ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Формирование и развитие отношений Китая с населением Центральной Азии после начала функционирования шелкового пути
Формирование и развитие отношений Китая с населением Центральной Азии после начала функционирования шелкового пути
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 13-03-2017 21:25 |
  • Просмотров: 417

Формирование и развитие отношений Китая с населением Центральной Азии после начала функционирования шелкового пути

Культура - один из важных признаков этноса. Вместе с тем фор­мирование сходных черт культуры не всегда связано с этническим родством их создателей; оно может объясняться также и идентично­стью тех экологических условий, в которых развиваются не родствен­ные между собой общности. С другой стороны, появление у какого-то этноса особенностей культуры, близких другой этнической общности, часто является результатом контактов этих общностей между собой.

Изучение этногенеза древних китайцев свидетельствует, что фор­мирование важнейших черт их материальной культуры, а также тесно связанных с ними норм поведенческого стереотипа проходило в про­цессе непрерывного и интенсивного взаимодействия различных этни­ческих общностей. На протяжении веков население Срединных царств находилось в контактах с многочисленными этнически чуждыми ему группами племен и народов, заимствуя у них отдельные культурные достижения или связанные с ними обычаи.

Наиболее адекватно отражается в этническом самосознании, ве­роятно, такой признак этноса, как язык[1]: люди, говорящие на непо­нятном языке, воспринимаются как «чужие»[2]. В числе компонентов этнического самосознания есть такие, которые вообще существуют лишь на субъективном уровне и не имеют аналогов среди объектив­ных признаков этноса. К таким компонентам этнического самосознания относится, в частности, широко распространенное в древности пред­ставление о превосходстве «своей» общности над другими. Эта идея возникает в процессе развития этнического самосознания как противо­поставление «мы - они».

Этническое самосознание как важнейший из признаков этноса не остается неизменным на различных этапах развития человеческого общества. Данные, отражавшие развитие этнического самосознания древних китайцев, показывают, что качественные отличия его в раз­ные исторические периоды проявляются в соотношении его компо-

нентов[3].

Наиболее отчетливо можно проследить это на примере представ­ления об общности происхождения. В VIII-VI вв. до н.э. такое пред­ставление было одним из главных компонентов этнического самосоз­нания древних китайцев. Различия в культуре рассматривались лишь как следствие общности происхождении: «варвары - это шакалы и волки... чжуся - это родственники»[4]. Позднее на первый план фор­мирования самосознания выходит компонент общности культуры. По­этому родившийся от «хуася» мог стать «варваром», если он усвоит чужие обычаи и привычки. В последние века до нашей эры представ­ление о единстве происхождения как компоненте этнического само­сознания перерабатывается в пользу включения некоторых окружаю­щих Китай народов в собственную этническую группу. Во-первых, в сочинениях ханьского времени зафиксированы этногенетические ми­фы, согласно которым варвары-сюнну являются потомками правителя династии Ся[5]. Во-вторых, идею общности происхождения и родства всех древних китайцев и «варваров» подтверждала практика полити­ческих отношений с сюнну. Результатом «договоров о мире и родст­ве», согласно которым ханьские императоры должны были посылать своих дочерей в жены шаньюям[6], неизбежно было стремление рас­сматривать древних китайцев и сюнну как «детей одной семьи».

Для китайского этноса на протяжении всего исторического периода характерно численное возрастание плотности населения на единицу освоенного пространства. Еще в древности на территории Китая, и в частности Северного Китая, были исчерпаны все территориальные объемы жизнеобеспечивающего пространства, пригодные для тради­ционного хозяйственного развития[7]. Расширение жизненного про­странства на север и запад обусловило необходимость адаптации к новым климатическим и географическим условиям, в частности к ос­воению скотоводческих форм хозяйства. Естественно, территории, на которые претендовал Китай, не были свободными, поэтому завоева­ние новых земель потребовало реорганизации и других сфер китай­ской традиции. Например, реформа армии Чжао У-лин вана (325­299 гг. до н.э.), проводимая для успешного ведения боевых действий с кочевниками, во многом изменила одежду и вооружение китайских воинов. Фактически под влиянием требований ситуации У-лин ван не адаптировал старые обычаи, а начал новое «формирование обыча- ев»[8]. Именно в период Чжао У-лин вана сформировалась этногосу- дарственная политическая концепция, утверждающая необходимость преобразования этнических и этнокультурных обычаев в случаях, ко­гда возникала практическая необходимость, вызванная потребностями выживания населения Китая. На этот же период приходится и движе­ние из Китая крупных групп людей, обеспечивающих первые этапы создания трансевразийской торговли и распространения культурно­технических достижений Китая. Подобные процессы возможны при хорошо разработанной системе взаимоотношений, которые строились на основе сложной системы договоров, отвечающих взаимным инте­ресам не только соседних, но и дальних народов[9].

Формирование и развитие политических и торгово-экономических отношений Китая с населением Центральной Азии

С древних времен характер внешних связей Китая диктовала госу­дарственная политика. Еще в Чжоускую эпоху (1066-403 гг. до н.э.) у китайцев появилось разделение окружавших их народов по четырем странам света: «(народы) востока зовутся И (они) покрыты волосами и тела их татуированы. Есть (среди них) такие, которые не употребляют вареной пищи. (Народы) юга зовутся Мань; украшают лоб ... есть та­кие, которые не употребляют вареной пищи. (Народы) запада зовутся Жун; (они) покрыты волосами, одеваются в шкуры. (Среди них) есть такие, которые не употребляют в пищу зерна. (Народы) севера зовутся ди; одежда их из перьев и шерсти. Живут в пещерах. Есть (среди них) такие, которые не употребляют в пищу зерна»[10]. Формирование прин­ципов взаимоотношений Китайской империи с ближними и дальними государствами проходило на протяжении нескольких тысячелетий. Характерными для древнего Китая можно считать два основных типа межгосударственных отношений: в основе первого лежит концепция «ди го» - «равных государств», второй базируется на конфуцианской доктрине «мироустроительной монархии», которая рассматривала все другие страны в качестве потенциальных данников по отношению к Китаю[11]. Третий важный принцип отношений с западными государст­вами, основанный на взаимовыгодном, прежде всего, торговом со­трудничестве, сложился под влиянием реальной обстановки, когда для Китая стали возможны отношения с развитыми государствами Цен­тральной Азии в эпоху средневековья.

Доктрина «ди го» получила развитие в периоды Чуньцю (VIII - на­чало V в. до н.э.) и, особенно, Чжаньго (V-III вв. до н.э.). Она нашла отражение в традициях школы «цзун хэн», деятельность которой была связана с теорией и практикой межгосударственных отношений. На­звание школы происходит от наименования двух типов союзов между государствами - «цзун» («союз по вертикали», или «союз север-юг») и «хэн» («союз по горизонтали», или «союз восток-запад»). Эта школа ставила целью готовить для правителей советников по делам внешней политики. Ее концепция была высказана в литературном сочинении «Планы сражающихся царств», содержащем речи, которые произно­сились при переговорах. Школа придерживалась принципов даосско- легистского толка, ее учение исходило из сугубо практических задач внешней политики, игнорируя любые другие мотивы, кроме государст­венной выгоды. Установки этой школы заложили теоретическую осно­ву для практики заключения союзов «по вертикали» и «по горизонта­ли». Философ-легист Хань Фэй-цзы (умер в 233 г. до н.э.) писал о ха­рактере этих союзов: «Союз "цзун” ("по вертикали”) объединяет многие малые царства для удара по одному сильному, а союз "хэн” ("по гори­зонтали”) служит одному сильному царству для удара по многим сла­бым»[12]. «Союз по вертикали» как тип межгосударственных соглаше­ний возник на рубеже IV-III вв. до н.э., когда на политическое господ­ство в Китае стали претендовать циньские ваны. Он ставил целью создать антициньское объединение царств, расположенных в направ­лении «с севера на юг», на основе их равноправного участия в проти­водействии циньской агрессии. «Союз по горизонтали» теоретически объединял царства проциньской ориентации, расположенные в на­правлении «с запада на восток», с целью вмешательства в дела дру­гих государств.

Таким образом, теория равных партнеров исходила, прежде всего, из практики взаимоотношений «Срединных царств» между собой и имела длительную и прочную традицию отношений равноправных го­сударств. Однако нередко этот же принцип использовался и при за­ключении договоров с «варварами». В науке такая традиция получила название «стратегической дипломатии»[13]. На практике принцип «ди го» проявился в начальный период империи Хань в отношениях с сюн- ну, закрепленных договором «о мире и родстве» 198 г. до н.э.[14] В дан­ном случае Сыма Цянь называет Срединную империю и державу шаньюя Модэ «равными государствами»[15]. Император Вэньди, возоб­новивший договор «о мире и родстве» с сюнну, в письме к шаньюю также говорит об обеих державах как «равных государствах»[16] и уста­навливает границу между ними по Великой стене. На раннем этапе развития отношений Ханьской империи с соседними странами догово­ры «о мире и родстве» не имели в виду какой бы то ни было зависимо­сти от империи и подразумевали, по сути, равенство договаривающих­ся сторон (а иногда носили даже унизительный для Китая характер, как это было при шаньюях Модэ и Лаошане). Соседние союзные правите­ли во взаимоотношениях с императорами не называли себя «слугами Сына Неба», не брали на себя обязательств уплачивать «дань» и не посылали в одностороннем порядке заложников к ханьскому двору (как это было позже). Более того, даосский трактат середины II в. до н.э. проповедовал принцип равенства между Срединной империей и ино­земцами и отрицал принципиальное отличие древних китайцев от «варваров»[17]. В рамках этой концепции взаимоотношений с соседни­ми и отдаленными государствами распространяются такие формы внешнеполитических связей, как «клятвенные договоры» (мэн), заклю­ченные «перед лицом духов»; закрепление добрососедских межгосу­дарственных отношений путем заключения равноправных династиче­ских браков; заложничество сыновей правителей обеих сторон.

Иной принцип, который оказал существенное воздействие на тео­рию и практику межгосударственных отношений Китая, возобладал со времени правления У-ди (140-87 гг. до н.э). Он исходил из конфуциан­ской доктрины «мироустроительной монархии», которая была непо­средственно связана с теорией неполноценности «варваров» (т.е. всех запредельных народов) и рассматривала все другие страны в качестве данников по отношению к Китаю. В основу учения Конфуция (551-479 гг. до н.э.) о Сыне Неба как мироустроителе и владыке Все­ленной легла идея об исключительности жителей «Срединных царств». Эта доктрина была зафиксирована в конфуцианских тракта­тах «Чжоу ли» («Ритуалы Чжоу»), «Лицзи» («Записи о ритуалах») и «Или» («Ритуалы и установления»). Согласно этим текстам предлага­лась схема односторонних внешнеполитических отношений чжоуского вана с ближними и дальними народами и царствами, которые должны были выражать ему покорность. Неподчинение вану рассматривалось как преступление. Китайская территория делилась на пять (по другой версии на девять) вписанных один в другой территорий-квадратов; в центре располагалось Чжоу, от него «на расстоянии 500 ли одна от другой» остальные территории. Наиболее удаленные от Чжоу земли занимали племена, чьи союзнические обязательства по отношению к Сыну Неба были минимальными, сводясь к военно-оборонительным функциям.

Со временем синоцентрическая концепция и теория этнокультур­ного превосходства жителей «Срединных царств», населявших центр Вселенной, над окружающим окраинным миром «варваров четырех стран света» стала распространяться на межгосударственные отно­шения и дипломатию Китая со странами и народами, расположенными за его пределами[18]. Причем фактически они были независимы от Ки­тая, и в союзе с ними Ханьская империя была заинтересована не меньше, чем сами эти народы. Это прежде всего были племенные объединения юэчжей и сюнну на северной периферии ханьского мира, тибето-бирманские племена на западе и т.д.[19] Так, во время своего посольства к усуням Чжан Цянь, прибывший с целью заключить дого­вор «о мире и родстве»[20], потребовал от их правителя бить земные поклоны перед дарами императора. Был выработан специальный ри­туал приема послов, который ставил целью подчеркнуть подчиненное положение правителя, отправившего посольство, по отношению к ки­тайскому императору. Обмен посольствами обязательно сопровож­дался вручением даров. Все подарки со стороны чужеземных прави­телей и послов обозначались специальными терминами: «гунн» («под­ношение»), «сянь» («жертвоприношение») или их сочетанием: «гун- сянь». В этом значении термин «гунн» и его производные стали ис­пользовать со времени империи Хань. Двор такие «подношения» чу­жеземных послов рассматривал как знак изъявления покорности, хотя они могли представлять собой лишь обычные для того времени по­сольские дары, никак не связанные с признанием зависимости со сто­роны пославших их правителей[21]. Некоторые договоры «о мире и родстве» расценивались позднейшей конфуцианской официальной традицией даже как унизительные для Китая. Так, например, по дого­вору, заключенному Лю Баном, Ханьская империя обязывалась отда­вать в жены шаньюю девушек из царского рода, а также ежегодно от­правлять сюнну определенное количество даров - продуктов земле­делия, шелковых и хлопчатобумажных тканей, вина и разных съестных припасов[22].

В рамках «мироустроительной» концепции преобладали силовые приемы в налаживании межгосударственных взаимоотношений. Более того, именно ко времени формирования этой доктрины, т.е. к периодам

Чуньцю и последующему Чжаньго относятся все четыре дошедших до нас древнекитайских сочинения о военном искусстве: Сунь-цзы, У-цзы и трактаты Вэй Ляо-цзы и Сыма Фа. На учениях Сунь-цзы и У-цзы бы­ла построена практика военной стратегии и тактики, вся философия и теория военного дела в древнем Китае. Как отмечает Н.И. Конрад, Сунь-цзы рассматривал войну как «борьбу из-за выгоды»: «получение выгоды и есть победа», «сто раз сразиться и сто раз победить - это не лучшее из лучшего, лучшее из лучшего - победить чужую армию не сражаясь. Поэтому самая лучшая война - разбить замыслы противни­ка, на следующем месте - разбить его союзы, на следующем месте - разбить его войска»[23]. Важным моментом победы У-цзы считает за­хват пленных: «Помните, если каждая колесница не захватит его ко­лесницу, если каждый всадник не захватит его всадника, если каждый пехотинец не захватит его пехотинца, пусть мы и разобьем его армию, все равно заслуг не будет ни у кого»[24]. Китайский философ Мо Ди (479-381 гг. до н.э.) в трактате «Моцзы» подробно разработал страте­гию и тактику обороны городов.

Не менее важным аспектом межгосударственных взаимоотноше­ний были мирные договоры. Гарантии таких соглашений нередко обеспечивались династическими браками или заложничеством сыно­вей правителя[25]. Причем, если на ранних этапах китайской истории в периоды Чуньцю и Чжаньго заложничество носило взаимный, двусто­ронний характер, то в ханьское время оно стало односторонним. По мнению китайского военачальника Бань Гу, договоры о мире без взя­тия заложников вообще не имели смысла. Характерно, что в докумен­тах, отражавших исторические события, использовалась стандартная формула при сообщении о начале мирных переговоров: «Правитель такой-то послал наследника престола в царство такое-то, чтобы до­биться заключения мира». С другой стороны, наличие заложников при китайском дворе соответствовало эгоцентрической концепции, по­скольку заложники свидетельствовали о подчиненном положении при­сылавших их стран. Через заложников, воспитанных в конфуцианском духе, Китай также осуществлял идею распространения своего полити­ческого и культурного влияния на другие народы, считая их проводни­ками своей политики и подготавливая в их лице преданных империи будущих правителей, поскольку заложники были наследниками пре­столов в своих государствах. Нередко они использовались также в борьбе за власть в этих царствах, получая поддержку китайского дво­ра. Этой же цели служила и «практика породнения путем перекрест­ных браков». Во-первых, она служила залогом внешнеполитической стабильности во взаимоотношениях царств. К.В. Васильев приводит отрывок речи циньского военачальника Бо Ци, где отмечается, что после поражения под Чанпином «правитель Чжао и его сановники... с униженными речами и богатыми подношениями во всех четырех на­правлениях выдавали замуж [дочерей] вана, чтобы породниться [с царствами] Янь и Вэй, улучшить отношения с [царствами] Ци и Чу»[26]. Во-вторых, отправляемые в жены иноземным правителям китайские «царевны» приезжали к ним с многочисленной свитой и продолжали там следовать своему привычному образу жизни. Детей от смешанных браков матери также воспитывали в китайских традициях. В свите ки­тайских принцесс нередко находились самые образованные и культур­ные люди. Лю Цзин, например, рекомендовал Лю Бану использовать любой повод для отправки к шаньюю образованных конфуцианцев, «владеющих красноречием, чтобы они незаметно наставляли его в соблюдении ли (правил поведения)»[27].

Немаловажную роль заложники играли и в осуществлении тради­ционной политики «подчинения варваров руками варваров», которая была впервые предложена Бань Гу. Ее истоки, на наш взгляд, восхо­дят к концепции союзов «по вертикали» и «по горизонтали», в основе которой лежало использование противоречий между отдельными го­сударствами, раздувание взаимной вражды вплоть до военных кон­фликтов с целью ослабления этих царств.

Активность международной политики Китая и сложность ритуалов, связанных с разными аспектами внешнеполитической деятельности, обусловили появление особой группы людей, владеющих специаль­ными знаниями и навыками, необходимыми для выполнения задач дипломатического характера, знающими всю процедуру заключения союзов и ведения переговоров.

Одним из таких послов был Чжан Цянь, посланный в 138 г. до н.э. к юэчжам с целью установить с ними связи и заключить военный союз против сюнну. Дело в том, что некогда юэчжи[28] кочевали на террито­рии Ганьсу и соседних областей (т.е. на территориях к юго-западу от сюнну), но в конце III - первой половине II в. до н.э. после усиления сюнну, потерпев поражение сначала от Модэ, затем от шаньюя Лао- шана, откочевали на запад на территорию Центральной Азии, пройдя оазисы Восточного Туркестана. Ханьский император У-ди с помощью метода «руками варваров побеждать варваров» рассчитывал исполь­зовать враждебные отношения юэчжей и сюнну[29]. Однако юэчжи, ко­торые к тому моменту уже переселились на земледельческую терри­торию Центральной Азии и покорили Бактрию, не были склонны про­должать войну. Тем не менее богатые сведения, собранные знамени­тым путешественником о Западном крае, расширили географический кругозор древних китайцев. Чжан Цянь принес в Китай сведения о сте­пях и пустынях Центральной Азии, о горных системах - Тянь-Шане и Памире, о реках Сырдарье, Амударье и впадающем в Лобнор Тариме. С его именем китайские историки связывают появление в Китае лю­церны, винограда, граната, огурца, грецкого ореха и фигового дерева. Основные сведения содержатся в отчете о его поездках, дошедших до нас в изложении Сыма Цяня, где он описывает встречающиеся ему по пути племена и народы, в частности на территории Восточного Турке­стана в Кашгарии[30]. Например, об Усуни он писал: «Это кочевое вла­дение, коего жители переходят за скотом с места на место. В обыкно­вениях сходствуют с хуннами. Усунь имеет несколько десятков тысяч войска, отважного в сражениях. Усуньцы прежде были под зависимо­стью хуннов, но когда усилились, то собрали своих вассалов и отказа­лись отправляться на съезды при дворе хуннов»[31]. «Двигаясь далее на Запад через горные перевалы и по долине Нарына (одного из вер­ховьев Сырдарьи) он спустился в Ферганскую долину. Страну Давань он описывал как цветущий край, где насчитывается семьдесят боль­ших и малых городов, где сеют рис и пшеницу, возделывают виноград, разводят изумительных "небесных коней”»[32]. Здесь Чжан Цянь полу­чил проводника к племени кангюй, кочевавшему в присырдарьинских степях[33], а затем добрался до племени юэчжей, обитавших к югу за пустыней Кызылкум[34]. Как раз в это время юэчжи покорили Греко- бактрийское царство, расположенное в восточной части Иранского нагорья. Чжан Цянь назвал это царство Дася. Для возвращения назад в Китай (в 127 г. до н.э.) путешественник избрал другой путь, огибаю­щий Памир (который он называет Цунлин или Луковые горы) с севера. В записках он отметил, что Памир является мощным водораздельным горным узлом, откуда одни реки текут на запад, а другие - на восток. Через Алайскую долину и бассейн верхнего Яркенда, главного притока Тарима, Чжан Цянь пришел к верхнему Хотану. Переходя от одного оазиса к другому вдоль южной окраины пустыни Такла-Макан, он вы­шел к бессточному кочующему озеру Лобнор, названному им Соля­ным. Попав после долгих скитаний на родину, Чжан Цянь впервые со­общил китайцам о существовании Каспийского (Северного) и Араль­ского (Западного) морей. В его отчете содержатся сведения о запад­ной части Азиатского материка вплоть до Персидского залива и Сре­диземного моря. Чжан Цянь наметил трассу из Китая в Индию через Бирму и Ассам, через моря юго-восточной Азии. Впоследствии на ру­беже II-I вв. до н.э. по этим маршрутам прошла южная ветвь Великого Шелкового пути из Восточного Китая в страны Средней и Западной Азии. Что касается путей на Запад, то Чжан Цянь предлагал пробиться на запад через земли сюнну в направлении, которого он придерживал­ся в своем путешествии, установить прямой и непосредственный кон­такт с Даванью, Юэчжи и Дася, странами богатыми и сходными по своему укладу со Срединной империей. Он надеялся склонить эти страны в подданство к Китаю и таким образом «распространить китай­ские владения на 10 000 ли; тогда с переводчиками девяти языков лег­ко узнать обыкновения, отличные от китайских, и распространить влияние Китая до четырех морей»[35]. В одной из бесед с императором Чжан Цянь выдвинул проект овладения Усунью: «Иноземцы обычно падки на китайские ценные вещи. Ныне чистосердечно пользуясь этим благоприятным временем и щедрыми подарками, [следует], подкупив усуней, призвать их поселиться далее к востоку на старых землях Хуньше[36] и завязать с Китаем братские узы. Они [усунь] несомненно должны послушаться. Если послушаются, то это отсечет правую руку сюнну... Когда же присоединим к себе Усунь, то в состоянии будем склонить в наше подданство Дахя (Дася) и другие владения на запа- де»[37].

С этого времени большое значение во внешней политике импера­торского двора стали придавать захвату путей между империей и за­падными странами и установлению с ними регулярных связей[38]. Од­нако для этого необходимо было сломить могущество сюнну в Запад­ном крае, заселить пустующие земли военными поселенцами, постро­ить заставы и крепости, которые могли бы защитить торговые карава­ны от набегов кочевников.

С целью осуществления этого плана в 128-119 гг. до н.э. круп­нейшими китайскими полководцами Вэй Цином, Хо Цюй-бином и Ли Гуан-ли были проведены военные экспедиции, которые нанесли сюнну ряд тяжелых поражений. Китайскими переселенцами из Шэньси был заселен Ордос; на территории современной провинции Ганьсу были проведены каналы для орошения полей и поселено около 50-60 тысяч военных поселенцев. Продвигаясь далее на запад, китайцы освоили и заселили Цзюцюань (Суч-жоу), Увэй, Чжанье, Дуньхуан. Недалеко от Дуньхуана были выстроены две мощные крепости - Янгуань и Юй- мыньгуань, в которых были размещены сильные гарнизоны. Опираясь на созданные таким образом военные базы, китайцы могли теперь приступить непосредственно к выполнению своей главной задачи - к открытию регулярных торгово-дипломатических связей со странами, расположенными к западу от них.

Из ставки усуньского правителя, которую Чжан Цянь сделал опор­ной базой Китая в странах Запада, он отправил своих помощников с посланниками в Давань, Канцзюй, к большим юэчжи, в Дася, Аньси, Шэньду, Юйтянь и другие страны. Чжан Цянь с отрядом усуньских «вожаков и толмачей» возвратился в Китай. Сыма Цянь, заканчивая рассказ о втором походе Чжан Цяня на запад, отмечает, что «С этого времени государства северо-запада начали сноситься с Китаем»[39]. Кроме того, был открыт путь от Кашгара через перевалы Тянь-Шаня в Семиречье и собраны новые сведения о Согдиане, Бактрии, Парфии и стране Шэньду. Границы Китая расширились до Усуни и Давани, а на землях, открытых для Китая Чжан Цянем, было основано четырна­дцать новых провинций.

Первое посольство было отправлено в государство Давань (Фер­гану), потому что императора У-ди особенно поразило сообщение Чжан Цяня о том, что в Давани водятся превосходные лошади «с кро­вавым потом», будто бы происходящие от «небесных лошадей»[40]. Предание о таких лошадях в Китае существовало и раньше, причем обладание ими связывалось с вознесением на небо и достижением бессмертия[41]. Посольство, направленное в Давань, везло с собой весьма богатые дары: 1000 золотых монет и литую из золота фигуру коня. Отказ даваньцев отдать лошадей и последовавшее вслед за ним убийство китайского посланника повлекли за собой ряд походов китай­ских войск на Давань. В результате этих походов Давань была разбита и подчинена, что открыло Китаю прямую дорогу в Центральную Азию. Получив сообщение об этом событии, правители государств Западного края поспешили представить свои дары и выказать покорность Ки- таю[42]. Тогда же был проложен торговый путь на Запад, впоследствии ставший известным под названием «Великого Шелкового пути». В 97 г. н.э. посольство Гань Ина достигло побережья Персидского залива.

Ханьская династийная история «Ханьшу» описывает две дороги - Южную и Северную, проходившие через Восточный Туркестан на за­пад. Южная дорога вела через Тянь-Шань (район Лобнора), Памир в Бактрию и Парфию. Северная дорога, начинаясь в Турфанском оази­се, следовала вдоль Тянь-Шаня, по р. Тарим на запад до Кашгара, затем через Памир и далее шла к Фергане, среднеазиатскому Между­речью и в район Нижней Волги и Северного Причерноморья. Многие ученые, в том числе Сиратори Куракити, Е.И. Лубо-Лесниченко и дру­гие, считают, что первоначально в связях между Западом и Востоком более важное значение имел Северный путь через степи Евразии, а не Южный, активное функционирование которого начинается в I в. до

н.э.[43]

По свидетельству Чжан Цяня, первые сведения о Восточном Сре­диземноморье и античных колониях Северного Причерноморья (кит. Лисянь или Лицзянь) проникли в Ханьскую империю именно по Север­ному пути[44]. К тому же для древних китайцев он был «меховым пу­тем». В Ханьской империи особенно ценились соболиные меха из страны Янь, расположенной на Южном Урале и в бассейне Камы к северу от Яньцай. Б0льшая часть археологических находок на Север­ном пути была обнаружена в Ферганской долине (а также в примы­кающих к ней областях Южного Тянь-Шаня, Алтая, Ташкента) и в рай­оне обитания сарматских племен. Именно древняя Фергана - Давань была важным транзитным центром на Северном пути, где скаплива­лось много товаров, привозимых из Ханьской империи, и прежде всего шелковых тканей, бронзовых зеркал, монет «у-шу» первых выпусков. Далее по Северному пути китайские товары проникали в район Ниж­ней Волги и в Северное Причерноморье. Шелковые ткани были найде­ны в Соколовой могиле, близ Керчи, недалеко от г. Мариенталь. Ки­тайские зеркала II-I вв. до н.э. обнаружены в погребениях у хутора Виноградный (Нижний Дон) и с. Старая Полтавка в Нижнем Поволжье и т.д.[45]

Вскоре по этому пути одно за другим стали отправляться на Запад китайские посольства, которые были встречены в Центральной Азии с большим почетом. В «Шицзи» рассказывается, какой пышный и торже­ственный прием был оказан китайскому посланнику в Парфии. Уже на восточных границах страны долгожданного гостя встретили 20 тысяч солдат почетного эскорта, сопровождавших его до самой столицы. Столь же торжественно были встречены китайские посланники в Ин­дии и Бактрии, откуда были отправлены ответные дипломатические миссии. Вслед за тем Парфия снарядила богатое ответное посольст­во, которое вместе с китайским посланником отправилось в Китай. Парфянское посольство было снабжено богатыми дарами и интерес­ными диковинками. Среди этих диковинок были яйца страуса и фокус­ники-жонглеры из страны Ли Гань (Рим)[46], которые выступали при ханьском дворе[47]. Крайним западным пунктом трансконтинентальных отношений были восточные провинции Римской империи, которые ки­тайцы именовали Дацинь или Ли Гань (с VI в. появилось название «Фулинь»).

Обмен посольствами и торгово-дипломатическими миссиями вско­ре стал частым и обычным делом, осуществлявшимся довольно регу­лярно. Как сообщает Сыма Цянь, из Китая ежегодно отправлялось не менее 5-6, а в отдельные годы более 10 караванов[48]. К одним только сюнну посылалось так много миссий, что «каждый следующий видит шапку впереди идущего, а следы колес их возков переплелись на до- рогах»[49]. Посылка таких миссий на запад была делом государственно­го значения, а количество и состав их определялись непосредственно двором. Торговля первоначально не отделялась от внешней политики. Выгоды от такой торговли были настолько велики, что, по свидетель­ству источников, все мелкие чиновники и солдаты-охранники прежних посольств наперебой осаждали императора рассказами о заграничных диковинках и просьбами вновь послать их с посольствами[50].

В первые века н.э. активное сообщение между Востоком и Запа­дом начинает проходить по Южному пути. Это объясняется тем, что на пике своего могущества находилась Кушанская империя, влияние ко­торой распространялось на южную часть Восточного Туркестана. К тому же эта дорога была хорошо известна, поскольку расположенные на ней оазисы (например, Хотан) с глубокой древности были главными поставщиками нефрита в Китай. И, наконец, усилившиеся государства Роуран (Лоулань, Шаньшань) и Хотан, подчинившие себе во II в. мел­кие государства-оазисы на Южной дороге, создали четко организован­ную транспортную службу[51]. Это подтверждается и археологическими данными. Материалы раскопок в Ния, датированные I-III вв., свиде­тельствуют о роли Хотана как основного перевалочного пункта из Вос­точного Туркестана в Бактрию и Индию. Среди находок много предме­тов торговли: вывозимые на Запад бронзовые зеркала, лаковые и ювелирные изделия, шелковые ткани и привозимые с Запада шерстя­ные гобелены, ковры, узорные и набивные хлопчатобумажные ткани, стеклянные изделия[52]. Более того, в районе Хотана выпускались даже двуязычные «сино-кхароштские» монеты. Их хождение, по мнению Е.В. Зеймаль, имело место во II-III вв. н.э.[53] Экспедициями С. Гедина, А. Стейна были обнаружены тексты на кхарошти, в которых говорится о привозе шелка в Хотанский оазис «купцами из Сина» и о его широ­ком распространении среди местного населения. О двустороннем движении по южному отрезку Шелкового пути дают представление многочисленные наскальные надписи и рисунки II-V вв. н.э., обнару­женные в верховьях Инда в районе Гильгита экспедицией под руково­дством К. Йеттмара. Это надписи, выполненные на различных индий­ских языках (кхарошти, раннее и позднее брахми), на бактрийском, парфянском и китайском. IV-VI вв. датируются надписи на согдийском языке[54].

Юй Хуань, автор «Краткого описания Вэй» (III в.), упоминает, что к его времени существуют уже три дороги (Южная, Средняя и Север­ная), ведущие на Запад. Подробный сравнительный анализ древних сведений о путях проникновения китайцев на Запад был сделан ис­следователями Центральной Азии Хуан Вэньби и Е.И. Лубо- Лесниченко[55], которые полагают, что важным доказательством того, что в период Западной Хань Старая Северная (или Средняя, по «Вэй люэ») дорога была важной артерией, связывающей ханьский Китай с Ферганской долиной и Согдом, является маршрут похода Ли Гуанли в Давань в 104-101 гг. до н.э. за «лошадьми, потеющими кровью». Сле­ды древней дороги с развалинами военных башен и военных поселе­ний были обнаружены Хуан Вэньби во время обследования района Лобнора в 1930 г. В развалинах поселений были найдены деревянные дощечки с текстами, датированными рубежом н.э. Дорога существова­ла и в период Западной Хань, придя в упадок только после правления Ван Мана (9-23 гг. н.э.), когда торговые и дипломатические связи с территорией современной Центральной Азии пролегли по Новой доро­ге. Ее освоение было связано с китайским завоеванием территорий Турфанского оазиса (область Чэши в Гаочане), находившихся под кон­тролем сюнну. Первые сведения о существовании Новой дороги отно­сятся к началу нашей эры.

Описания Южного пути в сочинениях Бань Гу и Юй Хуаня совпа­дают. В Вахане Южный путь раздваивался. Одна дорога шла на запад, в Балх, далее в Мерв, затем через парфянскую столицу Гекатомпил и Эктабану в Ктесифон на Тигре и далее по древнему ахеменидскому маршруту через Северную Месопотамию в Сирию до Антиохии. Во II-III вв. дорога шла через Сирийскую пустыню, проходя Пальмиру и заканчиваясь в Дамаске. Вторая дорога вела из Вахана на юг через Гильгит и Кашмир в Гандхару и заканчивалась на берегу океана в Бар- бариконе (устье Инда) и Бригазе (Бхарош)[56].

Сведения китайских династийных историй подтверждаются и до­полняются античными источниками, которые изучил и сопоставил И.В. Пьянков. Первые дошедшие до нас сведения античных авторов о торговых дорогах, пересекающих Центральную Азию и соединяющих саков, серов и индов, относятся, как и китайские, к середине II в. до н.э. Из сообщений Аполлодора Артемидского, суммированных Поседонием и Артемидором, этот путь «в одном направлении проходит по землям фрунов (фаунов), хохаров и саков, живущих по Яксарту, затем через Эмодские горы в верховьях Окса, в другом - по землям фунов (фау- нов), факаров (хохаров), кашров (каспиров), затем через Эмодские горы, реку Гипапис, к Исаму (исарам) и индийским племенам Ганга»[57]. Здесь описаны Северная и Южная дороги. К I в. до н.э. относится опи­сание морского торгового пути, данного Псевдо-Аррианом в сочинении «Плавание вокруг Эритрейского моря». По его же свидетельству часть мехов, попадающих в Восточный Туркестан по Северному пути, затем по Южному пути, перевозилась в Индию и оттуда на кораблях в Рим­скую империю[58]. В середине I в. н.э. Плиний Старший в «Естественной истории» сообщает, что савроматы, живущие на Северном Кавказе, имеют торговые связи через пролив (Нижняя Волга) с абзоями, живу­щими на восточном берегу, и что абзои, подобно савроматам, состоят из множества племен с различными названиями[59]. Однако наиболее достоверные и полные сведения о Шелковом пути были приведены в «Географическом руководстве» Птолемея, написание которого отно­сится ко II в. н.э. Источниками данной работы послужили, по мнению европейских исследователей, сочинения, написанные между 107 и 114 гг. н.э. географом Марином Тирским[60], который, в свою очередь, воспользовался информацией крупного македонского купца Маеса Тициана, чьи посланцы посещали с торговыми целями Восточный Тур­кестан. Описанный Птолемеем путь делится на три большие части: первая - от переправы через Евфрат в районе сирийского города Гие- раполь, через Мерв и Герат, до Бактры, вторая - от Бактры до Кася (Каменной башни) и третья - от Каменной башни до Серы (Чанъань).

Некоторое расхождение в географических данных античных и ки­тайских источников не мешает, однако, оценить важность каждого из путей, соединяющих Восток с Западными землями в разные периоды истории. По подсчетам А. Хермана, длина пересекающей Восточный Туркестан Средней (Старой Северной) дороги составляла примерно 1700 км. Караван мог пройти этот путь за семь недель. Примерно столько же времени было нужно каравану, идущему по Южному пути до Яркенда. По Новому Северному пути - через Турфан - 2100 км ка­раваны проходили за девять недель[61].

С развитием торговых связей на смену облеченным в дипломати­ческую форму торжественным взаимным подношениям приходит обычная частная торговля[62].

До I в. отношения Китая с окружающими народами строились, прежде всего, исходя из политических приоритетов, а все торгово­экономические контакты осуществлялись не в рамках государственной политики, а как инициатива частных лиц. Товары и ценности, которые получал Китай от соседних народов в ранний период, расценивались как часть даннических отношений. Можно предположить, что с первых веков н.э., когда взаимовыгодная торговля с окружающими народами уже вполне сложилась, Китай начинает включать торгово­экономические реалии в осуществление политических отношений, и, главное, осуществлять государственный контроль. К концу I в. н.э. ко­личество прибывавших к границам Китая торговцев и размах торговли достигли таких масштабов, что ханьское правительство учредило спе­циальный пост «директора гостей». В 102 г., когда в результате воен­ного похода Фергана признала свою зависимость от Китая и многие государства региона направили в столицу Ханьской империи посоль­ства и заложников как свидетельство признания вассалитета, в Китае был организован штат военных чиновников, которые должны были систематически посещать государства Западного края с целью обес­печить беспрепятственное движение китайских послов и торговых ка­раванов в страны Центральной Азии и далее на юг и на Запад.

Торговля между китайцами и иностранными купцами велась в ос­новном в Западном крае. Китайские купцы привозили свои товары на крайние западные границы империи. Здесь, в районе Каменной Баш­ни, заканчивалась «китайская часть» «Великого Шелкового пути»[63]. Однако локализация ключевого пункта этого пути - Каменной башни - вызывает большие споры. В первой половине XIX в. исследователи помещали Каменную башню в Ташкенте или Оше, т.е. на Северном пути, который вел из Бактрии в Самарканд и далее через Ташкент или Ош в Кашгар[64]. К 60-м годам XIX в. был предложен Южный вариант локализации Каменной башни в районе Ташкургана, а путь, соответст­венно, шел через Вахан до Ташкургана и далее к Яркенду[65]. Третий, «каратегинский вариант», был предложен Х. Юлем и поддержан К. Рихтгофеном, А. Стейном и А. Херманом. Согласно этой теории, из Балха путь шел на север, пересекая Амударью близ Термеза, по до­лине Сурхандарьи, вдоль Вахта, через Каратегин, Алайскую долину и далее в Кашгар[66]. Особую точку зрения, высказанную еще в 70-х го­дах XIX в. В.В. Григорьевым[67], развивает И.В. Пьянков в работе «Шелковый путь из Гиераполя в Серику»[68]. Исследовав «Географиче­ское руководство», он делит часть пути от Балха до Стоянки торговцев на четыре отрезка: от Бактры до подъема в горную страну комедов, путь по горной стране комедов, путь по ущелью комедов до Каменной башни и от Каменной башни до Стоянки торговцев. И.В. Пьянков счи­тает, что здесь описывается не один путь, а две ветви, которые Марин Тирский, а вслед за ним и Птолемей попытались совместить в одном маршруте. Северная ветвь шла от Балха через Термез, Самарканд и Фергану, южная - через Каратегин и Алай. По мнению И.В. Пьянкова, Каменная башня должна была находиться в этом случае в районе Да- раут-кургана. Таким образом, Северный путь, предложенный И.В. Пьянковым, тождествен Северному пути династийных историй. Однако Южный, совпадающий с «каратегинским», существенно отли­чается от описанного в китайских хрониках, идущего от Яркенда через Ташкурган, Вахан и Балх[69].

Обмен товарами происходил в районе Каменной башни, поскольку дальше нее китайцы предпочитали не заходить[70]. Однако и китайское правительство почти не допускало иностранцев внутрь империи[71] (ес­ли они не входили в официальные посольства). Покупателями были в основном согдийские купцы, обменивавшие свои товары на китайские вещи. Л.С. Васильев со ссылкой на A. Хермана[72] указывает, что имен­но «согдийский язык был наиболее распространенным торговым язы­ком в Средней Азии»[73]. Это мнение находит подтверждение в мате­риалах А. Стейна. В бассейне р. Тарим он обнаружил большое количе­ство документов, испещренных согдийскими надписями[74]. Из Западно­го края (Каменной башни) китайские товары попадали в Бактру, где находился крупный международный рынок, а затем в Маргиану - пер­вый парфянский торговый центр, где товары скупались парфянскими купцами.

Однако в I-III вв. Китай периодически терял влияние на Западе. Этому способствовали три обстоятельства. Во-первых, из-за ослож­нившейся внутриполитической обстановки в самой империи Хань пра­вительство не могло осуществить эффективный контроль над вас- сально зависимыми территориями. Во-вторых, борьбу за обладание территорией Западного края начинают местные правители. В-третьих, воспользовавшись распрями между местными правителями и ослаб­лением Китая, резко усиливают свою военную активность в регионе сюнну. Лишь к концу I в. н.э. Китай восстанавливает свое влияние в Западном регионе благодаря умелой политике дипломата и полковод­ца Бань Чао. Причем в своих притязаниях на эти земли ему пришлось столкнуться с интересами Кушанской державы (юэчжами), которая к 80-м годам значительно расширила свои территории далеко за преде­лы Бактрии. В 90-х годах кушаны вступают в открытый военный кон­фликт с Бань Чао. Хотя их поход оказался неудачным, однако он под­готовил будущие действия Кушанской державы в Западном крае. Их следующая акция пришлась на середину II в., когда Китай был ослаб­лен внутренними противоречиями.

Падение империи Хань на рубеже II-III вв. повлекло за собой глу­бокие перемены, в результате которых было утрачено единство Китая. По мнению Дж. Брафа, кушаны в этот период не только распространи­ли свое влияние на территорию бассейна Тарима, т.е. на б0льшую часть владений Китая в Восточном Туркестане, но и включили их в состав своей империи вплоть до завоевания их собственных террито­рий Сасанидами в 230 г.[75]

В III-IV вв. в системе дорог Шелкового пути происходят значитель­ные перемены. По данным А. Стейна, на Южном пути в древних оази­сах от Черченя до Хотана жизнь угасает, и дорога отклоняется к югу, проходя близ северных отрогов Куньлуня[76]. Одновременно снова оживает Старая Северная дорога (Средний путь - по Юй Хуаню), ко­торая просуществовала на этот раз до конца IV в. (падение Ранней Лян - 301-376 гг.). Именно к этому периоду относятся сообщения в «Кратком описании Вэй» о появлении Нового Северного пути, который начинался в Юймэньгуане, вел в Иу (Хами) и далее шел вдоль север­ных отрогов Тянь-Шаня на запад[77].

В III-VI вв. монополией на торговлю между Ближним Востоком и Китаем фактически завладело государство Сасанидов (224-651 гг.) благодаря своему географическому расположению (от Мерва до Ме­сопотамии) и высокоразвитому ремеслу. Однако в Китае о воцарении новой династии узнали не сразу. Китайские известия о Персии III-V вв. вообще не упоминают о Сасанидах. Положение изменилось при Се­верных династиях, когда Китай установил прямые и довольно тесные дипломатические и торговые отношения с Ираном. Серебряные моне­ты Сасанидов - драхмы служили тогда своего рода международной валютой Азии и в VI в. имели широкое хождение на северо-западе Ки­тая в Ганьсу с согласия властей. С середины V в. северовэйский двор принял более десяти сасанидских посольств. Официальные миссии посылали в Иран и китайские правители[78].

Крупнейшим партнером и соперником Сасанидской державы в восточной торговле было Согдийское царство. Проникновение согдий- цев в Западные земли (Восточный Туркестан) относится уже к IV-III вв. до н.э., а согдийские колонии и поселения зафиксированы на главных центрах караванной торговли Центральной Азии, Восточного Турке­стана и Западного Китая начиная с первых веков нашей эры[79]. Китай­ский хронист VI в. говорит о жителях Согда, что люди там имеют глубо­ко посаженные глаза, возвышенный нос и очень волосаты. Искусны в торговле, и чужеземцы для ведения торгов во множестве стекаются в их государство. Согдийские купцы сосредоточили в своих руках кара­ванную торговлю с Китаем. Уже в III в. колонии согдийцев прочно обосновались в оазисах Кашгарии, Лянчжоу и даже внутри Китая[80]. Например, письменные сведения о существовании согдийской общины в Дуньхуане относятся к IV в.[81] Согдийские колонии были и в других важных торговых центрах: Гуцзане (затем Лянчжоу, совр. Увэй), Цзю- цюане, Шаньшане вблизи оз. Лобнор, в оазисе Иу (Хами) и т.д. В дина- стийной истории Северной Вэй говорится, что «торговцы из страны Судэ (Согд) издавна и помногу приезжали в Лян[чжоу], чтобы торго­вать»[82]. И подобных сведений довольно много. По китайским пись­менным источникам, эти колонии процветали и вели особенно актив­ную торговую деятельность в эпоху Тан.

К VI в. торговый оборот Согда с Китаем достиг наибольшего рас­цвета, а согдийский язык стал общепризнанным языком международ­ного общения от Мерва до монгольских степей. В Китае уже не удив­лялись «носатым и волосатым» чужеземцам. Ян Сюань-чжи, оставив­ший описание Лояна начала VI в., сообщает о деятельности западных купцов в столице, имевших за южными воротами свое подворье и ры­нок: «Из сотни царств, тысячи городов к западу от Луковых гор до страны Да-Цинь (Византия) не было никого, кто бы ни приезжал сюда. Торговые варвары со всех краев земли толкались и теснились целыми днями... Все редкостные товары Поднебесной стекались сюда»[83]. В Лояне в VI в. проживало 10 тыс. иностранцев, тогда как всего в городе насчитывалось 109 тыс. дворов и подавляющее большинство ино­странных купцов были согдийцами. Именно согдийцы в этот период стали проводниками китайской культуры на Запад, в частности в сред­неазиатские государства.

Об активной торговле согдийцев по Южному пути через Памир с Индией говорят многочисленные наскальные надписи, открытые в верховьях Инда К. Йеттмаром[84], а также обширная колония, состояв­шая из нескольких поселений, в главном центре Южного пути Шань-

шане[85].

По Северной дороге согдийцы вели торговлю в течение всего времени существования государства Гаочан (498-640 гг.). Об этом свидетельствуют многочисленные тексты из могильников Астана и Караходжа. Это преимущественно договоры, описи, разрешения на проезд через территорию оазиса, деловые письма и другие подобные документы.

После открытия китайцами Западного края, в результате интен­сивных контактов с ближневосточными цивилизациями в первых ве­ках нашей эры в Китай проникают элементы античных архитектурных стилей. По изображениям жилищ на фресках из Дуньхуана V-VI вв. распространение получают четырехскатные крыши, в эпоху Хань поч­ти не встречавшиеся. Это позволяет сделать вывод о том, что в за­падных регионах Китая существовали заимствования отдельных эле­ментов, свойственных строительным традициям Центральной Азии. На изображениях домов в гротах № 261, 208 и 272 в Дуньхуане пред­ставлены колонны с капителями, напоминающими дорический, иони­ческий и коринфский стили. Аналогичные детали представлены и в гротах пещерных храмов в Юньгане.

Из оазисов Западного мира в Китай поставляли золото, яшму, не­сгораемую асбестовую ткань, высококачественный войлок, а также верблюдов, лошадей, павлинов, зебу. Отсюда же проникло в Китай искусство виноделия. Как и чай[86], вино используется как стимулянт. Начиная с III в. обычай пить чай распространился из Китая в западные страны.

В период функционирования торговых трасс через Центральную Азию китайцы получают новый материал - стекло, которое представ­ляет собой культурное заимствование с Запада. На рубеже новой эры одним из главных мировых центров производства стеклянных изде­лий становится Сирия, откуда через посредство парфянских, а позд­нее сасанидских купцов стекло начиная с первых веков нашей эры проникло в древний Китай. В V в. на Севере возникает местное про­изводство стекла, организованное выходцами из Западного края[87].

Особо следует сказать о распространении в Китае музыкальной культуры древнего Туркестана, индийской в своей основе. С тех пор как Люй Гуан, вывезший большое число кучарских танцоров и музы­кантов, обосновался в Дуньхуане, музыкальные инструменты, мело­дии и танцы Западного края приобрели огромную популярность в Лянчжоу. После завоевании табгачами царства Северное Лян (439 г.) пришедшая с запада музыкальная и танцевальная культура стала популярной при северовэйском дворе. Перенесение в 494 г. столицы

Северного Вэй в Лоян положило начало золотому веку «варварской музыки» в Китае. Огромным почетом западные моды, в том числе музыка и танцы, пользовались при дворе Северного Ци. В Северном Чжоу музыка Западного края получила наименование «государствен­ного искусства».

Следующим этапом в развитии межцивилизационных контактов между Китаем и Западными странами был период VI-VII вв., когда Сасанидский Иран предпринял попытку блокировать торговлю по Шел­ковому пути[88] и пришлось искать обходные дороги[89]. В начале VII в. сановник Пэй Цзюй был послан на северо-запад с поручением расши­рить дипломатические и торговые связи с Западным краем и разузнать побольше о его странах. Пэй Цзюй составил тогда подробное описа­ние стран Западного края и ведущих к ним путей в «Записках и картах Западных земель», которые впоследствии были утеряны, но сохрани­лись в выдержках из его жизнеописания в династийной «Истории Суй». Сообщения древнего автора были проанализированы Ф. Йагером[90] и Е.И. Лубо-Лесниченко[91]. Пэй Цзюй сообщал, что: «От Дуньхуана к За­падному морю идут три дороги, и у каждой дороги имеются ответвле­ния. Северная дорога из Иу (Хами) проходит мимо оз. Пулей (Баркуль), земли теле, ставки тюркского кагана (близ оз. Иссык-Куль), идет через Люхэшуй, доходит до страны Фулинь (Византия) и достигает Западного моря. Средняя дорога выходит из Гаочана (Турфан) через Яньцы (Ка- рашар), Цюцы (Куча), Тэле и далее через Цунлин (Памир), проходит через страны Цао (Кабудан), Хэ (Ура-тюбе), Большое и Малое Ань (Бу­хара, Самарканд), My (Мерв), доходит до Босы (Сасанидский Иран) и достигает Западного моря. Южная дорога из Шаньшаня (район оз. Лобнор) идет через Юйтянь (Хотан), Чжуцзюйбо (Каргалык), Хэ- баньто (Ташкурган), Цунлин (Памир) и далее через Хуми (Вахан), То- холо (Тохаристан), Еда (Эфталиты), Фанье (Бамиан), Цао (Газни) ве­дет в Боломэн (Северо-Западная Индия) и достигает Западного моря. От каждой страны также отходят дороги, которые, в свою очередь, пересекаются на юге и севере. Таким образом, следуя [по этим доро­гам], можно попасть в любое место. Поэтому известно, что Иу, Гаочан и Шанылань являются воротами в Западные земли»[92]. Таким обра­зом, восточный отрезок Среднего пути Пэй Цзюя соответствует Ново­му Северному пути «Краткого описания Вэй». К периоду Суй движение по нему ослабевает, караваны предпочитают обходную дорогу, на­званную Пэй Цзюем «Иуской» (или «Хамийской»). Южная дорога в «Суйшу» совпадает с Южным путем Юй Хуаня и ханьских династийных историй. Северный путь соответствует древнему пути, связывавшему восточнотуркестанские и согдийские центры с Черноморским побе­режьем и Византией. Этот путь, проложенный тюрко-согдийскими и византийскими посольствами, шел из городов Согда и ставки тюркско­го кагана на Сырдарье мимо Аральского моря до р. Урал, далее до Волги и оканчивался в Трапезунде[93].

Замечание Пэй Цзюя о том, что Гаочан является воротами в За­падные земли, подтверждается нумизматическими находками в мо­гильниках Астана и Караходжа, где было обнаружено 24 серебряных сасанидских и 5 золотых византийских монет. С торговыми караванами сасанидские и византийские монеты доходили до Чанъани, где было найдено 12 сасанидских и две византийские монеты. Представлены в Восточном Туркестане и монеты последних правителей Ирана: 593 монеты Хосрова II (590-628 гг.), две - Борана (630-631 гг.) и три - Иездегера III (632-651 гг.). Византийские монеты, найденные в Восточ­ном Туркестане и Северном Китае, - это эмиссии, охватывающие пе­риод от Феодора II (408-450 гг.) до Юстиниана II (565-578 гг.). По мне­нию Е.И. Лубо-Лесниченко, значительная часть этих монет попадала на восток по Северному пути, проложенному Менандром и согдийски­ми купцами. Подтвердить это может золотая византийская монета, найденная в могиле согдийского купца близ Дуньхуана. В династийных историях Северной Вэй и Северной Чжоу сообщалось об обращении серебряных сасанидских монет в оазисах Кучи и Турфана. Тексты из Дуньхуана и Гаочана (главным образом из могильника Астана) под­тверждают, что серебряные (сасанидские) и золотые (византийские) монеты широко употреблялись в Суй при различных торговых сдел-

ках[94].

Сведения, добытые Пэй Цзюем и другими исследователями За­падного края, пригодились, когда Китай начал проводить активную внешнюю политику. К империи были присоединены земли племен ту- юйхунь (в Восточном Цинхае), а правители Тюркского каганата при­знали «старшинство» Китая. Еще в 629-630 гг. китайские войска раз­громили Восточный тюркский каганат, в результате чего империя ут­вердила свое преобладание на Великом Шелковом пути[95]. Китайские армии дошли до Кучара и в 657 г. в союзе с уйгурами разгромили За­падный каганат. В крупных населенных пунктах вдоль Великого Шел­кового пути размещаются китайские гарнизоны.

Активизировавшиеся связи Китая с кочевым населением Цен­тральной Азии в конце периода VI-VIII вв. начинают проявляться и в искусстве. На распространение продукции из Центральной Азии в пределы Китая указывает практически весь набор композиций и изображений, связанный с ритуально-пиршественной утварью.

Расцвет торговли по Шелковому пути пришелся на VII - первую половину VIII в. В первые полтора века Танской империи продолжала функционировать система путей, описанная в начале VII в. Пэй Цзюем. Активная торговля шла по Средней дороге, проходившей через Согд и низовья Волги до Северного Кавказа и далее в Византийскую импе­рию. Это подтверждается находками разнообразных китайских тканей (гладких, камчатных, полихромных) на горе Муг и в аланском могиль­нике Мощевая балка. В «погребении китайского купца» были обнару­жены китайские тексты (официальные бумаги, обрывки художествен­ных произведений, бухгалтерские записи). В могильнике Астана и За­мурованной пещере Дуньхуана было найдено значительное количест­во согдийских тканей.

Говоря о периоде наибольшего расцвета торговли на Шелковом пути, нельзя обойти вниманием роль согдийцев в организации между­народной торговли. Большое число согдийских торговцев, выходцев из Самарканда, Бухары, Кеша, Кабудана и других согдийских городов, жили в танской столице Чанъани, Лояне, в степях Монголии и на юге Маньчжурии. Согдийские колонии отмечены в Забайкалье, на Амуре и в Приморье. Однако и в торговом, и в культурном отношении они вы­ступали главным образом посредниками между Китаем и Персией (как тогда называли Иран).

Одним из наиболее показательных комплексов, в которых было обнаружено большое количество предметов центральноазиатской то­ревтики на территории Китая, является крупный клад драгоценных предметов в г. Сиани, расположенном на месте танской столицы Чанъань, который был обнаружен в 1970 г. Несмотря на то, что от­дельные вещи этой коллекции датированы 731 г., она не является од­нородным комплексом[96]. Изделия из драгоценных металлов могли происходить из различных ремесленных центров, поскольку предметы коллекции попадали в нее, судя по всему, в результате контактов по трансевразийскому торговому пути. По своему назначению эти пред­меты связаны не столько экономическими потребностями, сколько во­просами обозначения социального статуса и поддержания престижа власти.

В ряде китайских погребений были найдены серебряные монеты иранского шаха Хосрова II.

Именно к сфере иранской цивилизации, в которую входил и Согд, относилась наибольшая часть воспринятых в танском Китае «запад­ных» новшеств[97]. Например, до прихода к власти династии Тан золото и серебро использовали только для изготовления некоторых украше­ний. В танское время получила широкое распространение иранская техника чеканки золотых и серебряных тонкостенных изделий[98]. Но­вая техника, сменившая традиционные для Китая способы отливки металлических предметов в формах, принесла с собой новые мотивы декорирования, популярные у иранских златокузнецов. Рассматривая историю развития китайской торевтики и ювелирного дела, Б. Г юлленсворд отмечал, что появление в Китае ковки драгоценных металлов в качестве основного приема изготовления изделий (а не для тонкой их доработки) относится лишь к эпохе Тан, либо несколько предшествует ей[99]. Так для западно- и центральноазиатских чаш и блюд характерна форма цветка лотоса, чьи лепестки выполнялись в виде сравнительно узких миндалевидных или трапециевидных углуб­лений. В танском серебре формы «лепестков цветка» более разнооб-

разны[100].

Можно утверждать, что расцвет танской торевтики совпал с активным влиянием Сасанидского искусства, а его упадок вызван резким снижением иранского влияния после религиозных гонений (845 г.)[101]. Отток художников-ремесленников с территории Сасанидского Ирана, точнее, с территорий его прежнего политического господства, перешедших под власть Арабского халифата, объясняется тем, что в мусульманской традиции не поощряется и не находит спроса анималистический, портретный стиль искусств, вообще изображение животных и человека. Новая художественная традиция, формирующаяся в Центральной Азии, хотя и передает достаточно точно внешний вид тюрков, ландшафты, животный мир их страны, создается не тюрками, а все теми же персепольскими сасанидскими мастерами. Тюрки выступают в качестве потребителей их продукции, которую часто захватывают и присваивают в ходе завоевательных походов[102].

В 717 г. при перестройке г. Инчжоу на северо-восточных границах империи Тан для торговых людей из Согда были отведены специаль­ные кварталы. Деятельность и передвижение согдийцев, как и вообще иностранцев, контролировались китайскими властями, но эдиктом 628 г. им было разрешено брать в жены китаянок, хотя увозить их из Китая запрещалось. В летописи Сыма Гуана под 787 г. сообщается, что все уроженцы «Сиюй» - «Западного края», к числу которых относились согдийцы и представители других иранских народов, долго жившие в Китае, имели китайских жен[103]. В северо-западной области империи Лянчжоу в г. Увэе, например, пять кварталов из семи были заселены иностранцами, среди которых основную часть составляли согдийцы и персы, а на базарах расплачивались и драхмами - деньгами Персид­ской империи Сасанидов. Как уже говорилось, из Персии в Китай про­никли религиозные учения - зороастризм, несторианское христианство и манихейство, позднее - ислам.

Центральноазиатские народы принимали активное участие в меж­дународной торговле оружием. Это способствовало тому, что военно­технические новинки и воинская атрибутика регулярно попадали на территорию Китая в разные эпохи. Факт дарения кольчуги самарканд­ским послом Танскому императору Сюань-цзуну (710-755 гг.) в 718 г., упомянутый Э. Шефером[104], долгое время служил свидетельством о времени появления кольчужного доспеха в Центральной Азии и на Дальнем Востоке[105].

Дипломатические связи с зарубежными странами в период Тан- ской династии осуществляются в виде обмена посольскими миссиями в соответствии с уже упомянутой нами доктриной универсальности власти китайских государей как посредников между обожествляемыми Небесами и Землей. Прибытие к китайскому двору иноземных послан­цев официально трактовалось как выражение подтверждения вас­сальной покорности. Китайские же посольства за рубеж везли «указы» иноземным правителям с жалованием им китайских титулов. Активи­зация внешней политики и расширение зарубежных связей в VII-VIII вв. повлекли за собой увеличение торгового оборота с другими странами. Государства Центральной Азии (Фергана, Самарканд и др.), страдавшие от вторжений тюрков, тибетцев и арабов, искали поддерж­ки у танских императоров. В 751 г. китайская армия под начальством Гао Сяньчжи даже перешла через Тянь-Шань в Центральную Азию, но здесь была остановлена арабами в битве на р. Талас. В результате был положен конец военному присутствию Танской империи в Цен­тральной Азии, а основные центры трансконтинентальных связей бы­ли перенесены на юг. К моменту падения Кайфына в 1126 г. уже около 35% иностранных посольств передвигалось морским путем.

Середина VIII в. явилась переломным моментом в системе между­народных связей Центральной Азии. Это связано с переходом запад­ной части Шелкового пути под арабское влияние после поражения ки­тайцев в Таласской битве в 751 г. Другим важным событием стало то, что вследствие тибетского вторжения в Восточный Туркестан и Запад­ный Китай во второй половине VIII - начале IX в. весь центральный участок Шелкового пути попал под тибетский контроль. В результате этих политических событий были прерваны налаженные межконтинен­тальные связи, а проторенные торговые пути пришли в упадок. Появ­ляется необходимость искать обходные дороги.

Хотя сухопутная дорога через Кашгарию - одно из ответвлений Шелкового пути - действовала и в позднетанское время, ведущую роль в развитии трансконтинентальных связей стала играть южная, морская трасса, протянувшаяся от южнокитайского порта Гуанчжоу до Персидского залива. В портах юга Китая были созданы колонии му­сульман, имевших свои мечети, кладбища, базары. Большинство в них составляли арабы. На юге Китая появляются крупные колонии персов, многие из них к IX-X вв. после арабского завоевания и исламизации Ирана становятся мусульманами. Например, в городах Гуанчжоу, Цю- аньчжоу, Ханчжоу, Хунчжоу и Янчжоу выросли многолюдные «ино­странные кварталы». Немало персов прочно оседало в Китае и сме­шивалось с местным населением.

Другой обходной трассой стал так называемый Кыргызский путь, который из Турфана шел через Джунгарию в предгорья монгольского Алтая, через перевал Кемиз-арт, в Туву и к Минусинской котловине. Кыргызское государство установило прямые дипломатические и торго­вые контакты с Танской империей еще в первой половине VII в. Из Ки­тая с 633 г. в течение ста лет в государство кыргызов регулярно от­правлялись посланники. С 643 по 747 гг. было зарегистрировано 11 кыргызских посольств. Однако после падения II Тюркского каганата в 745 г. происходит быстрое возвышение уйгуров, которые в 750-751 гг. захватывают Туву и Северо-Западную Монголию, блокируя традици­онные торговые пути кыргызов. И только после того, как в 840 г. кыр- гызы захватывают столицу уйгуров Орду-Балык на Орхоне и оттесня­ют их на юг, они восстанавливают свои внешние торговые и политиче­ские связи. Г.П. Супруненко приводит сведения сразу о трех кыргыз­ских посольствах, отправленных в 843 г. в империю Тан[106]. В свою очередь Н.Я. Бичурин говорит еще о трех миссиях, отправленных в Китай между 860 и 873 гг. К сожалению, по его словам, письменные источники не сообщают о продолжении официальных контактов между кыргызами и Китайский империей после падения династии Тан[107].

Сам же Кыргызский путь довольно подробно описывается как в ки­тайских, так и в мусульманских источниках. Основные сведения при­водит Гардизи в «Украшении известий» («Зайн ал-Ахбар»), написан­ном в 1050-1053 гг. по источникам VIII-IX вв.: «Путь к киргизам ведет из страны тугузгузов, а именно из Чинанджкета в Хасан; из Хасана в Нухбек до Кемиз-арта один или два месяца пути среди лугов и 5 дней по пустыне. От Кемиза до Манбек-Лу два дня идут по горам, потом приходят в лес; начинается степь, источники, место охоты, до горы, которую называют Манбек-Лу... После Манбек-Лу приходят к Кёгмену... От Кёгмена до киргизского стана 7 дней пути... Здесь военный лагерь киргизского хакана»[108]. Далее Гардизи упоминает три дороги, по кото­рым можно попасть в кыргызский лагерь: одна вела на северо-восток к Байкалу, другая шла на запад к верховьям Иртыша и Аральскому мо­рю, совпадая с древним Степным путем. Основной же была Южная дорога, начинавшаяся, согласно Гардизи, в Чинанджкете (Турфане). Приведенные Гардизи названия были частично отождествлены

В.Ф. Минорским[109] и Л.Р. Кызласовым[110].

По Кыргызскому пути древнехакасское государство интенсивно торговало с оазисами Восточного Туркестана и странами Среднего Востока. Как пишет «Таншу», кыргызы «всегда имели близкие отноше­ния с Даши, тибетцами и карлуками»[111]. Из Аньси (Куча), Бэйтина (Бешбалык) и Даши к кыргызам регулярно отправляли караваны из 20 и более верблюдов, груженных преимущественно шелковыми и шер­стяными тканями. В обмен от кыргызов на юг шли мускус, меха, белый тополь, дерево халадж, рог хуту (бивни мамонта или моржовые клы- ки)[112] и особенно ценимые кыргызские лошади[113].

Найденный на территории Южной Сибири археологический мате­риал свидетельствует о том, что в VII-XI вв. связи кыргызов с Танской империей были довольно интенсивными. Среди находок представле­ны бронзовые зеркала, монеты, шелковые ткани, ювелирные и лако­вые изделия, сельскохозяйственные орудия. По словам Е.И. Лубо- Лесниченко, исследовавшего коллекцию китайских зеркал в Южной Сибири, в Минусинской котловине и окружающих ее районах было об­наружено более 90 зеркал периодов Суй и Тан, что делает этот район крупнейшим центром находок танских зеркал за пределами Китая[114]. В одной из своих работ он представил общий перечень импортных - ки­тайских, восточнотуркестанских, иранских и других изделий, найден­ных в Южной Сибири[115].

В дальнейшем движение по Кыргызскому пути постепенно пре­кращается в связи с политическим и экономическим упадком хакасских княжеств.

Одной из важнейших торговых трасс этого периода стала старая дорога центральноазиатских кочевников, связывающая Восточный Туркестан с Северной Монголией. В танское время эта дорога получи­ла название Уйгурской, так как шла от Бэйтина (Бешбалык) к

оз.  Баркуль и далее на северо-восток к столице каганата - Харабал- гас. Впервые название этого пути встречается в «Записках о поездке У-куна в Индию»[116]. У-кун, отправленный в 751 г. в качестве посла в Кашмир, возвращаясь почти через сорок лет на родину, обнаружил, что старая дорога в результате тибетского вторжения стала непрохо­димой. Тогда он вместе с группой танских чиновников направился Уй­гурской дорогой из Бэйтина в Китай.

Важные сведения содержатся и в других источниках. Например, в «Описании областей и уездов в годы правления под девизом Юань-хэ (806-820 гг.)» приводятся названия станций Читу, Вэньцюань, Тело, расположенных к северо-востоку от оз. Баркуль на Уйгурском пути. В «Записях о сопредельных с Китаем территориях» Цзя Шэна, сохра­нившихся в качестве комментария в «Новой истории Тан», говорится: «Через четыре дня пути от крепости Средний Шоусян попадаешь на Уйгурскую дорогу... Там имеется колесная дорога. По ней проходят уйгурские посольства...» и далее подробно описывается путь по этой дороге[117], причем в наше время можно локализовать б0льшую часть географических пунктов, а, следовательно, проследить весь путь до ставки уйгурского кагана[118]. Южный вариант Уйгурской дороги, идущей из Бэйтина через Тунчэн (Эдзина, Хара-Хото) и Ордос в Центральный Китай, назывался «Дорога ветров». Первые сведения об этой дороге, как полагает С.Г. Кляшторный, появились в конце VII в.[119], а в Х в. по ней шли буддийские паломники, направлявшиеся в Ордос[120]. Этот же путь был обозначен на тангутской карте XI в., изданной Е.И. Кычановым[121]. Уйгурская дорога как основной транзитный путь использовалась довольно долго - в XII-XIV вв. она была основной артерией Монгольской империи.

Таким образом, существование внешнеполитических доктрин «ди го» и особенно «мироустроительной» подготовили теоретическую ос­нову для реализации китайской стратегии распространения своего по­литического влияния на как можно более обширную территорию. От­крытие и функционирование Шелкового пути, по которому и осуществ­лялись внешнеполитические контакты со странами Запада и Севера, способствовали реальному воплощению мироустроительных идей.

Археологические исследования, проводимые интенсивно с начала XX в. в пустынях, степных горных и предгорных районах Восточной и Центральной Азии, существенно уточнили данные письменных источ­ников. Они не только подтвердили существование, но и определили реальные этапы и масштабы функционирования Шелкового пути[122].

Хотя некоторые свидетельства указывают на существование устояв­шегося торгового пути еще в IV-III вв. до н.э.[123], оформление Шелково­го пути, судя по всем данным, относится к концу II в. до н.э., и с этого времени можно говорить о его непрерывном существовании[124]. В тече­ние ханьской эпохи Шелковый путь функционировал эпизодически, что в значительной мере определялось внутренним состоянием Китая[125].

В конечном счете, можно согласиться с мнением, которое было впервые высказано И. Марквартом[126], что появление торгово­ремесленных центров на протяжении Шелкового пути способствовало образованию многоязычной среды, в которой уживались несходные по своим догматам религиозные системы[127].

Установившиеся длительные и самые разнообразные связи сти­мулировали развитие всех народов, включенных в сеть трансконти­нентального культурообмена. Эти контакты подразумевали прежде всего посольско-договорные и торговые отношения. Не вызывает со­мнения заинтересованность многих государств Западного края, в част­ности центральноазиатских, в Китае как в военном и политическом союзнике. Торговля с Китаем, а также посредничество в его торговле с Римской империей и Византией, приносили в казну центральноазиат­ских оазисов огромные доходы, что также укрепляло престиж Средин­ной империи на Западе. Даже войны, часто длительные, способство­вали распространению инокультурных элементов в результате мигра­ций не только отдельных людей, но и целых народов. Это проявилось, в частности, в отношениях с кочевниками. Все это, плюс огромный ма­териальный и духовный потенциал, накопленный китайской цивилиза­цией к моменту своего выхода на мировую арену, обеспечивало рас­пространение ее влияния не только на соседних территориях, но и в отдаленных регионах.

Конечно, Шелковый путь оставался основной трассой, по которой перемещались товары и поддерживались международные торгово­дипломатические отношения. Но он также стал важной дорогой для бегства на Восток манихеев, несториан и других изгнанников[128]. В ко­нечном счете, именно по этому пути в Китай проник буддизм.

Контакты Китая с Центральной Азией в сфере духовной культуры

Важным показателем контактов Китая с западными народами было распространение буддизма, пришедшего в Китай, скорее всего, одновременно двумя путями - с северо-запада и с юга. Основателем китайского буддизма считается парфянский монах Ань Ши-гао, при­бывший в Лоян в 148 г. Первые индийские миссионеры появились в Китае в середине II в., а с V в. они составляли уже явное большинст­во среди проповедников буддизма. В общей сложности за III-VI вв. нам известно более 60 индийских миссионеров, действовавших в Ки- тае[129]. В действительности эта цифра была, конечно, намного выше. В начале VI в. в одном Лояне проживало более 3 тыс. иностранных монахов.

Таким образом, в III-VI вв. китайцы сталкиваются с проблемой этнического развития - религией, сформировавшейся за пределами древнекитайской этнической территории. Буддизм вырос на почве индийской культуры. Но, придя из инородной, чуждой конфуцианско­му ареалу религиозной культуры, благодаря активной переводческой деятельности китайских и индийских ученых-буддистов, монахов мо­настырей, располагавшихся уже на китайской земле, благодаря их контактам с даосскими религиозными организациями, он внедряется непосредственно в центры сосредоточения китайской общественно­политической мысли[130]. Проповедь буддийского учения за пределами Индии не могла обойтись без упоминания индийских терминов и реа­лий, которые в новых условиях заимствовались в их исходной индий­ской форме или переводились на использовавшиеся местные языки. Для распространения буддизма в Китае потребовалось создание но­вых религиозных и культурных терминов, с помощью которых пере­давалось множество индийских собственных имен и географических названий[131]. За короткое время в Китае была разработана рацио­нальная техника передачи буддийской терминологии на китайский язык[132]. Она оказалась настолько удачной, что многие из новых слов легко вошли в китайский язык и сохраняются в нем до сих пор. Благо­даря буддийской литературе в Китае появились новые сюжеты, пер­сонажи, жанры «обрамленной повести» и буддийской проповеди.

По преданию первые буддийские сутры были привезены в Лоян при императоре Мин-ди (58-76 гг.). Вхождение буддизма в культуру произошло на основе переведенных в конце III в. махаянистских со­чинений, в которых излагалась доктрина праджни-парамиты. Эта фи­лософская система, разработанная в I в. н.э. индийским буддистом Нагарджуной, отрицала дуализм абсолюта - нирваны и мира причин­ности - сансары и полагала смысл спасения во внутреннем самооб- наружении своей истинной природы, достигаемом в полной отрешен­ности от внешнего мира. «Универсализм» учения о праджне сближал ее с некоторыми фундаментальными положениями китайской мысли. На протяжении IV в. доктрина праджни оставалась главенствующим направлением буддийской и всей философской мысли Китая[133]. Ку- чарский монах Кумараджива, прибывший в Чанъань в 402 г. с группой помощников, перевел на китайский язык сутры, которые составляют философскую базу китайского буддизма.

В условиях взаимодействия двух культур существуют два основ­ных пути заимствования иностранных слов: прямое заимствование в исходной фонетической форме и калька - передача иностранного слова в переводе на родной язык. При переводе текстов буддийского вероучения на китайский язык были сделаны опыты как прямого за­имствования, так и калькирования. Соотношение этих двух способов является примечательной особенностью китайской культуры. Приме­рами прямого заимствования являются имена Будда и Шакьямуни, Футо и Шицзявэнь, которые в момент создания этих терминов звуча­ли примерно как Бутта и Шакьямун. Однако наряду с этим в китайских философских произведениях можно встретить имя Будды в форме Чжичжэ - «Знающий», Цзюэ - «Бодрствующий», «Пробужденный», Цзинцзюэ - «Обладающий чистым разумом». Наряду с транскрипци­ей Шицзявэнь (позднее Шицзямуни) в философских произведениях можно встретить китайский перевод этого имени Нэн жэнь - «Способ­ный к благоволению»[134].

Вместе с буддийской религией в китайский язык вошли космоло­гические и географические понятия и названия, встречающиеся в буддийских текстах. Из санскрита в китайский язык пришли слова для обозначения больших чисел и др.

В тех случаях, когда для перевода санскритского слова было не­возможно найти соответствующее односложное слово китайского языка, создавались двусложные термины и появилось значительное количество многосложных слов, которые вошли в китайский язык и остаются там по настоящее время. Способ передачи иностранных терминов с помощью перевода иностранного слова на китайский язык был разработан именно в то время. В дальнейшем этот метод ис­пользовали уже в новое время, когда появилась потребность в созда­нии новой терминологии для перевода европейских понятий.

Буддизм принес в Китай много нового во многих областях духов­ной и материальной культуры. Скульптура и живопись Гандхары и Северной Индии послужили образцами для пластики комплексов пе­щерных храмов Дуньхуана, Юньгана и Лунмэня. Благодаря буддизму в Китае появились новые типы архитектурных сооружений, например, многоэтажные пагоды. С IV в. в Китае распространилась буддийская музыка. Помимо этого индийское влияние затронуло такие отрасли знания, как астрономия, математика, медицина[135].

В северных районах Китая буддизм развивался в иных формах. Буддийское учение развивали кочевники-«варвары». Поэтому в буд­дийской проповеди на Севере большое значение имела магия, близ­кая шаманистским верованиям кочевников. Вождь ордосских сюнну Хэлянь Бобо, основатель династии Ся (407-431 гг.), сам провозгласил себя Буддой и велел изобразить его лик у себя на спине. В табгач- ской империи буддизм стал фактически государственной религией.

Проникновение буддизма в жизнь древних китайцев не могло не сопровождаться его китаизацией. Пока новая религия оставалась еще смесью буддийской и даосской йогической практики, этот процесс шел почти стихийно и носил большей частью скрытый характер. Но по ме­ре того как буддизм приживался в Китае, возникла необходимость принципиально решить вопрос об отношении «варварской» доктрины к древней культурной традиции Китая. Важным признаком нового эта­па осмысления буддизма стало появление с IV в. буддийской литера­туры, написанной китайцами.

К V в. почти все правители юга Китая покровительствовали буд­дизму. Буддизм в Китае был единственной прижившейся чужеземной религией. Несмотря на усилия отдельных правителей, он не стал в Китае государственной религией, но сам факт распространения буд­дизма в Китае оказал влияние на самосознание древнекитайского этноса. Пришлая, «варварская» религия не могла не расшатывать этноцентрический стереотип, который сложился в эпоху Хань. Воз­никшее в III-VI вв. несовпадение этнических и конфессиональных границ способствовало переосмыслению древними китайцами самих себя как определенной общности.

Проповедь буддийских идей активно способствовала расшатыва­нию сложившегося к этому времени представления о превосходстве жителей Срединного государства над их соседями, в частности, в си­лу того, что буддисты - сначала выходцы из Западного края, а затем и непосредственно из Индии - принесли с собой непривычные мате­риальные атрибуты новой религии и связанные с ними обычаи и при­вычки.

Сама идея о том, что древние китайцы могут заимствовать что- либо чужеземное, всегда встречала ожесточенное сопротивление со стороны ортодоксальных конфуцианцев. Достаточно вспомнить ре­формы Улин-вана в царстве Чжао, когда его желание ввести ноше­ние штанов натолкнулось на резко негативное отношение прибли­женных. Сейчас же речь шла о восприятии целого мировоззрения: вопрос касался того, следует ли поклоняться «варварским богам».

Приверженцы буддизма стали первыми древними китайцами, ко­торые вопреки конфуцианскому убеждению в том, что людям Сре­динного государства нечему учиться у «варваров», отправились на Запад не для того, чтобы поучать, а в надежде научиться. Согласно подсчетам, произведенным Лян Ци-чао, в 260-751 гг. общее число китайских буддийских монахов-паломников составило около 200 че­ловек, причем на V в. падает примерно треть этого числа.

Среди причин, обусловивших наибольшую активность китайского паломничества на Запад именно в V в., можно считать такие факто­ры, как расцвет буддизма в Индии, достигший апогея в V в., а также наличие постоянных контактов Раннего и Позднего Цинь с Западным краем, облегчавших путешествие монахов по Шелковому пути.

Многие паломники, вернувшись из Индии со святых мест буд­дизма, рассказывали своим соплеменникам о Западных странах. А многие паломники так и не возвращались на родину, оставаясь в странах Южной или Центральной Азии.

В III-VI вв. на территорию Китая проникает зороастризм. Он яв­лялся тогда государственной религией Персидской империи Сасани- дов. В Китае зороастрийские культы обозначали специальным словом «Тянь», т.е. «божества Небес», или словосочетанием «варварские ду­хи Неба». Первое упоминание о зороастрийских святилищах в Китае относится к 519 г., а к середине VI в. поклонение «варварским духам Неба» проникло даже в придворный церемониал двух царств тогдаш­него Северного Китая - Северного Ци и Северного Чжоу. Китайские императоры династии Суй, объединившие свою страну после более чем 300-летней смуты, не последовали примеру своих предшествен­ников, но признали право персидской веры на существование. Зороа- стрийские жрецы, которых в Китае называли «сабао» или «сафу», по­лучили статус государственных чиновников. Две должности сафу были учреждены в столице и по одной - в некоторых северных и северо­западных областях, где существовали зороастрийские храмы. Сме­нившие династию Суй правители династии Тан сохранили этот поря­док, введя в Управление сабао (Сабаофу) целый штат должностей. Особо сильными были позиции зороастризма в Лянчжоу на северо- западе Китая. Судя по тому, что танские власти не запрещали китай­скому населению Лянчжоу поклоняться «варварским духам Неба», религия Заратуштры не была в северо-западном Китае достоянием только иранцев[136]. Как свидетельствуют данные археологии, зороаст­ризм и позднее исповедовали персы, служившие в Китае, а в Кайфыне еще в XII в. имелся зороастрийский храм, существовавший там с тан- ского времени[137].

По торговым дорогам, через Центральную Азию в Китай приходят манихейство[138], несторианство[139] и многие другие религиозные на- правления[140].

Представители иранских народов были в Китае первыми миссио­нерами христианства. В VI в. с запада в Китай пришло христианство несторианского толка, известное в танскую эпоху под именем «цзин- цзяо» - «Сиятельное учение». В 745 г. несторианские церкви из «Пер­сидских храмов» были переименованы в «храмы страны Да-Цинь», причем в эдикте упоминались «храмы в обеих столицах и те, что име­ются в областях и округах Поднебесной»[141].

Большой успех в Китае при Тан имели проповедники манихейской религии, возникшей в III в. в Персии и названной так по имени ее про­рока Мани. Манихейство представляло сочетание элементов зороаст­ризма, иудаизма, христианства и буддизма. Спасаясь от репрессий правившей в Персии династии Сасанидов, многие манихеи бежали на восток в Китай. К концу VII в. относятся первые следы их миссионер­ской деятельности в Чаньани. Поскольку манихейство несло в себе значительный заряд социального протеста, танский двор никогда не проявлял к нему симпатий и даже подвергал гонениям, но после того как манихейство стало государственной религией Уйгурского каганата в Монголии, в это время имевшего определяющее влияние на полити­ку китайских императоров, запреты на него были сняты и манихеи, сотнями прибывающие в Китай, в течение 70 лет до падения в 840 г. Уйгурского каганата, имели свободу проповеди своей веры. Манихей­ство лучше других пришлых религий смогло приспособиться к услови­ям Срединной империи.

Для популяризации своего учения манихеи прибегали к заимство­ваниям из буддизма и даосизма. Из даосизма «сыновья Мани» пере­няли легенду о «превращении варваров», согласно которой основопо­ложник даосизма Лаоцзы, уйдя на запад, положил начало манихейской вере. Часть манихейской литературы также вошла в даосский канон. В 843 г. после падения Уйгурского каганата китайский император Уцзун приказал разрушить манихейские храмы в Китае и конфисковать их имущество. Манихейские книги подлежали сожжению, а его последо­вателям предписывалось носить китайскую одежду. Однако манихей­ство, смешавшись с китайскими верованиями, вошло в идеологию и обрядность некоторых народных сект и в таком качестве получило распространение на юго-востоке Китая в эпоху Сун[142].

Интересные данные дает исследование контактов Китая с наро­дами Центральной Азии в области музыкальной культуры. В частно­сти, исследования по этой проблеме были проведены Т.С. Вызго[143], который изучал терракоты Хотана, настенные росписи буддийских мо­настырей, пещер, надгробные плиты и т.д. Вопросам проникновения музыкальной культуры народов Центральной Азии в Китай посвящены исследования В.С. Мешкерис[144]. Роль влияния культур народов Вос­точного Туркестана, в особенности уйгуров, на культуру Китая, иссле­довала С. Кибирова[145].

Китайские хроники (Цзиньшу) сообщают, что Чжан Цянь из путе­шествия по Западным землям привез в столицу духовой инструмент «хэнчуй» (деревянная поперечная флейта) вместе с мелодией, испол­няемой на этом инструменте. На тему этой мелодии музыкант II в. до н.э. Ли Янь-нянь создал 28 новых мелодий.

В «Суйшу» говорится, что в период правления под девизом Кайху- ан (581-600 гг.) была известна бухарская, кашгарская, самаркандская и тюркская музыка. Было даже создано семь музыкальных управле­ний, позднее при императоре Ян-ди (605-616 гг.) таких управлений (отделов) стало десять[146].

Именно центральноазиатское происхождение имеет проявление семи модусов[147] в китайской музыке. Оно связывается с приездом в Китай тюркской принцессы в 568 г. В свите этой принцессы был музы­кант, игравший на «варварском» инструменте - лютне (туркестанском барбате[148]).

Во второй половине VI в., в Китае времени династии Суй, встал вопрос о том, какой должна быть официальная музыка. В «Суйшу» сообщается, что главный придворный магистр императорского двора предложил использовать западную музыку. Западная система музы­кального исполнения использовалась в Китае в период от династии Суй до Северной Ляо[149]. В конечном счете, именно сочетание тради­ций в этом виде искусства стимулировало расцвет музыкальной куль­туры периода Тан.

Одновременно с влиянием музыкально-тональной центральноази­атской традиции на культуру Китая можно отметить проникновение и адаптацию музыкального инструментария. Основными источниками информации по этому вопросу, помимо сообщений древних авторов, могут стать данные археологических исследований. Также важный материал содержится в иконографии буддийских монастырей IV- XIV вв. К 933 г. относятся записи 25 мелодий для лютни пипа, обнару­женные в Дуньхуане.

Результаты исследований китайской музыкальной культуры сви­детельствуют о том, что благодаря тесным взаимоотношениям со времени функционирования Шелкового пути из Центральной Азии на территорию Китая попало довольно большое количество музыкальных инструментов: хуньбус[150], дутор[151], эрху[152], флейта ди[153], сона[154], гу-

ань[155], сяо[156], пойсяо[157], логу[158], кунхоу[159].

Кунхоу - многострунный инструмент типа арфы[160], представлен­ный в росписях из Дунхуана эпохи Тан. Однако исследователи счита­ют, что этот инструмент был привезен в Китай в эпоху Вэй и распро­странен в Китае с VI в.[161] В Центральной Азии этот инструмент извес­тен еще с рубежа н.э. Например, терракоты из Афрафиаба, среди ко­торых часто встречаются музыканты-арфисты, датируются II в. до н.э. - I в. н.э.[162] А ко II в. н.э. относится изображение арфистки на Айртам- ском фризе. Фактически центральноазиатская арфа явилась результа­том трансформации переднеазиатского инструмента. И именно в та­ком виде она изображена в музыкальных сюжетах на двух китайских погребальных памятниках VI в. в Чан-те-Фу (провинция Хэнань)[163]. Су­дя по письменным источникам, кунхоу был инструментом китайского придворного оркестра[164].

В процессе распространения лютневого исполнительства и про­никновения лютни в культуру Китая именно центральноазиатская тра­диция сыграла важную, возможно, даже решающую роль. Этот вид струнного щипкового инструмента, зафиксированный афрасиабскими и мервскими терракотами, послужил прототипом средневекового араб­ского уда, а затем и европейский лютни[165]. Двигаясь на восток, согдий­ская лютня трансформировалась в китайскую[166]. Два слога «пи» и «па» имитируют звучание щипкового инструмента. В таком виде она попала в Китай, по одним источникам, в эпоху династии Цинь (III в. до н.э.)[167], по другим, в IV-VI вв. во времена Северных и Южных династий. Ко времени династии Тан этот вид лютни приобрел особые черты и полу­чил новое название «цюйсянпипа». И уже на основе этого видоизме­ненного щипкового инструмента китайские мастера стали создавать свои инструменты - «хуяэй» и «цзиньгантуй». Инструменты, изобра­женные на стенах храмов Дуньхуана, большей частью представляют уже китайский видоизмененный тип лютни. Игра на лютне позволила использовать новые исполнительские техники.

Развитие пипы в Китае, дополнительная разбивка тонов и другие усовершенствования позволили исполнять на ней не только музыку, привезенную центральноазиатскими музыкантами, но и традиционную китайскую. Вплоть до настоящего времени пипа является одним из популярных инструментов китайских музыкантов.

Фактически можно говорить об ирано-среднеазиатском генезисе некоторых музыкальных инструментов Китая.

Таким образом, музыкальная культура Центральной Азии, начиная с эпохи Хань, оказала влияние на развитие традиционных искусств Китая. Это особенно проявилось в период Суй-Тан. Сами китайские императоры зачатую умели играть на инструментах из Центральной Азии или писали музыку в этом стиле. Например, в конце VI в. при им­ператорском дворе было 4 оркестра кучанской музыки. В этот период существовала строгая дифференциация музыки: суюэ (простонарод­ная) и яюэ (светская). Именно в музыку яюэ, которая стала официаль­но придворной, были привнесены элементы западной музыки[168].

Особенности отношений Китая с кочевыми народами на северной периферии Империи

Политика Китая в отношении окружающих его кочевых народов, прежде всего Центральной Азии, значительно различалась в разные исторические эпохи, хотя стратегия всегда была одна - максимально расширить сферу влияния на окружающие территории и в то же вре­мя обезопасить население своего государства от внешней агрес-

сии[169].

На начальном этапе Китай решал эту задачу, стремясь отдалить кочевников от своих границ и максимально отгородиться от их про­никновения. С этой целью при династии Цинь была построена Вели­кая стена, а при династии Хань создана укрепленная линия. Однако защита границ с использованием оборонительных сооружений требо­вала больших материальных затрат и не приносила желаемых ре­зультатов.

Тогда политика в отношении кочевников была пересмотрена. В правление ханьского императора У-ди была использована новая так­тика борьбы с кочевниками. В 119 г. до н.э. военачальник Хо Цюйбин (140-117 гг. до н.э.) переселил к укрепленной линии в пяти округах - Шангу, Юйян, Юбэйпин, Ляодун и Ляоси - часть кочевого народа ухуаней[170], которые традиционно находились во враждебных отноше­ниях с сюнну[171]. Их задачей было следить за передвижениями коче­вых народов на приграничных территориях. Переселение ухуаней было произведено не на китайские земли, а к укрепленной линии, по­этому это переселение еще нельзя рассматривать как появление ко­чевников на территории Китая.

В период правления ханьского императора Сюань-ди (74-49 гг. до н.э.) началось переселение кочевников непосредственно в Китай. В 51 г. до н.э. шаньюй[172] сюнну признал себя слугой китайского импера­тора, а в ответ династия Хань выделила для сюнну северную часть области Бинчжоу (северные районы современных провинций Шаньси и Шэньси). В итоге более 5 тыс. сюннуских юрт явились во входившие в эту область округа, в том числе округ Шофан (на территории совре­менного Автономного района Внутренняя Монголия), и стали смешан­но жить с ханьцами[173].

Следующее крупное переселение произошло в начале Поздней Хань. Оно связано с тем, что в 48 г. среди сюнну произошел раскол, в результате которого они разделились на северных и южных. Южные сюнну выразили покорность китайскому императору и стали защи­щать границы Хань от набегов северных сюнну. Численность сюнну, оказавшихся на китайских землях, быстро росла. В основном рост происходил за счет пленных, захватываемых в войнах с северными сюнну, а также за счет перебежчиков[174]. В начале правления цзинь- ского императора У-ди (265-290 гг.) в связи с сильным наводнением более 20 тыс. юрт явилось в Китай, и им было указано жить под уезд­ным городом Иян, лежавшим в 70 ли к юго-западу от современного Лояна в провинции Хэнань. В 308 г. предводитель сюнну Лю Юань объявил себя императором, а его преемник Лю Цун взял через три года столицу империи Цзинь и захватил в плен Сына Неба.

Помимо ухуаней и сюнну на территории Северного Китая прожи­вали и другие кочевые племена: цзе[175], сяньбийцы[176], дисцы и ця- ны[177]. Их появление на китайских землях, так же как и появление сюн-

вает о цзе Л.Н. Гумилев, считая, что это племя образовалось при распаде хуннского (сюннуского) общества (25-85 гг.). Они нетождественны племенам Запада, которые принадлежали к Вэйби (сяньби). Они не одной расы - среди них имеются танху, и динлины, и цяны (тибетцы), которые живут вместе с ними. См.: Гумилев Л.Н. Хунны в Китае. М.: Наука, 1974. С. 28. Однако

В.С. Таскин считает ссылку Л.Н. Гумилева на Э. Шаванна ошибочной, по­скольку Э. Шаванн говорит не о цзе, а о цзы, или цзылу, о которых имеются сведения в источниках. Сделав перевод и проведя анализ сведений, содер­жащихся в источниках, В.С. Таскин пришел к выводу, что по многочисленным прямым и косвенным свидетельствам цзе составляли одно из сюннуских ко­чевий и выделились из кочевья цянцзюй. Этноним цянцзюй связан с именем Цянцзюя, шаньюя южных сюнну, занимавшего этот пост с 179 по 188 г. Сле­довательно, этноним цзе связан с названием местности Цзеши (современный уезд Юйшэ в пров. Шаньси), и, таким образом, цзе - это лишь географическое определение, а не самоназвание кочевья. См.: Материалы по истории коче­вых народов ... Вып. 2. ... С. 5-7.

725    Сяньби занимали территорию от Цинхая на западе до р. Ляохэ на востоке.

726    Дисцы и цяны кочевали в западных областях Китая, на территории Шань­си, Ганьсу, Цинхая. В конце III в. до н.э. цянские племена были западными соседями Циньского государства. Граница между территорией государства Цинь и цянами проходила в районе городов Линтао и Цанчжун (провинция Ганьсу). См.: Chavannes E. Les memoires historiques de Se-Ma Ts'ien / Traduits et annotes par E. Chavannes. Vol. II. P., 1895. P. 135-137. При династии Хань западные цяны заселяли местности к югу от гор Цилянь по берегам верхнего течения реки Хуанхэ и ее притоков и степи по берегам озера Кукунор. В конце 1 тыс. до н.э. западные цяны находились на ступени разложения первобыт­нообщинного строя. Это связано с тем, что в это время у них происходит пе­реход к кочевому скотоводству. По легенде, приводимой в китайских источни­ках, скотоводству и земледелию цянов научил их легендарный родоначальник Угэюань (По сообщениям Хоу Хань шу, Угэюаньцзянь был рабом в Китае, бежал из плена и встретил в пути женщину с отрезанным носом. Стыдясь своего уродства, женщина распускала волосы и покрывала ими лицо. Угэю­аньцзянь женился на этой женщине, и от нее у цянов появился обычай носить волосы распущенными). См.: Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений ...

Ч.  1. С. 14-15. Позднее этот обычай был характерен для многих тибетских племен и упоминается различными источниками. Слово «угэ» в имени Угэю- аньцзяня значило раб. См.: Thomas F.W. An ancient language of the Sino- Tibetan borderland. L., Oxford Univ. Press. 1948. P. 40.

ну, было связано, во-первых, с политикой переселения, проводимой китайским двором с целью использования изъявивших покорность кочевников в борьбе с внешними врагами, а во-вторых, с вооружен­ными вторжениями, которые совершали кочевые соседи Китая в пе­риоды его ослабления. Непосредственной причиной, положившей начало периоду правления на территории Китая почти двух десятков государственных образований кочевников, явилась борьба за власть, происходившая при дворе династии Цзинь.

Цзе появляются на исторической арене Китая в период с 304 по 439 г. На территории Китая они основали царство Поздняя Чжао (319­

351   гг.).

Сяньбийцы, относившиеся к монголоязычной группе народов, де­лились на племена, из которых наиболее сильными были племена мужун (муюн)[178] и тоба (табгачи)[179]. Племя тоба создало династию Северная Вэй (386-556 гг.), которая в дальнейшем сумела объеди­нить под своей властью весь Северный Китай.

Дисцы явились создателями династий Ранняя Цинь (351-394 гг.) и Поздняя Лян (385-403 гг.).

Цяны создали династию Поздняя Цинь (384-417 гг.).

Таким образом, в Восточной Азии начиная с III в. часть сюнну, цзе, сяньби, ди, цяны и другие ближайшие соседи древних китайцев начали постепенно перемещаться на Среднекитайскую равнину. Под давлением кочевников в 316 г. китайская власть здесь на долгий пе­риод перестала существовать. Дальнейшие полтора столетия для Северного Китая были периодом постоянной смены кочевых племен, приходивших с северных и западных территорий. Основываясь на данных письменных источников, В.С. Таскин произвел примерный подсчет количества кочевого и оседлого населения, проживающего единовременно на территории Северного Китая в IV в. Общая чис­ленность кочевников составляла 200 тыс. юрт, или 1 400 000 человек. Численность оседлого населения, представленного китайцами по приблизительным подсчетам составляла 1 450 000 человек, т.е. при­мерно равнялось кочевому населению[180].

Особенность этого периода состоит в том, что прежде враждо­вавшие с Китаем племена (которые раньше жили за пределами соб­ственно китайских земель и только время от времени совершали на­беги, а затем снова уходили в родные степи) обитали уже не за пре­делами Китая, а на китайских землях и получили возможность высту­пать против Китая в наиболее благоприятное для них время.

В отличие от ситуации, которая была характерна для древнеки­тайского этноса в эпохи Цинь-Хань, когда, несмотря на тенденцию к совмещению этнических и политических границ, вторые в течение длительного периода времени были шире первых, в III-VI вв. соотно­шение этнических и политических общностей оказывается прямо про­тивоположным. На Севере, где начиная с IV в. господствовали «варва­ры», исконное древнекитайское население в основном занимало под­чиненное положение. На Юге, напротив, древние китайцы в политиче­ском смысле главенствовали над местным населением, оказавшимся в роли этнического субстрата. Несовпадение этнических и политиче­ских границ становится в этот период важным фактором этнических процессов.

Эти события повлекли за собой начало массового переселения китайцев на юг, в бассейн Янцзы. В движение пришли и «южные вар­вары». Миграции различных этнических групп коренным образом из­менили облик населения на огромных территориях Восточной Азии. Для этого времени характерно взаимовлияние принципиально раз­личных укладов жизни кочевой и земледельческой цивилизаций.

В пестрых по этническому составу государствах, которые сложи­лись на территории Китая в IV в., естественно, существовали разные нравы, обычаи и верования. В духовной сфере это проявилось в рас­пространении большого числа суеверий, связанных со всеми сторо­нами жизни. В сфере материальной жизни это выразилось в распро­странении занятий, близких по духу кочевникам. Во-первых, охоты, служившей не только развлечением и способом добывания пищи, но и практикой воинов в ведении военных действий. Оседлое население, т.е. китайцы, этот вид деятельности не поддерживало, поскольку он лишал его плодородных земель, занятых под посевы, и наносил ущерб сельскохозяйственному производству, так как для облавных охот отводилась огромная территория[181].

В первые годы кочевых династий в Китае широко был распро­странен традиционный для них обычай левирата. Однако он был до­вольно быстро запрещен, скорее всего, в связи с недовольством ки­тайского оседлого населения[182].

Важным примером этнокультурных взаимодействий этого перио­да можно считать изменения в похоронном обряде. Кочевники хоро­нили своих покойников так, чтобы место погребения оставалось неиз­вестным, но с очень богатым сопровождающим инвентарем. Эта тра­диция, по-видимому, связана как с желанием предохранить могилу от разграбления, так и со страхом перед душой умершего, с которым живые стремились порвать все связи. Китайцы, наоборот, очень бе­режно и аккуратно относились к могилам предков, соблюдали траур после похорон, который сопровождался многочисленными бытовыми запретами вплоть до необходимости на время траура оставлять службу. Периодически обязательным считалось проводить поминки, сопровождающиеся жертвоприношениями. Однако в предсмертном указе Ши Лэ (274-333 гг.)[183] предписывалось: «Похороните меня на третий день после смерти, пусть чиновники, как при дворе, так и вне его снимут траурные одежды по окончании похорон; не запрещайте свадеб, жертвоприношений, вкушение вина и мяса; военачальники с карательными функциями, пастыри областей и правители округов не должны покидать места службы, чтобы принять участие в похоронах; меня положите в гроб в обычной одежде, тело поставьте на обычную колесницу, в могилу не кладите золота и драгоценностей, различные изделия и безделушки»[184]. Указ этот можно рассматривать как на­правленный против похоронных обрядов кочевников и китайцев.

Раскопки погребений, относящихся к разным этапам продвижения сяньбийцев в Китай, дают нам возможность проследить трансформа­цию образа жизни кочевых племен под влиянием земледельческого окружения.

Специфика раннесяньбийских захоронений в районе Чжалайнора отражает этап истории народа, когда он вел традиционный кочевой образ жизни. Для погребений раннего периода сяньбийцев характер­но сопровождение умершего важными для жизни кочевника атрибу­тами: сопогребение коней, а также отделенными от туловища конски­ми, коровьими, собачьими головами, большим числом костяных нако­нечников стрел и накладок на лук, берестяной посуды, типично кочев­ническими бронзовыми котлами. Все это говорит о том, что в I в. н.э. сяньбийцы еще не подверглись значительному влиянию со стороны древних китайцев. Однако в захоронениях сяньбийцев этого времени уже найдены ханьские бронзовые зеркала[185].

Следующий этап ранней истории сяньбийских племен нашел от­ражение в археологических памятниках в районе Линьдуна, где най­дены не только захоронения, но и жилища. Культурный облик этих памятников во многом схож с чжалайнорскими[186]. Но наряду с этим встречаются такие предметы, как железные орудия и костяные пряс­лица, свидетельствующие о развитии ткачества. Различия в количе­стве и качестве инвентаря погребений свидетельствуют об усили­вающемся имущественном расслоении сяньбийского общества во II в.

Восточная ветвь сяньбийцев - муюны также вступили в непо­средственный контакт с древними китайцами. Муюнские погребения III-IV вв., раскопанные близ Бэйпяо (Ляонин), позволяют судить о культуре этой части сяньбийцев после их переселения в долину Да- линхэ. Здесь мы уже не видим сколько-нибудь отчетливых следов кочевого быта. Оседлый образ жизни, свидетельством которого явля­ется, в частности, обильная керамика, изготовленная на гончарном

круге, заметное имущественное расслоение, распространение неко­торых предметов древнекитайской материальной культуры - все это говорит о трансформации социальной и этнической специфики муюн- ского общества.

Воспринимая отдельные черты древнекитайской культуры, мую- ны распространяли свои знания и навыки на окружающее китайское население. В Бэйпяо были обнаружены погребения младшего брата северояньского правителя Фэн Су-фу и его супруги. Могильные ямы выложены отесанными каменными плитами, что совершенно не ха­рактерно для китайских погребений того времени. Один из основных мотивов фресок, украшающих стены саркофага - изображение собак, а в погребение жены Фэн Су-фу было положено два щенка[187]. Среди других предметов, найденных в захоронениях, помимо традиционных древнекитайских лаковых изделий и бронзовых печатей, найдены и сяньбийские вещи - котел «кочевнического» типа, украшения, оружие из кованого железа.

Аналогичные процессы происходили в IV в. и на территории рас­селения другой ветви сяньбийцев - табгачей. Археологические дан­ные позволяют установить, что первоначальный облик культуры таб- гачей значительно трансформировался под воздействием, с одной стороны, древних китайцев, с другой - сюнну. В погребениях III в. близ Цзинина на границе между Внутренней Монголией и провинцией Шаньси обнаружены многочисленные китайские вещи (зеркала, моне­ты, керамика), а также ажурные бронзовые бляхи сюннуского типа[188].

В III в., когда на территории Китая начал распространяться буд­дизм, в традицию местного населения был привнесен обычай сжигать трупы умерших. Распространению буддизма на этой территории спо­собствовало то, что для кочевников он был связан с магией, близкой их шаманистским верованиям.

Проблема этнокультурных контактов с некитайскими народами на территории самого Китая в период раннего средневековья выявляет

важную особенность китайской цивилизации, заключающуюся в том, что все привнесенные элементы постепенно адаптируются, китаизи­руются и становятся элементами самой китайской культуры. С другой стороны, правление сяньбийцев, как и других степных народов, втор­гавшихся на север Китая, оказало существенное воздействие на фор­мирование единого китайского этноса в период раннего средневеко­вья.

При этом, поскольку основные пути и методы урегулирования ме­жэтнических отношений в рамках единой государственной общности не претерпели за прошедшие со времен Северного Вэй полтора тыся­челетия особенных изменений, историческое познание сущности и закономерностей этнических процессов и явлений, диалектики взаи­модействия этнических и политических общностей, соотношения тра­диционного и современного в вопросах этнической политики вплоть до нашего времени остается не просто академической проблемой, но и важнейшей политической задачей.

Несмотря на этническую мозаичность, большинство населения Срединной равнины было представлено древними китайцами, а наи­более многочисленной группой «варваров» были сяньби[189]. Из 19 го­сударств, возникших в IV - начале V в., 8 были сяньбийскими. Поэтому для данного периода наиболее важны особенности государственной политики в отношении различных этносов, входивших в состав импе­рии и составлявших наиболее крупные этнические группы: китайцев и сяньби, а также прочих меньшинств некитайского происхождения. Эт­ническая политика в отношении этих групп определялась их локально­стью и доступом к власти, а также положением, сложившимся в этно­социальной иерархии. Особенностью этнополитической ситуации этого периода становится соперничество за власть между различными по своему происхождению, языку и традициям этническими группами. В целом возникновение тоба-сяньбийской династии Северное Вэй, объ­единившей к середине V в. весь Север и политически господствовав­шей там более столетия, оказало определяющее воздействие на ха­рактер этнических процессов этого периода[190]. Сяньбийцы, а позднее другие северные народы, проникшие на Срединную равнину, не избе­жали общих закономерностей развития и также со временем вступили на путь синизации. Как внешние условия, так и собственное экономи­ческое и общественно-политическое развитие сяньбийцев делали си- низацию необходимым условием сохранения их господства в Север­ном Вэй.

Возникновение северовэйского государства, существовавшего в эпоху Южных и Северных династий в Китае (386-534 гг.), создало бла­гоприятные возможности для развития всех вошедших в него племен и народов. Политическое объединение Севера Китая способствовало интенсификации межэтнического взаимодействия, в ходе которого ка­ждый из многочисленных этнических компонентов северовэйской им­перии претерпевал существенные этнокультурные изменения.

Специфика этнических процессов этого периода определялась взаимодействием множества факторов, среди которых наиболее важ­ную роль играли чрезвычайная разнородность этнического состава населения, иноземное происхождение правителей империи, относи­тельная малочисленность, социально-экономическая и культурная отсталость тоба-сяньбийцев. Все эти особенности предопределили важнейшую роль этнического фактора в государственном управлении северовэйской империей.

Интересы управления империей требовали преодоления конфес­сиональной розни, поэтому место единой государственной религии должна была занять либо одна из традиционных религий, в наиболь­шей степени сочетавшая в себе элементы, близкие религиозным ве­рованиям всех взаимодействующих этносов, либо новая, заимство­ванная извне и не связанная с каким-либо одним из них. В Северной Вэй такую роль стали играть буддизм и даосизм. Сначала особенно успешно распространялся буддизм. Буддийские монахи при дворе бы­ли подчинены императору. Они даже признали его как одно из перево­площений Будды. Это, во-первых, поднимало престиж власти среди китайского населения, для которого традиционно император должен быть «сыном Неба». Во-вторых, давало возможность легитимизации шаманских обрядов кочевников в буддийской интерпретации. Одно­временно происходит борьба за официальный статус между буддиз­мом, с одной стороны, и конфуцианством и даосизмом, с другой. По мере усиления китайского влияния в государственном управлении бо­лее прочную позицию стал занимать даосизм, который в 444 г. был официально признан основной религией империи. Поскольку буддизм считался религией «варваров», то факт, что он не признан государст­венной религией, был важен и конфуцианцам[191]. Более того, с 446 г. начинаются гонения на буддистов. Фактически антибуддийские на­строения были не просто борьбой буддистов и даосов, но явились от­ражением процесса синизации некитайского населения, когда на пер­вый план выдвигаются китайские верования - даосизм и конфуцианст­во. Религиозная ситуация отразила политические реалии общества, меняющееся соотношение сил между тобийцами и китайцами, в ре­зультате которого сяньбийская знать оказывалась перед угрозой утра­ты политического приоритета в империи.

В ходе выработки оптимальных путей и средств осуществления этнической политики тобийцы использовали опыт правителей «шест­надцати царств пяти ху», существовавших на территории Срединной равнины в III в. н.э., а также традиции взаимоотношений Китая с «вар­варами», сложившиеся еще во времена ханьской династии.

Исходя из этого, внутреннюю политику Северного Вэй мы можем разделить на два этапа.

Первый этап связан с решением задач ограничения сопротивле­ния со стороны завоеванных народов, их организации под единым управлением и выравнивания уровня общественно-экономического развития. Для решения этих задач тобийцы начинают политику на­сильственного переселения иноэтнического населения в новые для них районы обитания. Политика переселения имела неоднозначные последствия. С одной стороны, это способствовало быстрому и ус­пешному развитию районов, куда было переселено ремесленное и земледельческое население. С другой стороны, переселение на новые территории и смена образа жизни приводили к утрате традиционных форм жизни и приспособлению к новым условиям.

Одним из крупнейших мероприятий в рамках этих преобразований стала ликвидация при императоре Тоба Гуе традиционной системы племен. Согласно записи в «Вэй шу», в начале (эры правления Дэн-го 386 г.) Тай цзу (император Тоба Гуй. - Е.Б) распустил все племена и впервые всех без различий обратил в податные дворы. Отмена пле­менной общественной структуры сопровождалась переводом бывших кочевых племен к оседлому проживанию с запретом на переселение. Порядок сезонных кочеваний хотя и сохранился, но был ограничен, а традиционное деление по племенам и родам сменилось территори­альным. Новое административно-территориальное устройство заклю­чалось в разделении всего кочевого населения на восемь аймаков с установлением должностей их глав. Главы аймаков назначались госу­дарством и уже не были связаны с системой племен. Племенная знать была в большинстве своем настроена против этих мероприятий[192], и чтобы лишить ее влияния и привилегий, императорской власти при­шлось ввести ряд мер. Во-первых, ограничить влияние племенных обычаев. Во-вторых, изолировать племенную знать от основного на- селения[193]. В-третьих, массово привлекать к управлению представите­лей китайской служилой бюрократии, являвшихся носителями опыта и традиций китайской культуры.

В конечном счете превращение населения покоренных областей из племенных в территориальные формирования позволило значи­тельно ограничить влияние племенной знати на местах, приводило к усилению централизованной государственной власти (в лице тобий- ских правителей северовэйской династии), сделало неизбежным сближение с китайским населением империи и привело к усилению китайского влияния в Северном Вэй.

Усиливавшееся в условиях политического единства взаимодейст­вие сяньбийской и китайской культур, с одной стороны, вело к посте­пенному их сближению, а с другой, рождало в обеих культурах внут­ренние противоречия. Поэтому одной из задач этнокультурной полити­ки этого времени было разумное урегулирование противоречий. Во- первых, китайское население составляло большинство в северовэй- ской империи, во-вторых, эта часть населения была наиболее разви­той в экономическом и культурном отношении, в-третьих, именно ки­тайцы являлись носителями опыта имперского правления. Поэтому в конечном итоге тобийцы пришли к пониманию необходимости полити­ческого союза с китайцами и привлечению их к сотрудничеству в управлении.

Успех этого сотрудничества был в интересах обеих сторон. Многие китайские чиновники, поступившие на службу тобийской династии, бы­ли выходцами со Срединной равнины и сохранили прежние родствен­ные связи. Для этой прослойки китайцев было удобно, чтобы регион управлялся единой властью, а не принадлежал разным племенам, с каждым из которых пришлось бы отдельно договариваться. Более то­го, при неблагоприятных взаимоотношениях между отдельными пле­менами местные китайцы могли быть просто уничтожены, а привиле­гированное сословие могло быть низведено до уровня простых земле­дельцев. Поэтому китайцы были заинтересованы в санкционирован­ной передаче местного управления в руки знатных китайских родов, которые бы контролировали всю общественную жизнь на местах. С другой стороны, и сами сяньбийцы также были заинтересованы в при­влечении представителей китайского служилого сословия к управле­нию, поскольку они обладали необходимым опытом. Только они могли договориться с местным китайским населением мирным способом. Таким образом, привлечение на службу было одним из главных спосо­бов сотрудничества с покоренными китайцами. Другой причиной, пре­допределившей принятие китайской культуры, было то, что в новых условиях (рост территорий и численности подвластного населения) опыт племенного управления не обеспечил эффективного господства тобийцев над более развитым в экономическом в культурном отноше­нии населением. Однако несмотря на заинтересованность тобийцев в китайцах отношения с ними все же складывались сложно, особенно в ранний период существования империи.

Политика северовэйских правителей на этом этапе в отношении каждого из подвластных этносов и методы ее осуществления не могли быть однозначными. Но в целом методы управления в значительной мере зависели от их военной силы, характера культуры и общего сте­чения обстоятельств. Также сохранявшееся неравноправие социаль­ных слоев внутри отдельных этносов позволило тобийцам использо­вать в своих политических целях как межэтнические, так и внутреэтни- ческие противоречия.

На втором этапе цели этнической политики, с точки зрения инте­ресов государства, оставались в целом неизменными. Однако пути разрешения этнических противоречий с целью усиления государствен­ной власти тобийской династии были выбраны теперь уже другие. Иначе говоря, северовэйские правители были вынуждены отказаться от урегулирования противоречий насильственными методами. Осо­бенностью этнической политики позднего этапа стало их стремление к устранению этнических противоречий путем сознательной аккультура­ции тобийцев и других этносов на основе традиционной китайской культуры. Причиной и одновременно результатом этих преобразова­ний был переход от насильственного военного характера управления к преимущественному использованию экономических методов управле­ния населением Срединной равнины.

Введение китайской системы чиновничьих должностей в округах и уездах способствовало стабилизации экономического положения ки­тайских чиновников и постепенному отстранению тобийской знати от государственного управления. Фактически к концу V в. тобийцы встали перед выбором: постепенная ассимиляция с китайцами или превра­щение в дискриминируемое население в качестве этнического мень­шинства. Процесс синизации общества в Северном Вэй привел к по­степенной утрате традиционных сяньбийских особенностей и расши­рению роли элементов китайской культуры в масштабах всего северо- вэйского государства. Решающим событием, которое обозначило но­вый этап тобийско-китайских взаимоотношений, стал перенос северо- вэйской столицы в Лоян в 494 г. Изменение географической, языковой и социальной среды обитания способствовало разрушению этнокуль­турной замкнутости тобийцев. Последовавший вслед за переездом в Лоян переход к использованию китайского языка, одежд, имен, в соче­тании с прекращением связей с родственниками на Севере, оказывал трансформирующее воздействие на этническое самосознание и, в ко­нечном счете, ускорил окончательную утрату сяньбийцами своей этни­ческой индивидуальности. Мероприятия по введению китайской сис­темы чинов и новой иерархии знатности родов и фамилий, нарушению этнической эндогамии и целенаправленные меры по утверждению ге­неалогического и культурного родства с китайцами стали важными средствами новой фиксации социального и этнического положения сяньбийцев, а также устранения этнических различий в Северном Вэй. Главной особенностью этого решающего этапа межэтнического взаи­модействия в Северном Вэй (после 494 г.) стала коренная трансфор­мация и аккультурация тобийцев, сделавшая неизбежной их после­дующую этническую ассимиляцию в китайской среде.

Достичь политического союза с китайцами правители Северного Вэй пытались уже не путем внешнего замирения противоречий, а за счет принудительного слияния сяньбийской знати с китайскими служи­лыми родами[194]. Другим средством этнической политики в тот период стало намеренное поощрение браков между тобийской и китайской знатью. Сяо Вэнь-ди не только сам женился на китаянке, но и выбрал своим пятерым младшим братьям жен из китайских знатных родов и фамилий. Приход китаянок во внутренние покои сяньбийской знати означал сильнейший удар по исконному образу жизни последней, ос­нованному на традиционных вековых семейно-бытовых устоях. Однако посредством одних лишь брачно-родственных связей добиться консо­лидации сяньбийской знати было невозможно. Поэтому еще одним важным шагом реформ стадо введение новой иерархии знатности се- веровэйских фамилий и родов. Также одним из факторов этнокультур­ной трансформации тобийского общества на втором этапе была этно- конфессиональная политика. Чтобы поддерживать идеологию китаи- зации в обществе, северовэйские правители начинают изменять идео­логические основы племенного общества, обращаясь к конфуцианству, даосизму и буддизму, заимствовав от каждого из них элементы, наи­более близкие местным религиозным верованиям. Перенимавшиеся у китайцев религиозные обряды нередко переосмысливались, дополня­лись традиционными шаманскими культовыми действиями и символи­кой.

Однако, несмотря на интерес к китайской культуре, тобийские пра­вители вовсе не стремились к полному усвоению идей и учений поко­ренных ими китайцев, но весьма прагматично выбирали лишь то, что наиболее соответствовало их непосредственным интересам. Именно этим было продиктовано их пристальное внимание не только к конфу­цианству, но и к легизму, даосизму, учению об инь-ян и к усвоению китайских нравов, обычаев и привычек. В вопросах, выходивших за пределы управления, позиции тобийских правителей с самого начала были довольно жесткими и охранительными. Дошедшие до нас пись­менные свидетельства показывают, что табгачская элита стремилась сохранить свои культурные традиции и старалась не поддаваться ки­тайскому влиянию, отношение к которому в этот период было резко отрицательным[195]. Хотя многие табгачи хорошо знали древнекитай­ский язык, в армии и при дворе в употреблении был только сяньбий- ский. Признавая необходимость заимствования китайского опыта управления и культуры, Тоба Гуй в то же время выступал против при­нятия в целом культуры Срединной равнины своими соплеменниками и за сохранение ими первозданного духа традиционной степной куль­туры. Этот курс на поддержание исконных тобийских обычаев и при­вычек продолжался вплоть до правления Тоба Тао (423-452). Проти­воречие между культурно-этнической разобщенностью и тенденциями к объединению китайцев и тобийцев нашло отражение в этнической политике северовэйских правителей, которые, хотя и привлекали ки­тайских земледельцев, но, в то же время, вступали с ними в противо­борство. Ярким проявлением этого соперничества было истребление в 450 г. более двух тысяч представителей китайской служилой аристо­кратии.

Однако, в конечном счете, можно говорить о взаимовлиянии куль­тур кочевников и китайцев, поскольку результатом противостояния сяньбийских традиционалистов и китаизировавшихся реформаторов стало объединение традиций. Это проявилось в том, что по мнению общества того времени, образованный человек должен был разби­раться в астрономии, рисовать, уметь играть в шахматы и разговари­вать по-сяньбийски. Как в Чжоу, так и в Ци вновь входят в моду отме­ненные в конце V в. сяньбийские фамилии и имена, причем их начи­нают принимать и китайцы. В VI в. сяньбийцы вновь начали заплетать косы. Возрождались прежние сяньбийские традиции, связанные с ма­нерой запахивания наплечной одежды и повседневным ношением са­пог. Впоследствии сапоги вошли и в китайскую культуру как часть во­енного костюма.

Таким образом, реформы V в. способствовали повсеместной ки- таизации сяньбийцев. Естественно, этот процесс затронул прежде все­го сяньбийскую знать и жителей столицы. В районах, удаленных от Лояна (прежде всего на севере Шаньси), преобладали настроения, препятствовавшие быстрой утрате сяньбийским населением своей культурной специфики. В. Эберхард выдвинул идею, что именно это культурное противостояние в среде сяньбийцев явилось причиной то­го, что некитаизированные рядовые общинники отделились от своих вождей и создали новое государство Чжоу на северо-западе, тогда как табгачская знать полностью растворилась в государстве Ци[196].

В целом же государственную историю Северного Вэй можно счи­тать временем адаптации тобийцев к новым условиям существования в окружении китайской цивилизации. Фактически постепенная китаиза- ция тобийского общества происходит за счет усвоения китайского опы­та государственного управления и привлечения к сотрудничеству ки­тайцев. В связи с этим политика, проводившаяся в отношении отдель­ных этносов, стала своеобразным отражением борьбы синизаторсих и антисинизаторских сил, которая все более обострялась по мере разви­тия естественного процесса политической и культурной интеграции взаимодействовавших этносов.

В конечном счете общий процесс синизации в Северном Вэй за­кончился тем, что не только аппарат управления, но и основная масса населения ассимилировалась с китайцами, а в 581 г. во главе бывшего Северовэйского государства встал китайский полководец Ян Цзянь и восстановленная им империя стала именоваться Суйской.

События III-VI вв. привели к качественным изменениям на этниче­ской карте Восточной Азии. Народы, которые соседствовали с древни­ми китайцами еще на грани нашей эры, ко времени возникновения им­перии Тан (618 г.) сошли с исторической арены. Почти все они в той или иной степени были ассимилированы китайским этносом - самой многочисленной из всех общностей. Это относится прежде всего к сяньби, одному из пяти кочевых народов, захвативших в IV в. часть Северного Китая.

Почти аналогичной была судьба другого древнего народа Цен­тральной Азии - сюнну. Различие в данном случае состояло лишь в том, что сюннуский этнос оказался разделенным на две части; обе они прекратили свое существование в середине 1 тыс. н.э.: первая - буду­чи ассимилирована в ходе этнических процессов на территории Се­верного Китая, другая - растворившись в составе складывавшихся этнических общностей раннего европейского средневековья.

Ситуация третьего типа представлена судьбой этнической общно­сти цяны на Севере. Одна часть этноса прекратила самостоятельное существование, войдя в состав соседей, другая - трансформирова­лась под воздействием контактов.

На этнические судьбы контактировавших народов значительное воздействие оказывала степень компактности их расселения. Одной из причин, предопределивших последующее исчезновение сюнну как самостоятельного этноса, было их разделение на «южную» и «север­ную» ветви, а затем и миграция северных сюнну на запад. На ассими­ляцию более многочисленным соседом оказались обречены и те груп­пы цянов, которые оторвались от своего основного этнического мас­сива и переместились в район среднего течения Хуанхэ.

Но процесс ассимиляции соседей древними китайцами был одно­временно процессом качественной трансформации древнекитайского этноса. Впитав в себя инородные компоненты, восприняв многие пер­воначально чуждые ей элементы культуры, общность древних китай­цев не могла не претерпеть существенных изменений. Китайский этнос начала II тыс. уже значительно отличается от своих прямых предков ханьского периода. Это проявилось прежде всего в материальной культуре.

Все исследователи единодушны во мнении, что седло жесткой конструкции с укрепленными на нем стременами было изобретением народов востока Евразии. Но вопрос о том, к какому времени отно­сится его появление, до сих пор остается дискуссионным.

Согласно одной точке зрения, металлические стремена впервые появились у центральноазиатских сюнну на грани нашей эры[197]. С.В. Киселев и Л.Р. Кызласов полагали, что в Центральной Азии и Южной Сибири стремена распространились не позднее III в. н.э.[198]

Рассматривая проблему генезиса стремян, С.И. Вайнштейн вы­сказал другое предположение. Он обратил внимание на обнаруженные в Чанша погребальные статуэтки начала IV в., среди которых представлены оседланные лошади. В этой связи

С.И. Вайнштейн предположил, что данная деталь седла - еще не стремя, но уже его праобраз - «подножка», служившая для подъема на лошадь. Учитывая эту находку, С.И. Вайнштейн считает, что изобретение жесткого седла и стремени следует датировать VI в., связывая их появление с древними тюрками[199].

Однако А.К. Амброз указал, что в погребениях второй половины

IV       в. на территории Кореи уже встречаются парные деревянные стремена, обитые жестью или листовой медью[200]. Археологические находки, сделанные в Китае, подтверждают эту точку зрения. В погребении № 7 первой четверти IV в. в Сяншане близ Нанкина в 1970 г. была обнаружена погребальная статуэтка, изображающая оседланную лошадь со стременами, прикрепленными с обеих сторон седла. Исходя из этого можно предположить, что первоначальное распространение седла такого типа в Северном Китае относится, вероятнее всего, к концу III в.

В Китае III-VI вв. распространение получает нетрадиционная для этого региона манера сидеть, обусловленная использованием так называемых варварских сидений. Упоминания о них встречаются в исторических источниках и позволяют в общих чертах восстановить типичные обстоятельства, при которых люди того времени пользова­лись «варварскими сидениями». В III-VI вв. «варварские сидения» использовались в походных условиях или в неофициальной обста­новке. Они не были частью постоянного интерьера жилища. Другой особенностью «варварского сидения» было то, что на нем мог помес­титься только один человек. Принципиальное отличие такого сидения от традиционного китайского топчана заключалось в самой манере сидеть на нем, не поджав ноги под себя, а свесив их вниз. Мы не рас­полагаем непосредственными указаниями на то, как выглядело «вар­варское сидение» в III-VI вв., и имеем лишь описание, относящееся к XII в.: «Варварское сидение имеет шарнир, благодаря которому его ножки могут перекрещиваться. Оно затянуто веревкой, так чтобы на нем было удобно сидеть. Оно мгновенно складывается и весит всего несколько цзиней»[201]. Это описание «варварского сидения» свиде­тельствует, что оно аналогично складным креслам, которые были широко известны в древнем Риме. Возможно, что «варварские сиде­ния» проникли в Китай из стран Западного края, испытавших влияние культуры эллинизма.

В VI в. «варварские сидения», первоначально употреблявшиеся исключительно вне дома, стали уже использоваться на Севере Китая как элемент интерьера жилища, в том числе и в парадной дворцовой обстановке. Постепенно манера сидеть, свесив ноги, перестанет рас­сматриваться в Китае как нечто необычное и противоречащее нор­мам приличий. Распространение «варварских сидений» предвосхити­ло появление в интерьере китайского жилища стульев.

Еще более отчетливо, чем в жилище и связанных с ним бытовых привычках, этнические процессы III-VI вв. отразились на такой важ­ной составной части материальной культуры древних китайцев, как пища. В рацион северян включаются прежде чуждые древним китай­цам молочные продукты - простокваша, сыр и масло.

Важнейшим результатом миграций кочевников было распростра­нение двуязычия. Однако правильное усвоение языка нового места обитания оказалось уделом лишь немногочисленной верхушки. Большая часть инокультурных народов могла изучать китайский язык на слух и пользоваться им по собственному разумению в условиях, когда китайское население в местах их проживания зачастую состав­ляло меньшинство. Такая ситуация не могла не привести к возникно­вению креолизованных вариантов китайского языка.

Область распространения современного северокитайского диа­лекта охватывает ту же северную часть провинции Хэбэй, а также Шаньси, Шэньси, Нинся, что и область расселения сюнну в эпоху Хань и в III-VI вв. Границы этой лингвистической области датируются началом новой эры, и язык сюнну был тем лингвистическим супер­стратом, на основе которого сформировался далекий предшествен­ник современного северного диалекта. Именно в Северном Китае возникло значительное количество нововведений в китайском языке, которые в дальнейшем распространились на юг вместе с китайскими переселенцами.

Начиная с VI в. в Китае прослеживается интенсивное культурное взаимодействие с тюркскими народами. Важным показателем интен­сивности контактов и распространения языка тюрок среди китайцев является составление в танскую эпоху тюркско-китайского словаря[202].

В период правления династии Тан (618-907 гг.) был достигнут син­тез политических культур, который стал основой стабилизации китай­ского общества. Многие черты управления танской империей сформи­ровались под влиянием политической практики некитайских государств в период 220-581 гг. и были привнесены тюрками[203]. Серьезный шаг в становлении танской империи как цивилизационного китайско- центральноазиатского центра был сделан в 630 г., когда император Тай-цзун в присутствии представителей племенных конфедераций восточных и западных тюрок принял титул Небесного кагана, что фак­тически ознаменовало установление номинального сюзеренитета ки­тайского императора над тюрками. На территории проживания уйгуров, дансянов, туюхуаней, отнесенных к округу Гуаньнэй, было создано 29 губернаторств и 90 областей. Земли тюрок-туцзюэ, си, мохэ были включены в округ Хэбэй и составили 14 губернаторств и 46 областей. Создание этих территориальных структур давало возможность в даль­нейшем расширить территорию своего влияния. Создавая области и губернаторства в приграничных землях, танское государство выполня­ло функции защиты некитайских племен, живших на этих территориях, не силами регулярных войск, а с помощью племен, изъявивших покор­ность Китаю. Для китайской стороны такая политика объяснялась не­обходимостью предотвратить появление в регионе сильных государст­венных образований и, в то же время, осуществить контроль над Шел­ковым путем, проходившим через расположенные в бассейне р. Тарим государства-оазисы Центральной Азии.

В 634 г., когда на два племенных союза раскололся Западнотюрк­ский каганат, территории которого распространялись от нынешней провинции Ганьсу до Сасанидского Ирана и от Алтая до Кашмира, ки­тайский император добился его объединения под властью одного из племенных союзов, изъявивших покорность Китаю. В середине VII в. были завоеваны и другие центральноазиатские территории: Гаочан на северо-востоке современного Синьцзяна, Яньци (Карашар) на юго- западе Турфанской низменности, Гуйцы (Куча) на западе. Покорность императору изъявили Кашгар, Хотан и Яркенд. Таким образом, к сере­дине VII в. территория Китая расширилась на севере до рек Селенга и Орхон, а на западе до Тянь-Шаня. Частью империи были также объяв­лены земли кыргызов.

В то же время были сделаны неудачные попытки создать свои уезды на территориях других центральноазиатских государств - Чача, Ферганы, Кашгара, Тохаристана, Кашмира и др.

Правда, активных военных действий в результате провозглашения китайского протектората над центральноазиатскими территориями не последовало. Хотя реальной власти Китай над этой территорией не имел, все же контакты развивались достаточно активно.

Наиболее показательным в плане этнокультурных взаимодейст­вий кочевых народов Центральной Азии с населением Китая периода, начавшегося с эпохи Тан (618-907 гг.), может служить проникновение и адаптация предметов материальной культуры: жилищ, конской упряжи, одежды. Причем наиболее показательно даже не само наличие этих предметов в китайских археологических комплексах, сколько внедре­ние пришлых традиций в местную культуру, которое проявляется в элементах смешанности. Сначала импортные предметы распростра­няются в виде готовых изделий и доступны только верхушке местного общества. По мере того как они входят в моду или же оказываются удобными для практического применения, уже местные мастера начи­нают пытаться подражать этим импортным предметам, используя при этом весь комплекс местных традиционных навыков труда. Это ведет к появлению «гибридных» по внешнему виду форм. При этом, естест­венно, сохраняется и производство традиционных местных изделий. Таким образом, в данном случае происходит частичное нарушение прежней устойчивости местного производства в его внешних проявле­ниях за счет попадания в местную среду импортных традиций.

Например, эпохой Первого Тюркского каганата датируются наход­ки китайских статуэток, изображающих верблюда с нагруженной на него поклажей, состоящей из основных деталей юрты. Это может сви­детельствовать о том, что юрты в быту использовались и были доста­точно популярны.

Стремена и седла «древнетюркского» типа в VII-XI вв. можно уви­деть на многочисленных изображениях, найденных на территории Ки­тая, например, на барельефах из гробницы императора Тай-цзуна или на погребальных статуэтках и фресках танского времени из богатых захоронений в районе Чанъаня. Впоследствии именно через Китай такой тип седел распространяется далее по Восточной Азии вплоть до Японии.

Известно, что именно тюркские народы в эпоху Тан были главны­ми поставщиками лошадей. В первые годы правления этой династии китайский принц лично явился в ставку к тюркскому кагану с богатыми дарами и получил в ответ табун лошадей. С середины VIII в. на кон­ском рынке главенствовали уйгуры. В последние десятилетия VIII в. цена уйгурской лошади составляла сорок штук китайского шелка.

Определенное влияние на материальную культуру Китая оказала и одежда кочевников. Причем элементы кочевнического костюма мож­но наблюдать не только у представителей пришлых народов, но и в облачении непосредственно китайцев. Шэнь Ко, живший в XI в., писал, что для костюма китайцев стали характерными: «Короткие куртки ма­линового и зеленого цвета с узкими рукавами, высокие сапоги, пояса со свешивающимися ремешками - все это атрибуты варварской одеж­ды». В танскую эпоху получили распространение халат с широкими отворотами-лацканами, подпоясанный ремнем (одежда кочевников), и «варварские» шапки. В эпоху Суй (581-618 гг.) принадлежностью офи­циального китайского костюма становятся сапоги. Две пары сапог с короткими и длинными голенищами были обнаружены в погребении 596 г. высокопоставленного чиновника Чжан Шэна. К XI в. китайский костюм сложился окончательно. «Китайская одежда и головные уборы начиная с династии Северная Ци представляют собой варварский кос­тюм... Узкие рукава удобны для езды верхом, короткая верхняя одеж­да и высокие сапоги подходят для хождения по траве. В мою бытность на Севере я видел это»[204].

В китайском традиционном костюме пояс был важной частью, по­скольку служил маркером положения человека в социальной структу­ре. С 1 тыс. до н.э. пояса были ткаными. Они представляли собой ши­рокую ленту, концы которой свешивались вниз. В костюме военных пояса имели другой вид. Они были, как правило, кожаными и застеги­вались на специальный крючок. Но в первые века н.э. у китайцев на­чинают использоваться наборные пояса с пряжками. Предположи­тельно, они заимствуют их у сюнну. Позднее, в III-V вв., у кочевников китайцы заимствуют и пряжки с язычком. Окончательно форма и кон­струкция пояса, имеющая традиционные китайские и привнесенные функциональные особенности, складывается в эпоху Тан, когда такие пояса стали атрибутом официального костюма.

Важным для реконструкции этнокультурной ситуации в регионах Восточной и Центральной Азии является вопрос об обнаружении из­делий из драгоценных металлов и художественных произведений в погребальных памятниках кочевых народов на территории Китая.

Большинство могильников на территории Китая, относимых к тюркскому времени и даже содержащих определенные небольшие назывные тюркские надписи, что прямо свидетельствует об их связи с тюркским этносом, лишены богатого и художественного убранства. Рядовые вещи, обнаруживающиеся в этих могильниках, в погребаль­ном уборе человека и коня, довольно стандартны. Поэтому появление высокохудожественных ремесленных изделий, преимущественно из драгоценных металлов, оказывается показателем не просто специфи­ки обряда погребения кочевой знати, но и свидетельством крупных исторических событий, связанных с военной активностью тюрок, а тем самым, с крупными их политическими объединениями, и свидетельст­вующих об успешных завоевательных походах, когда тюркские воины грабили завоеванных и получали с них дань.

Таким образом, период существования древнекитайских империй Цинь и Хань (III в. до н.э. - III в. н.э.) характеризовался преобладани­ем консолидационных процессов, приведших к стабилизации этниче­ской общности «людей Срединного государства» - древних китайцев. Контакты древних китайцев с соседними кочевыми этносами носили в целом маргинальный характер.

Эта ситуация резко изменилась в результате процесса переселе­ния кочевников в пределы Срединной империи, когда на территории расселения древнекитайского этноса возник центр интенсивного взаимодействия и трансформации разнородных этнических компо­нентов. Главной особенностью этой эпохи Восточной Азии было рез­кое ускорение ассимиляции многих этнических общностей, оказав­шихся на территории Северного Китая.

Оценивая особенности этнических процессов периода 1 тыс. н.э., можно сказать что, с точки зрения общей тенденции развития, они представляли собой процесс постепенной синизации некитайских на­родов. Важнейшей особенностью сложившейся этнополитической си­туации было то, что независимо от каких бы то ни было субъективных моментов государственно-политическое объединение северного Китая обеспечило объективные условия и возможности для наиболее тесно­го взаимодействия и постепенного культурного объединения различ­ных народов империи на основе более древней и высокоразвитой ки­тайской культуры. Сама же китайская культура хоть и перенимала от­дельные элементы культур окружающих народов, но так оптимально адаптировала их в собственной среде, что через короткое время они становились уже частью китайской традиции.

Е.Б. Баринова

Из книги «Этнокультурные контакты Китая с народами Центральной Азии в древности и средневековье»

 



[1]    Behr W. Role of Language in Early Chinese Constructions of Ethnic Identity // JCP. 2010. Vol. 37. № 4. P. 567-87.

[2]    Первоначальное значение греческого слова «варвар» - это «говорящий на чужом, непонятном языке».

[3]    Крюков М.В., Софронов М.В., Чебоксаров Н.Н. Древние китайцы: пробле­мы этногенеза. М.: Наука, 1978. С. 287.

[4]    Legge J. The Chinese Classics. Vol. VII. Peiping, 1939. Р. 123.

[5]     К названию династии Ся восходило первоначальное название древних китайцев, а следовательно, у древних китайцев и «варваров» были, как пола­гали, в частности, Сыма Цянь и Бань Гу, общие предки.

[6]     Chin T. Defamiliarizing the Foreigner: Sima Qian's Ethnography and Han- Xiongnu Marriage Diplomacy // HJAS. 2010. Vol. 70. № 2. P. 311-354.

[7]     Племена варварской периферии Древнего Китая располагались в Мань­чжурии, Восточной Сибири и Центральной Азии.

[8]    Сыма Цянь. Исторические записки (Шицзи) / пер. с кит., предисл. и ком­мент. Р.В. Вяткина. М., 1992. Т. VI. Гл. 43. С. 61-67; Creel H.G. The Role of the Horse in Chinese History // American Historical Review. 1965. Vol. 70. P. 647-672.

[9]    Худяков Ю.С., Комиссаров С.А. Кочевая цивилизация Восточного Турке­стана. Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2002. С. 67-116; Marquart J. Osteuropäische und ostasiatische Streifzüge: Ethnologische undhistorisch- topographische Studien zur Geschichte des 9. und 10. Jahrhunderts (840-940). Leipzig, 1903; Кожин П.М. Шелковый путь и кочевники: некоторые вопросы средневековой этногеографии Центральной Азии // XXII научная конференция «Общество и государство в Китае». Ч. 3. М.: Наука, 1991. С. 31-43; Воробь­ев М.В. Манчжурия и Восточная внутренняя Монголия (с древнейших времен до IX в. включительно). Владивосток: РАН, Дальневост. отд-ние, Ин-т истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока, 1994.

[10]   Кычанов Е.И. Государство Си Ся (982-1227). Дис. ... к.и.н. Л.: ЛГУ, 1960.

С. 20.

[11]   Китайские политики прошлого видели мир разделенным на две неравно­ценные и неравноправные части: цивилизованный Китай и нецивилизованную «варварскую» периферию. Для традиционных взглядов китайцев на другие народы был характерен априорный постулат ущербности «варваров» по сравнению с Китаем и китайцами. Из постулата априорного превосходства Китая над остальным миром выводилась концепция имманентного верховен­ства китайского императора над всеми остальными государствами. Из ука­занного взгляда проистекала концепция предопределенного сюзеренитета китайского императора над всеми правителями иноземных государств. Счи­талось, что не подпасть под сюзеренитет императора «варвары» не могут. В этом китайские мыслители видели мироустроительную роль китайской мо­нархии. Вступление «варваров» в отношения с Китаем мыслилось как неиз­бежное и предопределенное. Оно квалифицировалось как обращение к циви­лизации (независимо от того, на каком уровне развития находилось конкрет­ное иноземное государство). См.: Баринова Е.Б. Взаимодействие Китая с за­падными территориями в древности и средневековье // Диалог со временем. М., 2012. № 40. C. 94-117.

[12]   Цит. по: Межгосударственные отношения и дипломатия на Древнем Восто­ке / отв. ред. И.А. Стучевский. М.: Наука, 1987. С. 232.

[13]   Мясников В.С. Империя Цин и Русское государство в XVII веке. М.: Наука, 1980; Гончаров С.Н. Китайская средневековая дипломатия: отношения между империями Цзинь и Сун 1127-1142 гг. М.: Наука, 1986. С. 6.

[14]   Межгосударственные отношения и дипломатия ... С. 270.

[15]   «Дом Хань заключил с сюнну договор, основанный на братстве. Чтобы сюнну не наносили вреда нашим границам, мы отправили им щедрые подар­ки». См.: Сыма Цянь. Исторические записки (Шицзи). T. II / пер. с кит. и ком­мент. Р.В. Вяткина и В.С. Таскина. Под общ. ред. Р.В. Вяткина. М.: Наука, 1975. С. 233.

[16]   «хань и сюнну суть “соседние ди го”». См.: Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / пер., предисл. и коммент. В.С. Таскина. Вып. 1. М.: Наука, 1968. С. 48.

[17]    Н.Я. Бичурин переводит термин «ди го» как «равное государство»,

В.С. Таскин - как «равное по силе государство». Таким образом, термин «ди го» подразумевает равный статус государств, не предусматривающий отно­шений сюзерен - вассал. См.: Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I. М.; Л.: АН СССР, Институт этнографии им. Миклухо-Маклая, 1950. С. 60, 251; Материалы по истории сюнну ... Вып. 1. ... С. 39, 48.

[18]   Однако важно, рассматривая все эти традиционные представления китай­цев, не допускать смешения двух уровней проблемы и ее оценки - теоретиче­ского (номинального) и практического. Система приведенных выше китаецен- тристских взглядов пережила самые суровые для Китая времена и самые серьезные столкновения с политической реальностью, поскольку на практике допускала весьма значительный прагматизм; даже в период раздробленности собственно Китая или покорения его иноземцами теория универсальной мо­нархии продолжала существовать. Реальное положение дел в мире не влия­ло на внешнеполитические доктрины, унаследованные от конфуцианской древности. Примером может служить известный случай, когда в XI-XII вв. суннские императоры Китая трактовали свою собственную дань киданям и чжурчжэням как подарки высшего низшему, сюзерена вассалу.

[19]   Кроль Ю.Л. О концепции «Китай и варвары» // Китай: общество и государ­ство. М.: Наука, 1973. С. 13-29; Он же. Китайцы и «варвары» в системе кон­фуцианских представлений о Вселенной (II в. до н.э. - II в. н.э.) // НАА. 1978. № 6. С. 45-58.

[20]   На практике китаецентристская модель универсальной монархии и «дан- ничества» иноземцев подкреплялась принципом «стимул-реакция». В качест­ве «стимула» выступало благотворное, как считали в Китае, влияние импера­тора на «варварскую» периферию Поднебесной, а в качестве «реакции» - приезд ко двору «варварских» посольств. Эта особенность укладывалась в принцип «слабого стимулирования». Примечательно то, что на практике в качестве стимула выступало конкретное китайское посольство, которое с це­лью «стимулирования» приезжало в страну «варваров». Как бы в ответ на такие посольства следовали приезды в Китай иноземных миссий. Именно задача стимулирования ответных посольств из стран Западного края была поставлена, судя по всему, перед Чжан Цянем, который в 132 г. до н.э. отпра­вился в свое путешествие. Миссия Чжан Цяня возвратилась с посольствами некоторых государств Центральной Азии. Хотя в рамках приведенной выше китаецетристской концепции посольства иноземцев трактовались как «данни­ческие» («дань» являлась бесспорной «обязанностью» иноземцев), имели место случаи ответных китайских посольств с «дарами». Существовали и другие проявления номинального вассалитета, как то: получение от импера­тора почетных титулов, грамот об утверждении на унаследованных от пред­ков престолах, печатей и т.п.

[21]  Думан Л.И. Учение о Сыне Неба и его роль во внешней политике Китая // Китай: традиции и современность. М.: Наука, 1976. С. 40.

[22]   Бернштам А.Н. Из истории гуннов I в. до н.э. // СВ. 1940. № 1. С. 58; Jianhua Yang. Gender Relationships among the “Xiongnu” as refl ected in Burial Patterns // Xiongnu Archaeology: Multidisciplinary Perspectives of the First Steppe Empire in Inner Asia / Ed. U. Brosseder and B. Miller. Vol. 5. Bonn: Rheinische Friedrich-Wilhelms-Universität Bonn, 2011. Р. 243-259.

[23]  Конрад Н.И. Сунь-цзы. Трактат о военном искусстве / пер. и исследование. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 361.

[24]  Конрад Н.И. У-цзы. Трактат о военном искусстве / пер. и коммент. М.: ИВЛ, 1958. С. 81.

[25]   Под видом даннических посольств в Китай часто приезжали обычные тор­говые караваны, тогда как настоящие посольства бывали редки. Псевдоданничество государств Кашгарии и их соседей по отношению к Китаю дополнялось также весьма своеобразной формой заложничества. Присутст­вие в Китае иноземных заложников отнюдь не гарантировало «покорности» приславших их государств. Известны случаи отказа Китая от приехавших за­ложников и высылки из Китая уже находившихся там иноземных царевичей. В источниках можно найти случаи добровольной посылки в Китай «заложников» в расчете на приобретение торговых привилегий. Этому выводу не противо­речит фиксация случаев отправки заложников одновременно в Китай и к сюн- ну. Таким образом, хотя институт заложничества, казалось бы, должен свиде­тельствовать о подчиненности тех или иных государств Китаю, конкретные исторические сведения говорят, скорее всего, о номинальном заложничестве.

В целом прослеживается постоянное совпадение реальных возможностей Китая применить силу и форм номинального вассалитета. Когда же у Китая находилось достаточно сил для экспансии (как в эпоху Тан в VII-VIII вв.), он получал возможность силой навязать государствам Западного края статус реальных вассалов.

Номинальное заложничество, номинальный сюзеренитет китайского импера­тора, пожалование иноземным монархам номинальных титулов и их атрибу­тов - печатей являются формами проявления на практике основной концеп­ции внешней политики традиционного Китая. Эта концепция проистекала из идеологического принципа китаецентризма и имманентного верховенства Сына Неба над «варварами». При этом Китай, судя по всему, обычно предпо­читал поддерживать отношения в привычных рамках номинального вассали­тета, не заключая определенных соглашений, не фиксируя их на бумаге. В целом же формы и содержание отношений Китая с соседями строились на традиционном принципе номинального вассалитета.

Это не является отрицанием того, что Китай мог извлекать ощутимую выгоду из таких союзов. Но такая закономерность, в свою очередь, вряд ли позволяет говорить о прочном контроле Китая над соседними государствами.

[26]   Васильев К.В. «Планы Сражающихся царств»: исследование и переводы / отв. ред. Л.Н. Меньшиков. М.: Наука, 1968. С. 198-199.

[27]   Цит. по: Крюков М.В., ПереломовЛ.С., СофроновМ.В., Чебоксаров Н.И. Древние китайцы в эпоху централизованных империй. М.: Наука, 1983. С. 118.

[28]   К концу III в. до н.э. племена, известные в древнекитайских письменных источниках как «юэчжи» (по-древнегречески «атии», по-латински «асии», а также «аттакоры»), возможно, народы сако-скифского круга, вероятно, гово­рившие на древних восточноиранских языках, были главной политической силой на востоке Центральной Азии и в северной части Восточной Азии. См.: Кадырбаев А.Ш. «Таджики» Китая: история и современность // XL науч. конф. «Общество и государство в Китае». Уч. зап. отдела Китая. М.: ИВ РАН, 2010. № 2. С. 175. Владения кочевой империи юэчжей простирались от территории Северо-Восточного Китая (западная часть более поздней Маньчжурии) до оазисов Центральной Азии. Документы эпохи поздней Хань помещают древ­них юэчжи между Чжанье и Цзюцюань, т.е. в современных областях Ганьчжоу и Сучжоу и, кроме того, по Булангиру и Эдзин-голу.

[29]  Думан Л.И. Внешнеполитические связи древнего Китая и истоки данниче­ской системы // Китай и соседи в древности и средневековье / отв. ред.

С.Л. Тихвинскай, Л.С. Переломов. М.: Наука, 1970. С. 45.

[30]   Наиболее ранние достоверные сведения о государствах Кашгарии появ­ляются в китайских династийных историях начиная с «Ши цзи» («Историче­ских записок») Сыма Цяня и относятся ко II в. до н.э. До VIII в. Восточный Тур­кестан был населен индоевропейскими народами, создавшими там еще в последние века до н.э. высокоразвитую цивилизацию. Несмотря на географи­ческую близость к Китаю, культура региона восходит к культурам Индии, Ира-

на и эллинистического Востока. Лишь с переселением в Кашгарию тюрок- уйгуров китайское влияние на культуру Восточного Туркестана возросло. При этом нельзя не учитывать и того, что в VII-VIII вв. на протяжении примерно столетия (с перерывами) эта территория была завоевана танским Китаем. Но даже это завоевание не смогло повлиять на культурное лицо страны. В целом в материальной и духовной культуре Кашгарии заметно преобладало запад­ное влияние. Начиная с эпохи бронзы в ней прослеживается археологический материал сарматского типа, греко-скифские элементы, типичные для находок в Венгрии, Южной России и Сибири, фресковая живопись. Ввиду крайней засушливости климата, преобладания пустынь и сосредоточенности населе­ния в оазисах жизнь кашгарских земледельцев целиком зависела и зависит до настоящего времени от ирригации. Высокоразвитая ирригация этого региона также относится к иранскому типу. Оазисное земледелие определило как размер поселений кашгарцев, так и формы их первоначальной политической организации. Ввиду значительной удаленности оазисов друг от друга ранняя национальная государственность Кашгарии сложилась в виде городов- государств. Эти города, населенные в значительной мере земледельцами, стали центрами сельскохозяйственных районов, составляя единое целое с окрестными деревнями. Расположенные на торговых путях, ведших из Запад­ной Азии в Китай, они постепенно превратились в центр международной тор­говли. В I в. среди них усиливаются объединительные тенденции, которые проявлялись в форме создания военных коалиций. И начиная с VIII-IX вв. тюрки-уйгуры, карлуки, чигили, ягма - сумели реализовать интеграционные тенденции Кашгарии, создав два централизованных государства (Карахани- дов и царство Кочо).

580      Кюнер Н.В. Китайские известия о народах Южной Сибири, Центральной Азии и Дальнего Востока. М.: Изд-во восточной литературы, 1961. С. 105.

581    Там же. С. 104.

[33]  «Кангюй находится на северо-запад от Давань в 2000 ли, не менее кочевое государство, с юэчжи весьма сходны обычаями». См.: Там же. С. 107.

[34]   «Большие юэчжи находятся на запад от Давань не менее чем в двух-трех тысячах ли... [Юэчжи] есть кочевое государство: следуя за скотом, передви­гаются. Обычаи одинаковые с сюнну». См.: Там же. С. 106.

[35]  Там же. С. 113.

[36]  В район между Великой стеной и Лобнором.

[37]  Кюнер Н.В. Китайские известия ... С. 115.

[38]   Исаева М.В. Представление о мире и государстве в Китае в III-VI вв. (по данным «нормативных историописаний»). СПб.: Изд-во СПбГУ. 2000; Di Cosmo N. Ethnography of the Nomads and 'Barbarian' History in Han China // Intentional History: Spinning Time in Ancient Greece / ed. Lin Foxhall et al. Alte Geschichte. Stuttgart: Franz Steiner, 2010. P. 299-325.

[39]  Там же. С. 117.

[40]  Там же.

[41]   Waley A. The Heavenly Horses of Ferghana. A New View // History today. L., 1955. Vol. 5. № 2. P. 97-98; Edwards R. The Cave Relieves at Ma Hao // aA. Ascona, 1954. Vol. 17. № 1. P. 17-25.

[42]  Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Сред­ней Азии в древние времена. Т. II. М.; Л.: АН СССР, Институт этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая, 1950.

[43]   Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути: Шелк и внешние связи древнего и раннесредневекового Китая. (Серия «Культура народов Востока. Материалы и исследования»). М., Наука - Вост. лит. 1994. С. 244.

[44]   Shiratori Kurakichi. The Geography of Western Regions // MRDTB. 1956. № 15. P. 225-226.

[45]   Синицин И.В. К материалам по сарматской культуре Нижнего Поволжья // СА. 1946. VIII. С. 92.

[46]   О локализации страны Ли Гань см.: Васильев Л.С. Культурные и торговые связи ханьского Китая с народами Центральной и Средней Азии // Вестник истории мировой культуры. 1958. № 5. С. 45; Needham J. Science and civilization in China. Vol. 1: Introductory Orientation. Cambridge: University Press, 1954. P. 174.

[47]  Хеннинг Р. Неведомые земли. Т. 1. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1961. С. 421.

[48]  Кюнер Н.В. Китайские известия ... С. 118.

[49]  Сыма Цянь. Исторические записки (Шицзи). T. II. С. 240.

[50]  Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений ... Т. II. С. 158.

[51]  Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути ... С. 237.

[52]   Hackin J.F. Nouvelles recherches archaeologique a Begram. Vol. I-II. P., 1954; Sarianidi V. Bactrian gold: from the excavations of the Tillya-tepe Necropolis in Northern Afghanistan. Leningrad: Aurora Art Publishers, 1985.

[53]   Зеймаль Е.В. Сино-кхароштийские монеты (к датировке Хотанского дву­язычного чекана) // СНВ. Вып. X. М., 1971. С. 109-120.

[54]    Yettmar K. Neuen Felsbilder und Inschriften in der Nordbilder Pakistan // Archaeologie-Beitrage. 1980. Bd. 2. B.M. 7. P. 151-159.

[55]  Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути ... С. 232-233.

[56]   Pelliot P. Note sur les anciens itineraires chinois dans l'Orient Romain // JA. Vol. CCXII. 1921. P. 139-145; Shiratori Kurakichi. The Geography of Western Regions ... P. 73-163; Hirth F. China and the Roman Orient: Researches into Their Ancient and Mediaeval Relations as Represented in Old Chinese Record. Whitefisch, Mont.: Kessinger, 2010. [Reprint. Originally published: Leipsic & Munich: Georg Hirth; Shanghai & Hongkong : Kelly & Walsh, 1885.] P. 137-173.

[57]   Пьянков И.В. Восточный Туркестан в свете античных источников // Восточ­ный Туркестан и Средняя Азия в системе культур древнего и средневекового Востока. М.: Наука, 1986. С. 18.

[58]       Псевдо-Арриан. Плавание вокруг Эритрейского моря / пер.

С.П. Кондратьева // ВДИ. 1940. № 2. С. 264-281.

[59]   Plinii Secundi C. Naturalis Historiae. Libri XXXVII / ed. C. Wayhoff. Lipsciae, 1897-1902. Цит. по: Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути ... С. 242.

[60]   Cary M. Maes qui et Titianus // The Classical Quarterly. N.S. 1956. Vol. VI. № 3-4. P. 130.

[61]   Herrmann A. Die Alten Seidenstrasse zwischen China und Syrien. Quellen und Forschungen zur alten Geschichte und Geographie. B.: Weidmannsche Buchhandlung, 1910. P. 115.

[62]  Васильев Л.С. Культурные и торговые связи ... С. 46.

[63]    Parke Е. Contributions to Topography // China Review. Hongkong, 1888. Vol. 16. № 5. P. 301.

[64]  Ritter K. Die Erdkunde von Asien. Bd. VII: West-Asien. Uebergang von Ost nach West-Asien. B.: G. Reimer, 1837. P. 413; Humboldt A. L'Asie Centrale. P., 1847. P. 416; Lassen Gh. Indische Alterturnkunde. Bd. III. Leipzig, 1859. P. 119; Saint Martin V. de. Etude sur la geographic grecque et latine de L'lnde. P.: Imprimerie imperiale, 1860. P. 275.

[65]   Юль Г. Очерк географии и истории верховьев Аму-Дарьи / перев. с англ. О.А. Федченко и Н.В. Ханыкова // ИРГО. СПб.; Изд. ИРГО, 1873. Т. VI. С. 7; Rawlinson H. Monograph on the Oxus // JRGS.1872. T. 42. P. 496, 498, 504; Paquier J. Le Pamir: Etude de geographic phisique et historique sur l'Asie Centrale. P.: Maisonneuve et cie, 1876. P. 23-26; MarquartJ. Wehrot und Arang. Untersuchungen zur mythischen und geschichtlichen Landeskunde von Ostiran / Hrsg. von H.H. Schaeder. Leiden: E.J. Brill, 1938. P. 111.

[66]   Yule H. Cathay and the Way Thither: Being a Collection of Medieval Notices of China. 2 vol. L.: Printed for the Hakluyt Society, 1866. P. 149; Richthofen K. China. Bd. 1. B.: Ergebnisse eigener Reisen und darauf gegründeter Studien, 1877. P. 496-500; Stein A. Ancient Khotan: Detailed Report of Archaeological Exploration in Chinese Turkestan. Vol. I-II. Oxf.: Clarendon Press, 1907. P. 54-55; Stein A. Innermost Asia: Detailed Report of Explorations in Central Asia, Kansu and Eastern

Iran. Vol. I-III. Oxf.: The Clarendon Press, 1928. P. 848-850; Herrmann A. Die Alten Seidenstrasse zwischen China und Syrien ...

[67]   Риттер К. Землеведение: Восточный, или Китайский, Туркестан / пер. и доп. В.В. Григорьев. Вып. 2. Отдел 1. СПб.: Печатня Головина, 1873. С. 63.

[68]   Пьянков И.В. «Шелковый путь» от Гиераполя в Серику (среднеазиатский участок) // Памироведение. Вып. II. Душанбе: Дониш, 1985. С. 125-140.

[69]   Shiratori Kurakichi. On the Ts'ung-ling Traffic Route Described by C. Ptolemaes // MRDTB. 1957. № 16. P. 1-34.

[70]   Как сообщает Помпоний Мела (I в. н.э.), китайцы «приносят свои товары в уединенные места и, возвращаясь (восвояси), предоставляют покупателю завершать путь». См.: Помпоний Мела. Кн. III. Гл. 7. Цит. по: Васильев Л.С. Культурные и торговые связи ... С. 46.

[71]   Reinaud М. Relations politiques et commerciales de I' Empire Romain avec l'Asie Orientate // JA. P., 1863. Ser. 4. T. 1. № 3. P. 334-335.

[72]   Herrmann A. Die Seidenstrassen vom alten China nach dem Romischen Reich // MGGW. Wien. Bd. 58. 1915. P. 476.

[73]  Васильев Л.С. Культурные и торговые связи ... С. 46.

[74]    Stein A. Serindia. Detailed Report of Explorations in Central Asia and Westernmost China. Vol. I-IV. Oxf.: Clarendon Press, 1921. P. 671-672.

[75]  Brough D. Comment on Third Century Shan-shan and the History of Buddhism // BSOAS. Vol. XXVIII. 1965. P. 597.

[76]   Stein A. Ancient Khotan ... P. 375-385.

[77]  Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути ... С. 252.

[78]   Крюков М.В, Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков. М.: Наука, 1979. С. 102.

[79]   HenningB. The Date of Sogdian Ancient Letters // BSOAS. 1948. Vol. XII. P. 601-615.

[80]   Согдийская торговая колонизация Евразии и Китая началась в IV-III вв. до н.э. К этому времени относятся первые согдийские заимствования в китай­ском языке. В древнейшем согдийском документе, датированном 197 г. н.э., дается яркая картина активного торгового освоения Китая эпохи правления династии Хань согдийцами от Лояна и Чанъани до Цзюцюани на северо- западе страны, где ныне провинция Ганьсу. В округе Цзюцюань значительно было согдийское население, большую часть которого составляли выходцы из Ань - Бухары. См.: КадырбаевА.Ш. «Таджики» Китая ... С. 177.

Сведения о первых согдийцах в Китае относятся к концу II в., когда они появ­ляются в Дуньхуане. Уже в III в. колонии согдийцев обосновались в оазисах Кашгарии, Лянчжоу и, по всей видимости, внутри Китая. Согдийские купцы сосредоточили в своих руках караванную торговлю с Китаем. См.: Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков ... С. 103.

К III-VII вв. крупные согдийские колонии существовали по всему Великому Шелковому пути, в частности у южного берега оз. Лобнор возникли сразу че­тыре города. С V в. н.э. началась массовая эмиграция в Китай ираноязычных согдийцев из Самарканда и прилегавших к нему оазисов.

[81]   Чугуевский Л.Н. Новые материалы к истории согдийской колонии в районе Дуньхуана // СНВ. Вып. X. 1971. С. 147-156.

[82]  Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути ... С. 257.

[83]   Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков . С. 101.

[84]    YettmarK. Neuen Felsbilder und Inschriften in der Nordbilder Pakistan ... P. 151-159.

[85]    Giles L. A Chinese Geographical Text of the Ninth Century // BSOS. 1930. Vol. VI. P. 825-846.

[86]   Способ приготовления этого напитка был известен китайцам еще в хань- ское время, но тогда он применялся исключительно как лекарственное сред­ство. Древние китайцы не заваривали, а варили листья чая. Чай в то время представлял собой подобие супа; иногда напиток был настолько густым, что напоминал, скорее, кашицу.

[87]   Barbieri-Low A.J. Artisans in early imperial China. Seattle; Wash.: University of Washington Press, 2007.

[88]    К VI-VII вв. относятся многочисленные клады серебряных сасанидских монет, найденные на северо-западе Китая, в Чанъане и других местах. Воз­можно, это деньги, «припрятанные» местными торговцами до момента вос­становления отношений с Сасанидами.

[89]    Bielenstein H. Diplomacy and Trade in the Chinese World 589-1276 // Handbook of Oriental Studies (Handbuch der Orientalistik). Leiden: E.J. Brill, 2005.

[90]  Jäger F. Leben und Work des P'ei Kü // OZ. 1922-1923. P. 81-115, 216-231.

[91]  Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути ... С. 253.

[92]  Там же.

[93]   Византийские историки Дексип, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патри­ций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец / пер. с греч. Г. Дестуниса. СПб.: Типография Леонида Демиса, 1860. С. 370-384.

[94]  Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути ... С. 255.

[95]    В 1 тыс. н.э. ираноязычное население было наиболее многочисленной этнической группой на востоке Центральной Азии и говорило на восточно­иранских языках, один из которых условно называется хотано-сакским. Пись­менные памятники этого языка найдены в Хотане и датируются VIII-X вв. См.: Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье. Этнос, языки, религии. Колл. монография / отв. ред. Б.А. Литвинский. М.: Восточная литера­тура, 1992. С. 32-41. Вплоть до IX-X вв. население здесь было ираноязыч­ным. Начало тюркизации было положено средневековыми уйгурами, пересе­лившимися сюда после падения их каганата на Орхоне в Монголии в 840 г. Уйгуры ассимилировали местное, в значительной степени иранское по своему субстрату население, передали ему свой этноним и язык, но изменились са­ми, перейдя от кочевничества к оседлому образу жизни, восприняв новый способ производства и комплекс местной культурной традиции. См.: Кадыр- баев А.Ш. «Таджики» Китая ... С. 176. В результате разнообразных тюрко­иранских взаимодействий к концу 1 тыс. н.э. на территории Восточного Турке­стана и Центральной Азии начинают складываться зоны тюрко-иранского двуязычия. Центрами этого нового, особого культурного тюрко-иранского про­странства на рубеже 1-2 тыс. сначала были придворные круги первых му­сульманских тюркских династий, создавших свои государства в Восточном Туркестане, северной части Ферганской долины и Семиречье, например, Ка- раханидов с центром в Кашгаре. Именно к этому времени и к этой этнокуль­турной среде, где появлялось, развивалось и процветало тюркско-иранское двуязычие, относятся упоминания авторов XI в. - Махмуда Кашгарского, Юсуфа Баласагунского, Абулфазла Бейхаки о своеобразной общности, назы­вавшейся «турк ва тазик», «тюрк-у-тачик» (т.е. «тюрк и таджик»). См.: Кадыр- баев А.Ш. «Таджики» Китая ... С. 176.

[96]  Атрибуция по времени и месту изготовления изделий раннесредневековой восточной торевтики, обнаруживаемых в регионах, прилегающих к трансевра­зийскому «Шелковому пути», связана со значительными трудностями. См.: Маршак Б.И. Согдийское серебро. М.: Наука, 1971. Прежде всего это связано с отсутствием точной информации о центрах производства, случайным харак­тером находок, малочисленностью предметов, отсутствием связи между ними и датированными комплексами.

[97]   Иранское влияние особенно заметно в области декоративно-прикладного искусства. Танские ткачи украшали ткани так называемым сасанидским узо­ром из повторяющихся фигур и композиций, часто заключенных в кружки и розетки. Большой популярностью пользовались персидские орнаменты в виде стилизованных цветов и листьев.

[98]   Очень важными для типологических наблюдений над этим материалом представляются пластинки-матрицы, с помощью которых выполнялись рель­ефные медальоны. Форма удлиненных пластин с овальным узким концом полностью соответствует форме и размерам обойм пряжек и накладок набор­ных поясов, встречающихся в могилах знатных кочевников, обнаруженных севернее линии прохождения через Центральную Азию «Шелкового пути». См.: Ковалевская В.Б. Поясные наборы Евразии IV-IX вв. Пряжки // Свод ар­хеологических источников. Вып. Е 1-2. М.: Наука, 1979. Табл. V-VI. Близки по форме к сердцевидным медальонам и некоторые разновидности поясных накладок. См.: ЕвтюховаЛ.А., Киселев С.В. Чаатас у села Копёны // ТГИМ. 1940. Вып. XI. С. 35-42. Рис. 19, 22, 31, 34.

[99]   Б. Гилленсворд в специальном исследовании, посвященном танским золо­тым и серебряным изделиям, детально анализирует мотивы декорирования, заимствованные из Сасанидского искусства: сцены охоты, сокол и заяц, пей­заж с животными, противопоставленные птицы и животные, животные и пти­цы с побегами или лентами, львы, лани, крылатые лошади и лани, изображе­ния пиршественных сцен, растительные побеги, виноградная лоза, виноград­ная лоза и цветочные завитки, виноградные побеги с плодом граната, цветоч­ные побеги, три цветка, бордюр из лилий, цветочные розетки, бордюры из лепестков. См.: Gyllensvard B. T'ang Gold and Silver. Göteborg, 1958. Р. 108-135.

[100] ЕвтюховаЛ.А., Киселев С.В. Чаатас у села Копёны ... Вып. XI. С. 42.

[101] Не исключено, что иранские мастера под натиском арабов были вынужде­ны перебраться в Китай. В китайском г. Чанъань в IX в. была многочисленная прослойка иностранцев, наибольшую часть которых составляло иранское население. Танское правительство даже имело специальное Ведомство, что­бы блюсти их интересы - Ведомство сартхаваков («погонщиков караванов»).

[102] Кожин П.М. Китай и Центральная Азия эпохи Чингисхана: проблемы палео­культурологии. М.: Форум, 2011. С. 308.

[103]  Крюков М.В, Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос в средние века. М.: Наука, 1984. С. 40-43.

[104] Шефер Э. Золотые персики Самарканда. Книга о чужеземных диковинах в империи Тан / пер. с англ. Е.В. Зеймаля и Е.И. Лубо-Лесниченко. Сер. Культу­ра народов Востока. М.: Наука, 1981. С. 342; Пастухов А. О появлении коль­чуги в Центральной Азии и на Дальнем Востоке // Военно-исторический пор­тал античности и средневековья: URL: http://www.xlegio.ru

[105]  Согласно данным, опубликованным Б. Гафуровым, согдийские воины (го­сударства Западного Края, Ферганы, современных Киргизии, Таджикистана и Узбекистана) носили кольчужные панцири. См.: Гафуров Б.Г. Таджики: древ­нейшая, древняя и средневековая история. Т. 1. М.: Наука, 1972. 664 с.

[106] Супруненко Г.П. Документы об отношениях Китая с енисейскими киргизами в источнике IX в. «Ли Сан-сун Хойчан ипинь цзи» // Известия АН Киргизской ССР. Серия общественных наук. Т. 1. Вып. 1. Фрунзе: Изд-во АН Кирг. ССР, 1963. С. 67-81.

[107] Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах ... Т. I. С. 35.

[108]  Бартольд В.В. Извлечение из «Зайн ал-ахбар» // Соч. Т. VIII. М.: Наука, 1973. С. 47.

[109]  Hudud al-Alam. The Regions of the World / Transl. and expl. by V. Minorsky. L.: Luzac & Company, 1937. P. 282-284.

[110] КызласовЛ.Р. История Тувы в средние века. М.: Изд-во МГУ, 1969. С. 96.

[111] Материалы по истории киргизов и Киргизии. Т. 1. М.: Наука, 1973. С. 41.

[112] Там же.

[113] Шефер Э. Золотые персики Самарканда . С. 85.

[114] Лубо-Лесниченко Е.И. Привозные зеркала Минусинской котловины. К во­просу о внешних связях населения Южной Сибири. М.: Наука, 1975. С. 16-23.

[115] Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути ... С. 267.

[116]  Levi S., Chavannes E. L'itineraire d'Ou-k'ong (751-790) // JA. 9-e ser. T. VI. 1895. P. 341-371.

[117] Цит. по: Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на Шелковом пути . С. 263.

[118]  Малявкин А.Г. Историческая география Центральной Азии. Новосибирск: Наука, 1981. С. 271.

[119] Кляшторный С.Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. М.: Наука, 1964. С. 100-101.

[120] Bailey B.W. The Seven Princes // BSOAS. Vol. XII. Pt. 3-4. 1948. P. 616-624.

[121]  Кычанов Е.И. Китайский рукописный атлас карт тангутского государства Сися, хранящийся в Государственной библиотеке СССР им. В.И. Ленина // СНВ. Вып. I. 1959. С. 204-212.

[122] Лубо-Лесниченко Е.И. Шелковый путь в период шести династии (III-VI вв.) // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 19. Л., 1978. С. 12-25; Иерусалим­ская А.А. О северокавказском «Шелковой пути» в раннем средневековье // СА. 1967. № 2. С. 55-56; Stein A. On ancient Central Asian Tracks. Chicago; L.: University Chicago Press. 1964. С. 17-23.

[123]  В данном случае примером может служить частная инициатива иньского купца Го, сбывавшего кочевникам в обмен на продукты кочевого скотоводства различные бракованные шелка.

[124] Кожин П.М. Китай и Центральная Азия ... С. 240.

[125] Кучера С. Некоторые проблемы истории Турфана в ханьсхую эпоху (III в. до н.э. - III в. н.э.) // Н.Я. Бичурин в его вклад в русское востоковедение: мате­риалы конференция / сост. А.Н. Хохлов. Ч. 2. М.: Наука, 1977. С. 52-53.

[126] Marquart J. Osteuropäische und ostasiatische Streifzüge ...

[127]  Васильев В.П. Магометанство в Китае // Открытие Китая и другие статьи академика В.П. Васильева. СПб.: Вестник всемирной истории, 1900. C. 118, 121; Demieville P. Choix des etudes sinologiques (1921-1970). Leiden: E.J. Brill, 1973. P. 166-202.

[128] Луконин В.Г. Культура сасанидского Ирана. М.: Наука. 1969. С. 70, 71.

[129]  Bagchi P.Ch. India and China. A Thousand Years of Cultural Relations / 2nd ed., revised and enlarged. Bombay: Hindu Kitab Ltd., 1950.

[130]  Zürcher E. The Buddhist Conquest of China. The Spread and Adaptation of Buddhism in Early Medieval China. Vol. 1-2. Vol. 1: Text. Vol. 2: Notes, bibliography, indexes. Leiden: E.J. Brill, 1959.

[131]  Chen Huaiyu. A Buddhist Classification of Animals and Plants in Early Tang China // JAH. 2009. Vol. 43. № 1. P. 31-51.

[132] KangXiaofei. In the Name of the Buddha: the Cult of the Fox at a Sacred Site in Contemporary Northern Shaanxi // Minsu quyi. 2002. № 138. S. 67-110.

[133] Абаев Н.В. Чань-буддизм и культурно-психологические традиции в средне­вековом Китае. Новосибирск: Наука. 1989.

[134]  Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков . С. 222-223.

[135]  Kieschnick J. Buddhist Vegetarianism in China // Of Tripod and Palate. Food, Politics, and Religion in Traditional China / Hg. R. Sterckx. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2005.

[136]  Мейтарчиян М.Б. Погребальные обряды зороастрийцев. М.; СПб.: Ин-т Востоковедения РАН; Летний сад. 2001.

[137] Кадырбаев А.Ш. «Таджики» Китая ... С. 179.

[138]  Борисенко А.Ю., Худяков Ю.С. Манихейство в Восточном Туркестане в эпоху раннего средневековья (по материалам исследований А. фон Ле Кока) // Сибирь на перекрестке мировых религий: Матер. межрегион. научн. практ. конф. Новосибирск: Изд-во НГУ, 2005. С. 120-124.

[139] Кычанов Е.И. Сирийское несторианство в Китае и Центральной Азии // Па­лестинский сборник. Вып. 26 (89). Филология и история. Л.: Наука, 1978. С. 76-85.

[140]  Eichhorn W. Die Religionen Chinas. Stuttgart: Verlag W. Kohlhammer, 1973; Tang Yi-jie. Confucianism, Buddhism, Daoism, Christianity, and Chinese Culture // Cultural Heritage and Contemporary Change. Series III: Asia 3. Wash., D.C.: Council for Research in Values and Philosophy, 1991.

[141] Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос в средние века ... С. 183; Кадырбаев А.Ш. Христиане в Китае в эпоху монгольского владыче­ства (XIII-XIV вв.) // XLI научная конференция «Общество и государство в Китае». Ч. 3. М.: Наука, 2011. C. 368-378.

[142] Кадырбаев А.Ш. «Таджики» Китая ... С. 181; Шефер Э.Х. Золотые персики Самарканда ... С. 40; Chau-Ju-kua: His Work on the Chinese and Arab Trade in the Twelfth and Thirteenth Centuries. Entitled Chu-fan-chi / tr. and ann. by F. Hirth and W. W. Rockhill. S-Peterburg: Imperial Academy of Science, 1911. Р. 17, 31; Смолин Г.Я. Антифеодальные восстания в Китае второй половины X - первой четверти XII в. М.: Наука, 1974. С. 397; Крюков М.В, Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос в средние века ... С. 43-47, 182-184; Крюков М.В, Ма­лявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков ... С. 100-103.

[143] Вызго Т.С. Музыкальные инструменты Средней Азии. Исторические очер­ки. М., 1980.

[144]  Meshkeris V.A. The Ancient Roots of Music in the Artistic Legasy of Western China (Reliefs of Chang-te-fu and Middle Asian Parallels) // Studien zur Musicarcheologia II. Orient-Archäologie. Rahden/Westf, 2000. S. 97-103.

[145] Кибирова С. Лютни Центральной Азии в инструментарии монголов, бурят и уйгуров // Mongolica-III. Из архивов отечественных монголоведов XIX-начала XX в. СПб., 1994. С. 80-85.

[146]  Рифтин Б. Из истории культурных связей Средней Азии и Китая // Про­блемы востоковедения. М., 1960. № 5. С. 121.

[147] Семь песенных ладов, которые во времена правления Сасанидского царя Хосова получили название «шахских песнопений» - ритуальных песнопений эпико-героического характера. При исполнении этих песен использовались музыкальные инструменты на семиструнной основе. Китайская музыка строи­лась на пентатонической основе (пять ступеней)

[148]  Farmer H.G. Studies in oriental musical Instruments. Ser. 2. Glasgow, 1939. P. 4.

[149] РифтинБ. Из истории культурных связей ... С. 121.

[150]  Его называют еще хобус, хубос, даньбур. Это ирано-арабский инструмент «танбур», который через Центральную Азию был завезен в Синьцзян. Сейчас этот инструмент распространен среди уйгуров этого района.

[151]  Двухструнный народный музыкальный инструмент, попал в Китай через Синьцзян из Центральной Азии.

[152]  В период династий Тан-Цин известен как ячжэн. Струнный смычковый инструмент, распространенный в IX-X вв. у уйгуров (кабуз). В Китай он проник как народный инструмент. См.: Бахман В. Среднеазиатские источники о роди­не смычковых инструментов // Музыка народов Азии и Африки. М., 1973. Вып. 2. С. 356-357.

[153]  Поперечная флейта, родственная узбекскому наю, но гораздо длиннее. Флейта «ди» была привезена в г. Чанъянь Чжан-Цяном после экспедиции в «Западный край». Аналогичный инструмент изображен на терракотах Афра- сиаба.

[154] Дудка с тростью.

[155] Также дудка, но с двойной тростью. Гуань изначально изготовлялся в Гуй- цзы (пров. Синьцзян), но в VI в. (династия Суй) он уже стал считаться тради­ционным китайским инструментом и использовался в придворном оркестре.

[156] Продольная флейта.

[157] Многоствольная флейта.

[158] Барабан в виде песочных часов, известный по согдийским и хорезмийским изображениям I-IV вв.

[159] Тип угловой арфы.

[160] Долгое время родиной арфы считался Египет (3 - сер. 2 тыс. до н.э.). Од­нако в результате археологических исследований в Передней Азии (Месопо­тамия) в гробнице царицы Шумера была найдена арфа, датируемая 3 тыс. до н.э.

[161] Picken L. The Music of Far Eastern Asia. China // The New Oxford History of Music. Vol. 1: Ancient and Oriental Music / ed. by E. Wellesz. L., 1957. P. 92.

[162] Вызго Т.С. Музыкальные инструменты ... С. 20.

[163]  Мешкерис В.А. Струнный инструментарий и традиции Средней и Цен­тральной Азии в музыкальном наследии Китая // Гусли. Альманах для кон­цертных исполнителей и педагогов. Вып. IV. Псков, 2003. С. 9.

[164] РифтинБ. Из истории культурных связей ... С. 121-126

[165]  Музыкальный щипковый инструмент - лютня с короткой шейкой, в Цен­тральной Азии (в Согде) был известен как барбат.

[166] Вызго Т.С. Музыкальные инструменты ... С. 48.

[167]  Другие исследователи этого вопроса датируют проникновение лютни в Китай не ранее V в. и связывают это с возникновением согдийских колоний в Восточном Туркестане. См.: Picken L. The Origin of the short Lute // The Galpin Society Journal. Vol. VIII. 1955. P. 32-42.

[168] Liu Mau-Tsai. Kutscha und seine Beziehungen zu China vom 2. Jh. v. bis zum 6. Jh. n. Chr. Wiesbaden: Harrassowitz, 1969. S. 102, 202.

[169] Перемещения отдельных групп кочевников, приведшие к появлению их на землях, населенных китайцами, не всегда носили характер военного вторже­ния. Наиболее развитые из кочевых народов севера Восточной Азии (в част­ности сюнну) уже в последние века до нашей эры устанавливали с древним Китаем постоянные контакты, благодаря которым у них появилась возмож­ность получать такие продукты земледельческого производства и ремесла, как зерно, вино, ткани, лаковые изделия и пр. Некоторые другие группы ко­чевников (например, сяньби) начали испытывать острую потребность в такого рода контактах несколькими веками позднее. С середины I в. н.э. отдельные группы сяньби стали перемещаться в район округов Юйян и Шангу, где со­вершали нападения на древнекитайское население. Однако после создания в г. Нинчэне специального места для «сезонных торгов» более 40 лет военных столкновений между сяньби и Хань не отмечалось.

[170]  Ухуани были образованы из остатков племени дунху, разгромленного шаньюем Модэ на территории юга Монголии, в IV в. они были завоеваны сяньбийцами.

[171]  В эпоху шаньюя Моде (Маодуня), который на востоке разбил дунху, на севере покорил динлинов и предков современных киргизов, а на западе про­гнал юэчжей, границей сюннуских земель на западе стал современный Синь­цзян, на востоке - р. Ляохэ, на юге - империя Хань, пограничная линия с ко­торой проходила по Великой стене. На севере владения сюнну достигали Байкала.

[172] Шаньюй - титул верховных правителей сюнну - появился в Китае не позд­нее периода Чжаньго (403-221 гг. до н.э.). После распада сюннуского государ­ства этот титул употреблялся ухуанями, сяньбийцами и др. Как верховный правитель шаньюй представлял сюнну в отношениях с другими государства­ми и народами. Эта функция шаньюя особенно ярко проявилась в отношени­ях с империей Хань. Ханьские императоры вели переговоры, заключали дого­воры, обменивались дипломатическими письмами и т.д. не с отдельными знатными лицами, а только с шаньюем. Он выполнял также обязанности вер­ховного военачальника. Совершая нападения на соседние страны, шаньюи одновременно принимали меры по охране своей территории. По-видимому, они были также и верховными судьями. См.: Файзрахманов Г. Древние тюрки в Сибири и Центральной Азии. Казань: Мастер Лайн, 2000. С. 67. В 402 г.

вождь жожуаней первый официально провозгласил себя каганом, с этого времени верховные правители различных племен Центральной Азии пере­стают именовать себя шаньюями. Тем не менее термин «шаньюй» не исчез окончательно. Он еще долгое время находил применение в Центральной Азии и Китае, но уже не в качестве официального титула, а просто как почет­ное звание верховного вождя. Например, правители владений уйгуров в пе­риод их зависимости от киданей именовались шаньюями.

[173] Материалы по истории кочевых народов ... Вып.1. С. 151.

[174] Материалы по истории кочевых народов ... Вып. 2. С. 13.

[175]  Цзе кочевали к юго-востоку от сюнну. См.: Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков ... С. 72. В вопросе о происхождении народа цзе пока нет окончательной ясности. М.В. Крюков, не касаясь этногенеза цзе, отмечает, что они были выходцами с территории Средней Азии, а на Среднекитайской равнине оказались вместе с сюнну. См.:

Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге сред­них веков ... С. 72, 256. Более подробно, ссылаясь на Э. Шаванна, рассказы-

Так как уже в иньское время цяны славились своими лошадьми, а материалы из могильника Сыва показывают, что цяны занимались овцеводством в нача­ле 1 тыс. до н.э., вероятно, в данном случае речь должна идти не о переходе к скотоводству вообще, а о переходе к кочевому скотоводству. На рубеже нашей эры цяны уже были знакомы с поливным земледелием, которое про­цветало в районе г. Синин.

К концу 1 тыс. до н.э. цянские племена проникли далеко на запад. На рубеже нашей эры в Цайламе и юго-восточной части современной провинции Синь­цзян существовал ряд самостоятельных цянских владений.

[178]  Мужун создали четыре династии: Ранняя Янь (337-370 гг.), Поздняя Янь (384-409 гг.), Западная Янь (386-394 гг.) и Южная Янь (398-410 гг.).

[179] Изначально тоба кочевали в степях Внутренней Монголии.

[180] Материалы по истории кочевых народов ... Вып. 2. С. 14-15.

[181] Материалы по истории кочевых народов ... Вып. 2. С. 22.

[182]  Ши Лэ (второе имя Ши-Лун) - один из основателей Позднего Чжоу (319­

352   гг.), запретил обычай жениться на женах умерших братьев.

[183] Основатель Поздней Чжао (319-351 гг.).

[184]  Цит. по: Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков ... С. 207.

[185] Там же. С. 90.

[186]  Ориентировка могил на северо-запад, сопогребенне конских, коровьих и собачьих голов.

[187] У ухуань и сяньби было представление о том, что собаки сопровождают усопшего в место его окончательного успокоения на горе Чишань. См.: Крю­ков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков ... С. 91.

[188] Там же.

[189] В 386 г. произошло объединение сяньбийских племен под властью верхов­ного вождя из рода Тоба (Тобар), которого китайская историография называет Тоба Гуй.

[190]   Одно из первых упоминаний об истории Северной Вэй принадлежит К.А. Харнскому, обратившему внимание на сложный характер и неоднознач­ные последствия этнокультурной ассимиляции тобийцев. См.: Харнский К.А. Китай с древнейших времен до наших дней. Хабаровск; Вадивосток: типогра­фия акционерного общества «Книжное дело», 1927. С. 116-117, 167-169. Наиболее полно изучаемая тема представлена в исследованиях историков КНР, проводившихся на протяжении последних четырех десятилетий. Эти исследования особенно активизировались в 1980-х годах, в течение которых в КНР были изданы десятки специальных и общих научных работ, осуществ­лено переиздание в систематизированном виде многих сохранившихся пись­менных источников, впервые введен в научный оборот целый ряд ценных эпиграфических и археологических источников, проливающих новый свет на исследуемую тему. Подробный анализ китайской историографии см.: Голова­чев В.Ц. Этнические процессы и этническая политика в государстве Северное Вэй (IV-VI вв.н.э.). Дис. ...к.и.н. М.: ИСАА, 1992.

[191]   Ch'en K.S. Buddhism in China. A Historical Survey. Princeton: Princeton University Press, 1964. P. 148.

[192] Это объяснялось тем, что их власть и привилегии были непосредственно связаны с древними обычаями прежних кочевых племен.

[193] С этой целью отдельных племенных вождей призывали ко двору в качест­ве военных командиров, тем самым отдаляя их от своих соплеменников и лишая возможности независимых действий.

[194]  Рассматривая соотношение и взаимодействие этнического и культурного факторов в условиях Северного Вэй, следует отметить, что культурная при­надлежность была важнее происхождения по крови. Все китаизировавшиеся рассматривались как китайцы, а варваризировавшиеся - как варвары. Это, на наш взгляд, крайне важно для понимания отношения тобийских правителей к ханьской культуре и ее роли в синизаторской политике. Хотя в поздний пери­од Северного Вэй и поощрялось установление тесных родственных связей между тобийцами и китайцами, можно сказать, что стремление вынудить сяньбийскую знать к вхождению в китайские служилые роды предполагало не столько путь кровного перерождения, сколько их быструю аккультурацию. Политика по установлению тесных брачно-родственных связей была лишь одним из средств этнокультурного сближения представителей двух этносов.

[195]  Одновременно с этим сяньбийский язык и сяньбийская культура в глазах китайцев, напротив, имеют престижное значение.

[196]  Eberhard W. Conquers and Rules. Social forces in medieval China. Leiden: E.J. Brill, 1965. P. 85.

[197]  Кларк Г. Доисторическая Европа. М.: Изд-во иностранной литературы, 1953. С. 307, 308.

[198] Киселев С.В. Древняя история Южной Сибири. М.: Изд-во АН СССР, 1951.

С.  517; Кызласов Л.Р. Таштыкская эпоха в истории Хакасско-Минусинской котловины. М.: Изд-во МГУ, 1960. С. 140.

[199] Вайнштейн С.И. Некоторые вопросы истории древнетюркской культуры // СЭ. 1966. № 3. С. 62-74.

[200] Амброз А.К. Стремена и седла раннего средневековья как хронологический показатель (IV-VIII вв.) // СА. 1973. № 4. С. 83.

[201]  Цит. по: Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков ... С. 127.

[202] Хаславская Л.М. О некоторых аспектах этнокультурных контактов кочевни­ков Южной Сибири с Китаем // Памятники древнетюркской культуры в Саяно- Алтае и Центральной Азии. Новосибирск: Наука СО, 2000. С. 191.

[203] Попова И.Ф. Танский Китай и Центральная Азия // Источники и исследова­ния по истории и культуре Центральной Азии: URL: http://www.kyrgyz. ru/?page=264

[204] Высказывания Шень Ко цит. по: Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков ... С. 152.

 

Читайте также: