1860 г. — действительный член Петербургской Академии наук.

[10]Андреева А.А. Указ. соч. С. 34.

[11]Подробно см.: Стаханова А.В. Указ. дисс. С. 26—27. Здесь анализируется составленный тогда Урусовым очень смелый «Проект прошения государю» в защиту студентов.

[12] См. там же.

’ А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 98. Полный текст речи — гам же. С. 97—103.

[13] А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 14, 103.

1 Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 5. С. 131.

[15] Там же.

[16] См.: А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 105—107.

12       См. там же. С. 15.

[18]Полный текст речи см. там же. С. 103—111.

[19]       См.: А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 289.

[20]       Там же. С. 17.

[21]Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1960. Т. 19. С. 233.

[22]       См.: Князь А.И. Урусов. Автобиографическая заметка, составленная перед юбилеем в 1896 г. // А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 289.

[23]Урусов А.И. Речи. М., 1901. С. 130.

[24]См. об особенностях этого процесса в очерке «Д.В. Стасов».

[25]Волховский Феликс Вадимович (1846—1914) — впоследствии (оправданный по делу нечаевцев) член Большого общества пропаганды (т. н. «чайковцев»), лондонского Фон­да Вольной русской прессы, заграничной организации партии эсеров, поэт, публицист, дет­ский писатель.

[26]Правительственный вестник. 1871. 13 (25 июля). С. 2—4.

[27]См. там же. С. 2.

[28]       Там же. 15 (27) июля. С. 5.

[29]См.: Тютчев Ф.И. Соч.: В 2 т. М., 1980. Т. 2. С. 256.

[30]       Михайловский Н.К. Поли. собр. СПб., 1913. Т. 10. С. 26.

[31]ГАРФ. Ф. 1167. Оп. 2. А 3026. А. 1—2 об.

[32]       См.: Князь А.И. Урусов. Автобиографическая заметка... С. 290.

[33]Нечаев и нечаевцы. Сборник материалов. М.; А., 1931. С. 169.

[34]ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1870. Д. 51. Ч. 2. А. 6 об. Адвокат Леон Гамбетта был тогда лиде­ром буржуазных республиканцев во Франции.

[35]Тихомиров А.А. Воспоминания. М.; А., 1927. С. 71. «LesrevolutionsduGlobe» — «Гео­логические перевороты» (фр.).

[36] РГИА. Ф. 1282. Оп. 2. Д. 320. Л. 14.

-  Тургенев И.С. Поли. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма. М.; Л., 1965. Т. 10. С. 9.

[38]       Андреева А.А. Указ. соч. С. 64.

[39]А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 287, 288.

[40]       Там же. С. 61.

[41]Андреева А.А. Указ. соч. С. 65.

[42]Подробно об этих просьбах как следствии болезненного состояния Урусова см- Сте­панова А.В. Указ. дисс. С. 54—55.

[43]       А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 85.

[44]       Там же. С. 92.

[45]Цит. по: Смолярчук В.И. Гиганты и чародеи слова. М., 1984. С. 253.

[46]       А.И. Урусов. Первосоздатель... (воспоминания А.Ф. Кони).

[47]Андреева А.А. Указ. соч. С. 67.

1 См.: Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 5. С. 123.

[49]Соколова А.И. Воспоминания о кн. А.И. Урусове // Исторический вестник. 1910. № 5. С. 459. Демосфен (384—322 до н. э.) — грек, один из величайших ораторов древности.

[50]См.: Аедницкий А.Р. Из прошлого. М., 1917. С. 27. Автор «Сатирикона» Гай Петроний (? — 66) слыл в Древнем Риме «арбитром изящества».

[51]Нос А.Е. Замечательные судебные дела. Сборник процессов, характеризующих совре­менный быт общества. М., 1869. Кн. 2. С. 144.

[52]Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем. М., 1949. Т. 14. С. 245.

[53]Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 5. С. 132.

[54]Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 5. С. 125.

16       Гольдовскгш О.Б. Воспоминания о кн. А.И. Урусове // Вестник права. 1903. № 9—10. С. 214—215.

[56]       А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 140, 141.

[57]       Там же. С. 117. Суд внял тогда доводам Урусова и приговорил лишь одного из 53 под­судимых к денежному штрафу в... 10 рублей, а всех остальных оправдал (Там же. С. 118).

[58]       Ляховсцгсий Л.Д Характеристика известных русских судебных ораторов с приложени­ем избранной речи каждого из них. СПб., 1897. С. 273.

[59]       См.: Князь А.И. Урусов. Автобиографическая заметка... С. 290. Подробно об этом (по архивным материалам) см.: Стаханова А.В. Указ. дисс. С. 39—40.

[60]А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 71.

[61]Нос А.Е. Указ. соч. Кн. 2. С. 144.

[62] А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 166—167.

1 Аяховецкий Л.Д Указ. соч. С. 275—276.

[64]Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 5. С. 127.

[65]       См.: Гольдовский О.Б. Указ. соч. С. 215.

[66]Сергеич П. Искусство речи на суде. М., 1960. С. 306.

1 Из корифеев французской адвокатуры всегда писали свои речи заранее П. Мари, Ж. Фавр, не писали — А. Дюпен-старший, Э. Аллу (Аллу Р-, Шени Ш. Великие адвокаты XIX века. М., 1898. С. 23, 132; Жюль Фавр // Судебные драмы. 1901. № 6. Прил. С. 120; Аллу // Судебные драмы. 1902. 7. Прил. С. 31).

[68]По-разному готовились к судебным прениям не только адвокаты, но и прокуроры: Н.В. Муравьев заранее писал свои речи, А.Ф. Кони — нет (Кони А.Ф. Собр. соч.: В 8 т. Т. 4. С. 152, 153).

[69]Ляховецкий Л.Д Указ. соч. С. 276.

[70]Тимофеев А.Г. Судебное красноречие в России. Критические очерки. СПб., 1900. С. 162.

[71] А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 188—189. Миронович, которого защищали на том процессе первоклассные адвокаты С.А. Андреевский и Н.П. Карабчевский, был оправдан.

1 Там же. С. 68.

[73]       Там же. С. 24.

[74] См.: Князь А.И. Урусов. Статьи. Письма. Воспоминания о нем. Т. 1. С. 13; Т. 3. С. 469— 470. Подробно об этом деле, с обзором не только французской, но и английской прессы, см.: Степанова А.В. Указ. дисс. С. 128—132. Кстати, Урусов лично знал Жюля Фавра и подарил ему свой портрет с надписью: «Unprince-avocatauprincedesavocats» («Князь-адвокат кня­зю адвокатов») (Князь А.И. Урусов. Статьи. Письма... Т. 3. С. 246).

18.5  А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 69.

[76]       Там же. С. 25.

[77]       Там же. С. 25—26.

[78]       А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 310.

[79]       Там же. С. 27.

[80]       Там же. С. 42.

[81]       Там же. С. 14.

[82]См.: Мартьянов П. К. Цвет нашей интеллигенции. Словарь-альбом русских деятелей XIX в. 3-е изд. СПб., 1893. С. 269. Чурило Пенкович (правильно: Пленкович) — герой рус­ских былин, богатырь, красавец и щеголь.

[83]Кирпичников А.И. Князь А.И. Урусов // Князь А.И. Урусов. Статьи. Письма... Т. 3. С. 126.

[84]       См.: Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем. Письма. Т. 12. Кн. 2. С. 127.

[85]Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем. Письма. Т. 13. Кн. 1. С. 19.

1 См.: Андреева А.А. Указ. соч. С. 71.

[87]       А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 90.

[88]Цит. по: Андреева А.А. Указ. соч. С. 70.

[89]       А.И. Урусов — П.А. Стрепетовой (февраль 1881 г.) // А.И. Урусов. Первосоздатель... С. 294.

[90]       См.: Венгерова З.А. Парижский архив А.И. Урусова // Литературное наследство. М., 1938. Т. 33—34. С. 591—611.

[91] Подробно см.: Долго# И.Н. Князь Урусов и театр // Аполлон. 1915. № 6—7; Кугель А.Р. Профили театра. М., 1929. С. 109—130.

1 Показательно, что ни в Большой советской, ни в Советской исторической энцик­лопедиях статей об А.И. Урусове нет, а в советской Театральной энциклопедии (М., 1967. Т. 5) — есть.

[93]       Андреева А.А. Указ. соч. С. 44.

[94]       Там же. С. 43.

[95]А.И. Урусов — ТА Щепкиной-Куперник 28 июля 1890 г. // А.И. Урусов. Первосоз­датель... С. 322—323.

[96]       Там же. С. 93.

[97]       Там же. С. 315.

[98] А.И. Урусов — ТА Щепкиной-Куперник 28 июля 1890 г. // А.И. Урусов. Первосоз­датель... С. 27.

18.5  Там же. С. 96

[100]      Андреева А.А. Указ. соч. С. 77.

[101]      Андреевский С.А. Избранные труды и речи. Тула, 2000. С. 319. Если «король адвокату­ры» В.Д. Спасович, по словам Андреевского, «взявшись за судебное дело после кафедры, ос­тался немножко профессором и на трибуне», то Урусов «первый дал образец защиты жи­вой, человеческой, общедоступной» (Там же).

 

Читайте также: