ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Ричард Кобден и Мишель Шевалье
Ричард Кобден и Мишель Шевалье
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 16-10-2017 21:09 |
  • Просмотров: 77

Тяжкий хлеб гражданского общества

Когда родился либерализм? Где и при каких обстоятельствах появился он на свет? Возможно ли оп­ределить конкретные год и место? Не все в мире поддается столь точному уче­ту, но в данном случае, пожалуй, мы не ошибемся, если скажем -1846 год, Ман­честер, отмена хлебных законов.

Конечно, сразу надо внести две важ­ные поправки. Во-первых, у либерализ­ма было много «отцов», «матерей», «ба­бушек», «дедушек» и прочих достойных лиц, так или иначе обеспечивавших его рождение. Из одного лишь нашего «эко­номического» цикла необходимо выде­лить по крайней мере двоих - Жака Тюрго и Адама Смита. Во-вторых, либе­рализм довольно долго «вынашивали». «Зачат» он был в 1838 г., а на божий свет вылез лишь восемь лет спустя.

Но сколько бы ни тянулся период подготовки, в конце концов настал прин­ципиально важный, переломный мо­мент. Именно в 1846 г. произошло то ключевое событие - либеральная идея восторжествовала не в отдельной великой голове и не по отдельно взятому случаю, а в масштабах целого государства, причем при решении вопроса, касающегося всех сторон жизни этого самого государства. Либеральными взглядами прониклось большинство англичан, так или иначе оказы­вавших влияние на политику. А несколько позже вслед за английской элитой стали свободомыслящими и господству­ющие слои других ведущих европейских стран.

Реформаторы XVIII - первой половины XIX столетия решали, как правило, какие-то важные, но все же частные вопросы хозяйственной жизни - отмена крепостного пра­ва, земельная реформа, финансовая стабилизация, налого­вые преобразования, обеспечение прав собственности, сня­тие части торговых ограничений. Теперь же на повестку дня встал предельно общий вопрос: должно ли вообще государ­ство мешать свободе торговли? Или, по сути дела, должно ли вообще государство тем или иным образом вмешиваться в экономику? Неудивительно, что центром фритредерской борьбы стала Англия - страна, давно уже решившая част­ные проблемы, а потому в полной мере ощутившая все бре­мя давления роковых вопросов хозяйственного бытия.

Законы для богатых

Главной английской проблемой 30-40-х гг. XIX века были хлебные законы - протекционистские ограничения, препятствовавшие свободному импорту хлеба из-за грани­цы. На первый взгляд кажется, что протекционизм - это как раз вопрос несущественный в сравнении с землей или собственностью. Наверное, именно так думали многие ан­глийские парламентарии, не желавшие уделять ему при­стального внимания. Однако молодой манчестерский фаб­рикант Ричард Кобден смотрел на проблему значительно шире. Как сказали бы сегодня - с макроэкономических позиций.

В сохранении хлебных законов были заинтересованы землевладельцы - главный электорат британских тори.

Они продавали свой хлеб довольно дорого, что объясня­лось, с одной стороны, не слишком высоким плодородием северных почв, а с другой - использованием значительной части земель под чрезвычайно выгодное в Англии овцевод­ство. Германский и польский хлеб (а в перспективе русский и американский) обходились дешевле, но из-за протекцио­низма выгодами такой дешевизны английские потребите­ли пользоваться не могли.

Казалось бы, что с того? Не лучше ли поддерживать оте­чественных производителей, нежели потребителей? Одна­ко в реальной жизни все непросто. Значительная часть англичан каждый год перебиралась работать с полей на фабрики, из деревни в город. А следовательно, все боль­шая часть населения превращалась из производителей в потребителей продовольствия. В этой ситуации дорогой хлеб плодил нищету. Даже рост заработков при монополи­зации хлебной торговли английскими лендлордами обора­чивался лишь ростом цен. А при неурожае замкнутость внут­реннего рынка могла обернуться голодом.

Более того, дорогой хлеб, искусственно завышавший цену рабочей силы, делал английские товары относительно дороже, что затрудняло их сбыт за границей. Получалась нелепая ситуация. В тех отраслях, где англичане умели ра­ботать лучше (промышленность), правительство хлебными законами сдерживало рост производства. А там, где из-за климатических условий эффективность в принципе не мог­ла быть высокой (растениеводство), отечественный произ­водитель зачем-то властями поддерживался. В итоге эконо­мическое развитие страны в целом тормозилось. Малая часть населения от этого выигрывала, большая - проигры­вала. Хлебные законы оказывались штукой отнюдь небез­опасной.

Тем не менее политического решения у проблемы не было. В парламенте на более либеральных позициях, не­жели тори, стояли виги, но сил у них для осуществления реформы не хватало. Ведь при высоких цензах основную часть избирателей составляли не едоки, а землевладельцы, заинтересованные держать цены на хлеб высокими. В этой ситуации судьба реформы впервые в мировой истории ока­залась в руках не у политиков, а у активистов гражданского общества. В 1838 г. в Манчестере, который являлся тогда виднейшим центром индустриализации, несколько купцов создали Лигу против хлебных законов. Через год в нее всту­пил тридцатипятилетний Кобден, сумевший придать борь­бе с протекционизмом общенациональный характер.

Безродные космополиты

Это был странный капиталист, обладавший прекрасны­ми деловыми способностями, использованными, чтобы сформировать себе состояние. И обладавший склонностью к общественной деятельности, в ходе которой он это с ог­ромным трудом добытое состояние фактически потерял.

Ричард КобденРодился Кобден в 1804 г. в семье бедного крестьянина и детство провел в Лондоне у дяди-торговца, который взял его к себе из милости приказчиком. Дело пошло неплохо, и к двадцати годам Ричард уже разъезжал по стране, сбывая то­вары провинциальным потребителям. В начале 30-х гг. он достаточно разбогател для того, чтобы обзавестись на паях с компаньонами собственной ситцевой фабрикой в Манче­стере. Работа предприятия пошла блестяще, и это высвобо­дило время для дел более важных, нежели бизнес.

Систематического образования Кобден не получил, но много читал книг по истории и экономике. Практический опыт в сочетании с книжными знаниями и с впечатления­ми, полученными в поездках по самым отдаленным уголкам Британии (а позднее - по Европе и Америке), привел к лю­бопытному результату - бизнесмен лучше многих других англичан стал понимать, что происходит в стране и как сле­дует приспосабливаться к быстро меняющейся ситуации.

В 1832 г. в Англии успешно завершилось общественное движение за расширение числа избирателей. Цензы сни­зились, и численность электората сразу удвоилась. Сама по себе подобная демократизация не могла еще сделать стра­ну богаче и динамичнее. Но успех этот показал, сколь мно­гого при наличии демократии можно добиться с помощью гражданской активности. Кобден и его друзья принадлежа­ли к поколению, наблюдавшему в молодости борьбу за билль о реформе избирательного механизма, поэтому граж­данская активность в их глазах представлялась делом есте­ственным и перспективным.

Скинув текущее управление своим бизнесом на плечи родственников, Кобден с головой погрузился в дела обще­ственные. Любопытна логика его прихода к борьбе за от­мену хлебных законов. В основе интереса, проявленного к фритредерству, лежало отнюдь не стремление максимизи­ровать прибыль своей фабрики, а невозможность добить­ся формирования высоких моральных качеств у рабочих. Сначала Кобден активно взялся за народное образование, завел при фабрике школу, стал публично призывать народ учиться. Но оказалось, что «голодное брюхо к учению глу­хо». Нужно было повысить благосостояние фабричного люда. Здесь-то и выяснилось, как мешают хлебные законы формированию нормальной обеспеченной жизни нации.

Лига пробудила Кобдена. Кобден развернул всенарод­ную агитацию, центром которой стал Манчестер. Впрочем, поначалу борцы с хлебными законами оказались страшно далеки от народа. Нетрудно представить себе, что случает­ся, если агитировать толпу выходит... даже не олигарх, а просто обычный капиталист. Понять, в чем состоит его реальная выгода, темный простолюдин не может, зато «твердо знает», что буржуи всегда заботятся лишь о своей собственной прибыли.

Так называемое «манчестерство», т.е. либерализм XIX ве­ка, стало с тех пор для многих, не слишком разобравшихся в сути проблемы людей символом корыстного, не скован­ного государственными рамками использования свободы. Борьба за социализм у нас в России впоследствии происхо­дила в известной степени как борьба с «манчестерством». То-то много свободы мы добились!

Поначалу подобным же образом реагировали и англи­чане. Местами на агитаторов Лиги нападали, шумом и ос­корблениями старались срывать их митинги. Особенно отличились студенты Кембриджа, доведшие дело даже до кровопролития. То ли их «глубокое» университетское обра­зование не позволяло понять смысла отмены хлебных зако­нов, то ли они просто были в массе своей детьми тех самых землевладельцев, которые от этой отмены проигрывали.

Порой против Лиги использовался административный ресурс. В одном городке марш не согласных с хлебными за­конами оштрафовали за то, что при организации митинга телегой (использованной в качестве трибуны) перегороди­ли улицу, чем, видимо, помешали дорожному движению. Но мешать движению несогласные были вынуждены, посколь­ку под давлением городской администрации все владельцы пабов отказались предоставлять место для собрания.

Наконец, активно использовались и упреки в безродном космополитизме. Либералам предлагали заниматься сво­бодной торговлей где-нибудь между Тобольском и Тимбук­ту, раз уж им непременно хочется есть иностранный хлеб. Заодно местные «писатели-деревенщики» обвиняли манче- стерцов в том, что они хотят мир уютных сельских коттед­жей с цветущими садиками и душистыми лугами заменить на зловонный мрак фабричной эксплуатации труда.

Сцена с раздеванием

Те страны, которые «цветущие садики» предпочли раз­витию промышленности, до сих пор пребывают в Третьем мире, и с экологией у них дела обстоят гораздо хуже, чем у тех, кто через индустриальное общество уже прошел в пост­индустриальное. Англия, естественно, к их числу не отно­сится. Кобдену и его друзьям постепенно удалось сформи­ровать общественное мнение, благоприятное для осу­ществления радикальных преобразований.

Как бы ни препятствовали агитации сторонники протек­ционизма, перешагнуть через английскую демократическую традицию они не могли. Один иностранец, приехавший из страны с авторитарным правлением и наблюдавший за ра­ботой Лиги, отмечал: «Когда я увидел это громадное движе­ние, невольно вспомнил о своем бедном отечестве, поду­мав, что если б у нас в Берлине собрались такие люди, они давно стонали бы в темных казематах».

Англичанина, даже самого несогласного, в каземат от­править было невозможно. И вот случилось невероятное. Хлебные законы оказались отменены усилиями даже не либерального, а консервативного премьер-министра - Ро­берта Пиля.

Сначала он существенным образом ослабил протекцио­низм, отменив более половины из 1200 статей таможенно­го тарифа. Но этого оказалось мало. Тогда Пиль ликвиди­ровал подавляющее большинство оставшихся пунктов и, наконец, подошел к самому главному рубежу - к хлебным законам.

Для сэра Роберта это было поистине страшное испыта­ние. Фактически ему пришлось идти против своей же соб­ственной партии и своих же собственных избирателей. Однако противиться здравому смыслу было трудно. Либе­ральные идеи охватывали все более широкие слои обще­ства, и наиболее трезвомыслящие, наиболее ответствен­ные политики переходили в ряды фритредеров. Отмена хлебных законов стала объективно необходима, и полити­ческая элита страны вынуждена была проводить ее вне за­висимости от того, какая конкретно партия побеждала на данном витке электорального цикла.

Премьер-министр с помощью Кобдена, ставшего к тому времени депутатом, сформировал фритредерское боль­шинство, объединившее людей различной партийной при­надлежности. Сэру Роберту это стоило поста, карьеры, а по большому счету и самой жизни. В парламенте недавно еще всесильного Пиля освистывали. Порой казалось, что от отчаяния он вот-вот заплачет. Ведь самым страшным было даже не то, что пострадали землевладельцы, голосо­вавшие за тори. Пиль по сути дела ради торжества здраво­го смысла посягнул на основы английской демократии: его избрали для проведения протекционистского курса, а он, пренебрегая доверием электората, протекционизм похо­ронил. Многие задавались вопросом: как можно, чтобы парламент, избранный народом для проведения одной по­литики, на деле проводил совершенно иную?

Журнал «Панч» по этому поводу напечатал маленькую сценку под характерным названием «Двоеженство»: «Чело­век по фамилии Пиль предстал вчера перед судьей, мисте­ром Булем, как обвиняемый в том, что женился на женщи­не, именуемой “Свободной торговлей”, в то время как его первая жена “Земледелие” еще находится в живых». А ехид­ный депутат Дизраэли еще жестче высмеял премьера. «Дос­топочтенный джентльмен, - заметил он, выступая в пала­те, - застал вигов в бане и унес их одежду. Он оставил их наслаждаться либеральной позицией, а сам выступает как строгий консерватор, правда в одежде вигов».

С этой речи начался стремительный взлет будущего ле­гендарного лидера консерваторов Бенджамина Дизраэли, лорда Биконсфилда. Характерно, однако, что никакой по­пытки восстановить хлебные законы он не предпринял. Протекционизм умер и был обществом проклят. А Роберт Пиль прожил после своей трагической победы лишь четы­ре года. Во время верховой прогулки старик упал с лошади и уже не поднялся.

«Завещание Наполеона»

Пиль умер, но Кобден продолжил свою деятельность и через 14 лет добился нового успеха, хотя собственные его дела тщанием нерадивых родственников оказались в ужас­ном состоянии. Спасло его от нищеты лишь то, что благо­дарные соотечественники по подписке собрали в его пользу изрядную сумму.

А сам бизнесмен, забросивший бизнес ради граждан­ской деятельности, в это время занимался международны­ми отношениями. Свобода торговли ведь хороша, когда взаимна. Недостаточно самому отменить пошлины. Важ­но еще, чтобы твои торговые партнеры тоже сняли тариф­ные ограничения. Первостепенное значение для Англии в этом смысле имела политика Франции.

Мишель ШевальеКак-то раз во Франции на банкете, устроенном в его честь Ассоциацией за свободу обмена (местным аналогом Лиги), Кобден познакомился с Мишелем Шевалье, которому суж­дено было стать главным фритредером в своей стране. Кро­ме возраста (француз был на два года моложе), их вроде бы ничто не сближало. Шевалье, выросшей в небедной еврей­ской семье, с детства имел все возможности для успешной карьеры. Однако сын акцизного чиновника, получивший образование в престижной Ecole Politechnique, предпо­чел не госслужбу, а карьеру горного инженера. В отличие от Кобдена он сформировался не в рамках движения за пра­ва избирателей (французы расширяли свои права не столько гражданской активностью, сколько революциями), а под воздействием сенсимонистских идей. Если передо­вых англичан того времени волновала проблема народной нравственности, то французов манило развитие техники.

Шевалье вступил в ряды сенсимонистов и стал помогать Огюсту Конту возрождать основанный Сен-Симоном жур­нал L’Organisateur. В 1832 г. он подвергся аресту за прове­дение митинга, а после освобождения занялся активной пропагандой свободы торговли и строительством желез­ных дорог. В частности, Шевалье разработал гигантский и казавшийся в то время совершенно фантастическим про­ект железнодорожной сети вокруг Средиземного моря.

С 1840 г. Шевалье - профессор политэкономии в College de France. Там он проводил либеральную линию, берущую начало еще от Тюрго. В 1845 г. Шевалье стал парламента­рием, однако вскоре потерял свое место, поскольку изби­рателям ближе была позиция протекционистов. Затем он чуть было не потерял и кафедру из-за слишком активной атаки на коммуниста Луи Блана. Тем не менее именно в этот период Шевалье стал самым известным фритредером Франции.

После прихода к власти Наполеона III Шевалье начал активно призывать нового лидера страны реализовать свое­образное завещание Наполеона I. Он процитировал сло­ва, вроде бы сказанные тем на Святой Елене незадолго до смерти: «Мы должны вернуться к свободной навигации и свободной торговле». Призыв оказался услышан импера­тором, и в 1852 г. Шевалье стал членом Государственного совета. Впрочем, это была единственная его официальная должность.

Шевалье в принципе мог бы ужиться с авторитарным режимом. В отличие от Кобдена он был лишь либералом, но не демократом, поскольку полагал, что успешное эко­номическое развитие может основываться лишь на систе­ме твердой власти, которую в его стране демократия тогда обеспечить не могла. Тем не менее откровенным бонапар­тистом профессор не стал. Соответственно, он не занимал ни министерского, ни какого-либо иного поста в исполни­тельной власти. И все же важнейшая реформа того време­ни оказалась подготовлена именно им.

Свобода на экспорт

Авторитаризм во Франции действительно оказался бо­лее созидательным, нежели демократия. Шевалье при­шлось готовить перемены совсем иным методом, чем тот, который ранее использовал Кобден. Ведь французское об­щество, и в частности парламентарии, признавать выгоды свободной торговли не стремилось.

В 1859 г. француз приехал к своему английскому другу. Они обсудили основные параметры торгового договора, который следовало бы заключить между Лондоном и Па­рижем. Кобден со своей стороны прощупал возможности развития международных коммерческих связей в британ­ском правительстве, где канцлером казначейства (т.е. ми­нистром финансов) являлся тогда знаменитый либераль­ный лидер Уильям Гладстон. Только после этого план был представлен на рассмотрение Наполеону III и оказался пол­ностью поддержан им. Возможно, дополнительным факто­ром, способствовавшим получению благоприятного резуль­тата, стало желание императора улучшить отношения с Англией в преддверии итальянской военной кампании, которая именно тогда назревала.

Таким образом, получается, что именно Шевалье и Кобден, а отнюдь не официальные государственные лица в строжайшей тайне подготовили договор между Францией и Англией, заключенный 23 января 1860 г. Парламентари­ям не оставалось ничего иного, как принять случившееся к сведению и санкционировать действия правительства. Ведь по конституции прерогатива в заключении международных договоров принадлежала императору.

Заключение англо-французского договора стало еще более ярким примером успеха гражданского общества, чем даже отмена хлебных законов. Ведь, несмотря на поддерж­ку Гладстона и итоговую роль Наполеона, сам процесс вы­работки соглашения шел абсолютно вне официальных структур. Он основывался исключительно на инициативе частных лиц, понимавших значение свободной торговли и желавших блага своим странам.

Согласно данному договору Франция отказывалась от запретительных тарифных ставок и заменяла их умерен­ными ввозными пошлинами. Англичане приняли аналогич­ные меры по отношению к французским товарам. Впослед­ствии подготовленный Кобденом и Шевалье документ стал образцом для целого ряда договоров, заключенных други­ми европейскими странами.

Чтобы смягчить недовольство антилиберально настро­енной публики, император одновременно с введением в силу договора оказал бизнесу крупную финансовую поддер­жку. Он постарался создать впечатление, что реформа осу­ществляется не ради свободы торговли как таковой, а ради победы отечественного производителя в международной конкуренции. На самом деле, конечно, такие дотации по­мочь не могут. Умелый бизнесмен пробьется сам, а слабый разорится. Поэтому все фритредеры были против халяв­ной раздачи благ. Один лишь Шевалье поддержал Наполе­она. Ведь он понимал, что политика - это искусство воз­можного.

На личной судьбе Шевалье успех торгового договора ска­зался двояко. Он получил статус сенатора, но в отличие от Кобдена, ставшего у себя на родине национальным героем, подвергся жесточайшей критике. Слишком уж различным было отношение к свободе торговли в Англии и во Фран­ции.

Хоть парламент и вынужден был подчиниться воле им­ператора, многие люди протестовали. В Париже 166 про­мышленников подписали петицию, направленную против договора. Впоследствии за три недели сторонниками про­текционизма по всей стране было собрано еще более тыся­чи подписей. Гражданское общество во Франции работа­ло, как и в Англии, но цели его оказались прямо противо­положны. В стране, привыкшей за долгие годы дирижизма к постоянному покровительству властей, либерализм дер­жался исключительно на доброй воле образованной и от­ветственной элиты.

Дмитрий Травин, Отар Маргания

Из книги "Модернизация: от Елизаветы Тюдор до Егора Гайдара"

 

Читайте также: