ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Адрианопольский мир
Адрианопольский мир
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 08-02-2017 10:52 |
  • Просмотров: 1967

Император Александр I, один из отцов-основателей Священного союза и авторов его устава, довольно быстро убедился, что заложенные в послед­нем принципы легитимизма и поддержки законных монархов, связывают ему самому руки на важнейшем - балканском направлении внешней поли­тики. Султанский режим в Османской империи отвечал всем требованиям легитимизма - пятьсот лет правления в раскиданных по трем континентам (Азии, Африке и Европе) владениям. И столько же лет униженного поло­жения райи (по-арабски «стадо»), христианского населения Балкан. Чаша их терпения переполнилась - XIX век начался для империи с великих по­трясений. За двумя Сербскими восстаниями (1804-1813 гг. и 1815 гг.) по­следовало восстание в Греции (март 1821 г.), положившее начало нацио­нально-освободительной революции. Вся сознательная Россия горой встала за эллинов. Кровь повстанцев лилась рекой. Присутствовать в роли зрителя при расправах не позволяла совесть. Царь воззвал к союзникам с просьбой о вмешательстве. 1 июня 1821 г. в обращении к австрийскому императору Францу Александр I писал: «Россия не может смотреть на то, что полному истреблению... предают единоверный народ, поставлешгый торжествен­ными актами под ее покровительство». Однако он напрасно рассчитывал на солидарность венценосцев - кайзер остался глух к его призыву. Канцлер монархии Габсбургов князь К. Меттерних не дрогнул и доверял свои мысли бумаге: «За нашими восточными границами триста или четыреста тысяч человек, повешенных, расстрелянных или посаженных на кол, не считаются ни во что»[1]. А глава Форш! оффис лорд Р. Каслри предписывал послу в Константинополе П. Стрэнгфорду: «Побуждать правительство Порты к необходимости укреплять свое влияние над пришедшим в ярость народом», как он именовал революционеров[2]. Стремясь привлечь внимание Европы к творившемуся геноциду, статс-секретарь по иностранным делам России К.В. Нессельроде писал о «непрекращающейся страшной резне», о «посяга­тельстве на христианскую религию» и на «существование греческой на­ции», о «мученической гибели главных епископов»[3].

Александр I встал перед выбором: или сотрудничество с Европой на фоне распятой Греции, что было равносильно попранию национальных интересов России, или возвращение к курсу на поддержку христианских народов, что означало попрание принципов Священного союза. Импера­тор избрал последнее. Он твердо знал, что пренебрегать мнением общест­венности нельзя, печальная судьба деда и отца, вышедших из воли дво­рянства и поплатившихся за то жизнью, говорила сама за себя. И он начал поиск путей отстаивания национальных интересов в обход принципов Священного союза. Он предпочел бы отступиться от них коллективно, в виде некоей разновидности крестового похода, но понимал, что сие не­достижимо. Однако он рассчитывал на получение некой индивидуальной индульгенции на защиту христиан. Ничего не вышло, и терпение царя истощилось. 18 июля посланник в Константинополе Г.А. Строганов предъ­явил Высокой Порте ультиматум: восстание в нем осуждалось, но предла­галось прекратить преследование тех греков, которые «либо не вышли из повиновения, либо принесут повиновение м известный срок». Отказ Тур­ции удовлетворить ультиматум, говорилось далее, узаконит защиту ис­требляемых со стороны христианских государств, не могущих спокойно взирать на «уничтожение целого христианского народа» (царь все еще пытался выступать от имени Европы). Требования не ограничивались Гре­цией, предлагалось вывести турецкие войска из Дунайских княжеств, вос­становить в Черноморских проливах свободу судоходства, прекратить покупку прибывавших в Стамбул товаров из подчиненных провинций по заниженным ценам или даже их конфискацию.

Вслед за нотой К.В. Нессельроде направил депеши в Лондон, Париж, Вену и Берлин с просьбой поддержать российскую позицию. В случае провала демарша в Турции царь испрашивал у Европы мандат на войну, заверяя, что ее цели будут заранее оговорены с державами (и отказываясь тем самым от экспансионистских излишеств).

Взять турок на испуг не удалось. Высокая Порта отвергла ультима­тум. Строганов затребовал паспорта и вместе с составом миссии покинул Стамбул. Демарш в столицах завершился полным провалом. Р. Каслри дал понять послу Х.А. Ливену, что «британский кабинет хотел бы ви­деть Оттоманскую Порту взявшей верх» и таким «простейшим спосо­бом» прекратить «осложнения» на Востоке. В сентябре четыре державы учинили демарш, но не перед турками, а перед греками, в котором по­учали мятежников: «Всякое восстание против законного монарха равно порицается как высокой моралью Святого Евангелия, так и принципами чистой политики»[4]. Российские оппоненты выступали в соответствии с постулатами Священного союза, включая Великобританию, в нем не состоявшую.

Полная международная изоляция, угроза противодействия держав, трудное финансовое положение, неготовность армии к новым тяжелым испытаниям, не зажившие еще после 1812 г. раны, не восполненные еще потери - вес эти факторы беспокоили царя. Тревожило его и внутреннее положение в стране. В 1820 г. произошли волнения в привилегированном Семеновском полку, вызванные жестокостью командира, но Александру Павловичу чудилось нечто более зловещее, и он не скрывал своих опасений перед A.A. Аракчеевым: «И в России под государственное здание додведе- на пороховая мина карбонаризма»[5]. Государь не пошел ва-банк, не прислу­шался к советам горячего греческого патриота И.А. Каподистрии, занимав­шего пост статс-секретаря, ведавшего восточными делами и считавшего войну, совершенно дипломатически не подготовленную, неизбежной.

Пришлось расстаться с Каподистрией и возвращаться к старой такти­ке уговаривания оппонентов без надежды на успех. Петербургский каби­нет после разрыва отношений с Портой ощутил все неудобство позиции «ни мира, ни войны». Нет смысла блуждать вместе с отечественной ди­пломатией по бесконечному лабиринту, именовавшемуся поисками путей умиротворения Греции. В отличие от древнегреческого лабиринта, выход из него отсутствовал ввиду непримиримости сторон, и нити Ариадны во­обще не существовало. Четыре года прошли в суете. Полная безысход­ность ситуации побудила Петербург обратиться к посредническим услу­гам лорда П. Стрэнгфорда, британского посла в Константинополе, хотя тот был известен своими протурецкими симпатиями.

Это было все равно, что пустить козла в огород стеречь капусту. Ка­кое-то время переговорный бег на месте продолжался с участием англи­чанина. В поисках выхода из тупика К.В. Нессельроде в январе 1824 г. сочинил записку, в которой предложил образовать на территории Греции три автономных княжества. В плане историческом следует отметить ее положительную сторону - впервые великая держава предлагала восста­новить государственность эллинов на столь значительном пространстве, включающем Морею, о. Крит, Акарнаншо, бывшее венецианское побере­жье Адриатики, Беотию, Фессалию и Аттику [6].

Инициатива повисла в воздухе, привлечь державы к обсуждению про­екта не удалось, турки встретили в штыки идею коллективного вмеша­тельства Европы в отношения султана с его взбунтовавшимися поддан­ными. Неожиданный афронт творение Нессельроде получило со стороны греков, добивавшихся полной независимости в рамках единого государст­ва и в то время успешно сражавшихся с османскими карателями. «Ноту с севера» они сочли неправедной и жестокой, и свой протест, направленный в Форин офис, заключили знаменательными словами: «Разве сегодня мож­но сомневаться в том, что греки достойны независимости?»[7]. Свои взоры в поисках поддержки эллины обратили к Лондону.

В 1822 г. Р. Каслри, страдавший манией преследования, покончил жизнь самоубийством (будучи оставлен без присмотра в загородном доме, он зарезался перочинным ножом). Ему на смену пришел Джордж Кан­нинг, крупнейший государственный муж Британии в XIX в., и в Форин офисе задул свежий ветер. Каннинг не участвовал, подобно своему пред­шественнику, в конгрессовой дипломатии и относился критически к Свя­щенному союзу.

Англией тогда безоговорочно управляли лэндлорды и сквайры, ис­пользуя для этого сохранившуюся со средневековья систему округов, при которой депутатов в палату общин посылали многочисленные захи­ревшие и даже почти вымершие «гнилые» и «карманные» местечки (ко­торых владелец держал «в кармане»), а не рожденные промышленной революцией большие города. Могущественная торговая, промышленная и банковская буржуазия к власти не допускалась. Тори (консерватор) Каннинг стремился смягчить ее недовольство и умерить оппозицион­ность учетом ее экономических интересов. Он поверг в оцепенение тра­диционалистов в собственной партии во главе с герцогом А. Веллингто­ном, признав независимость сражавшихся против испанского ига лати­ноамериканских государств, и распахнув тем самым доступ британско­му капиталу на рынки Южной Америки. 25 марта 1823 г. Каннинг пора­зил европейские дворы, признав восставших греков воюющей стороной. Свое решение он представлял как акт, направленный на поддержание коммерции: «Турки не способны обеспечить безопасность британской торговли, следовательно, мы должны были рассматривать греков или как воюющую сторону, или как пиратов»[8]. Относиться к борцам за сво­боду, как к морским разбойниками и вешать их при поимке по стародав­нему обычаю на реях не годилось.

Объективно Каннинг нанес тяжелый удар по принципам Священного союза, сильно ободривший повстанцев. В Лондон прибыли делегаты их временного правительства А. Орландос и А. Луриотис с целью заключе­ния займа на 800 тысяч фунтов стерлингов. Каннинг отказал им в офици­альном-приеме, но запросил у них информацию о положении в Греции, а банкирский дом Лонгэм, О’ Брайан и Ко взялся за его размещение.

Британские акции на Балканах поднимались, российские падали. В Лондоне не вспоминали о запальчивом заявлении Каслри - отдать мя­тежников на растерзание османским карателям, как простейшем способе умиротворить их. Открылась перспектива прочного утверждения на земле эллинов и, желательно, без помех с российской стороны. Все потуги Пе­тербурга сколотить общий фронт держав провалились. Посол в Вене Д.П. Татищев именовал позицию союзников «системой надувательства». Форин офис паразитировал на бессилии царской дипломатии[9]. Но всяко­му терпению приходит конец.

В декабре 1824 г. Татищев получил указание высказать свое личное предположение, что Россия может и одна, без постороннего содействия, завершить дело. Ведущих дипломатов запросили о дальнейших шагах по выходу го кризиса. По мнению Ливена, четыре года переговоров с «са­мым бессильным из правительств», турецким, ничего не принесли, и оста­ется одно - война. Посол России в Париже К.О. Поццо ди Борго был не менее критичен: на Балканах все руководствуются своими интересами, только у России «нет ни места, ни роли. Ни Европа, ни турки, ни греки не обращают на нас никакого внимания». Он полагал, что открытого проти­водействия надвигающейся войне со стороны «союзников» ожидать нече­го, даже Меттерних ограничится «изворотливостью и интригами»[10].

Упоминания о монархической солидарности исчезли из российской ди­пломатической переписки, одолевали земные заботы, нависала угроза вы­теснения с Балкан. Александр I доживал последние месяцы. Вечный стран­ник («Провел всю жизнь в дороге и умер в Таганроге») скончался в ноябре 1825 г., на престол вступил его брат Николай, молодой человек, малоизве­стный в стране. Он не числился наследником-цесаревичем, титул носил второй сын Павла - Константин. Что тот заранее отказался от царствова­ния, знал определенно лишь почивший император. Неразберихой с престо­лонаследием воспользовались декабристы, выступившие 14 декабря на Се­натской площади. Николай быстро, решительно и жестоко подавил восста­ние и вступил па престол, будучи, по собственному признанию, совершен­но не подготовлен к исполнению высокой царской миссии. Новому венце­носцу предстояло доказать стране, на что он способен, его личный автори­тет пока что равнялся нулю. В дворянских кругах царило беспокойство, недавнее восстание показало распространение революционных настроений в офицерском корпусе. Армию следовало занять победоносной войной, пе­ред общественностью предстать защитником национальных интересов, для чего не существовало более действенного средства, нежели выступление в поддержку героических и страдающих греков. Глубокие раны, причинен­ные войной в 1812-1814 гг., удалось залечить лишь через десять лет.

В Лондоне тревожились: пускать российский корабль в свободное плавание по греческим водам опасно, решать проблему в узком кругу - Лондон, Стамбул, Навплия - не удается, надо связаться с Петербургом и попытаться ограничить его самостоятельность. Каннинг стал наведываться в салон Дарьи (Доротеи) Христофоровны Ливен, в девичестве Бенкендорф, супруги посла и сестры шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа, дамы просве­щенной, острого ума и, по мнению многих современников и историков, подлинного представителя России в Англии. Каннинг в своих беседах ус­воил доверительный тон: не следует полагаться на «двусмысленную прав­дивость лорда Стрэнгфорда» (что правда, то правда!), Вена прикрывается «тенью нейтралитета, но верить ей нельзя, ее агенты помогают туркам» (совершенная истина!). При вручении Х.А. Ливером новых верительных грамот король Георг IV вышел за рамки протокола и рассыпался в похва­лах императору Николаю: «Твердое и величественное поведение посреди достойных сожаления сцен 14 декабря вызвало у него восхищение»[11].

В Петербурге встретили британские авансы благосклонно, сознавая, что позиции Лондона и Вены отличаются не только в нюансах. Габсбург- ская монархия отвергала даже идею образования христианских государств на Балканах, поскольку они могли стать центром притяжения для прожи­вавших в ней сербов и румын. У Великобритании подобных опасений не существовало. Каннинг допускал государственное строительство в регио­не, но осторожное и ограниченное, чтобы оно не угрожало существова­нию Османской империи. Он решил прекратить саботаж российских уси­лий по урегулированию балканских дел и перейти к более тонкому манев­рированию. Раз предотвратить выступление России безнадежно, следова­ло лишить его одностороннего характера, связать партнера, взять под свой контроль процессы, замедлить их ход, изыскать приемлемую для Англии и Высокой Порты формулу договоренности с греками.

Следовало спешить: военное счастье отвернулось от инсургентов, султан обратился за поддержкой к своему могущественному вассалу, пра­вителю Египта Мухаммеду Али. В феврале 1825 г. в Морее, на юге Бал­канского полуострова, высадились две вооруженные по-европейски еги­петские дивизии под командованием сына паши, способного полководца Ибрагима. Они заняли Сфактерию, крепость и порт Наварин. Временную столицу Греции Навплию (Навплион) Ибрагиму захватить не удалось, но вся Морея подверглась разгрому. Ибрагим превращал в пепел города и села, вырезал их обитателей, обращал в рабство женщин и детей. В 1825 г. в Лондон поступило прошение об установлении над страной британского протектората («акт подчинения»). Предложение в таком виде Уайт-холл не устраивало, кабинет не собирался ссориться с Портой. Дабы смягчить недовольство Стамбула, появилась королевская прокламация о нейтрали­тете. Но и сидеть, сложа руки, не годилось, можно было досидеться и до русско-турецкой войны с ее непредсказуемыми последствиями к ущербу для Лондона. Под градом неудач инсургенты поскромнели. Форин офис удалось выяснить, что они готовы удовлетвориться автономией. Чтобы не терять контроль над событиями на русском фланге, Д. Каннинг снарядил в Петербург герцога А. Веллингтона под самым благовидным предлогом - поздравить Николая I с восшествием на трон, а по сути дела - для обсу­ждения восточных дел. В частности, фельдмаршал должен был предло­жить британское посредничество в греко-турецком урегулировании. В случае отказа от этой услуги одной из сторон в конфликте предусмат­ривалось вмешательство обеих держав. И тут выглядывала Ахиллесова пята инструкции, которой Каннинг снабдил своего маститого коллегу - в ней не предусматривалось действенных средств для побуждения Высокой Порты к сговорчивости, зато вполне определенно говорилось, что отказ Стамбула не дает России права на войну[12], что сулило перспективу удале­ния в дремучие дебри нескончаемых переговоров.

Молодой царь был польщен приездом знаменитого фельдмаршала, трудно было избрать более подходящую персону для переговоров (если не учитывать отсутствия у Веллингтона дипломатических дарований). В результате вместо того, чтобы устранить угрозу русско-турецкой вой­ны, герцог ее приблизил. Император усыпил его бдительность горячим заверением, что «пока Оттоманская империя существует, он будет рас­сматривать греков как взбунтовавшихся подданных».

Приезд в Петербург столь импозантной особы в Европе сочли призна­ком англо-российского сближения, что побудило Порту к уступчивости. Руководствуясь тем же соображением, кабинеты Парижа и Вены присое­динились к нажиму на султана. Особенно старался Меттсрних, вообра­зивший, что таким путем можно избежать «вторжения» России в грече­ские дела. Встревоженное турецкое правительство реагировало быстро, рейс эфенди выразил согласие на открытие переговоров.

Как нельзя более кстати для России в Стамбуле взбунтовались янычары, в их ортах (ротах) были перевернуты суповые котлы, что означало призыв к мятежу. Султан обошелся с этой вольницей истинно по-янычарски: бунта­рей обезглавливали, душили (давили, как тогда говорили), топили в водах Босфора, число жертв доходило до 20 тысяч. Янычарское войско подверг­лось истреблению, следовало найти ему замену, что требовало времени.

В июле в Бессарабии открылись переговоры. 25 сентября (7 октября) была подписана Аккерманская конвенция, восстановившая в полной силе Бухарестский мирный договор 1812 г. В ней подробно оговаривались пра­ва и льготы Дунайских княжеств, включая семилетний срок правления господарей, предусматривалось введение в Сербии автономного правле­ния. На Кавказе утверждалась пограничная линия с закреплением за Рос­сией Анаклии, Сухум и Редут-кале, уточнялось разграничение по Дунаю. Статья 7-я обязывала Порту не чинить «никаких преград свободному пла­ванию купеческих судов под российским флагом во всех морях и иных водах Империи Оттоманской» 4.

В беседах с герцогом Веллингтоном весной царю удалось сдвинуть с места и греческий камень преткновения, и меньше всего споров вызывал вопрос о статусе будущего государства. Фельдмаршал собственноручным письмом информировал Нессельроде о пожеланиях временного прави­тельства. Министр от имени российской стороны выразил с ними полное согласие. И, тем не менее, в подходах к проблеме существовало трудно­преодолимое различие. Британский подход носил теоретический характер и обуславливался согласием турок на задуманную комбинацию, на что, без применения силы, существовало мало надежды. Используемые сред­ства, настаивал герцог, должны «ограничиться представлениями»[13]. Вы­рисовывалась перспектива бесконечной говорильни.

В российском представлении, обретение Грецией автономии являлось конкретной целью, достигаемой активно. Причем, из способов не исключа­лась и война. Царским переговорщикам удалось изыскать формулу, позво­лявшую прибегнуть к «последнему доводу королей», и 23 марта (4 апреля) 1825 г. был подписан протокол, определивший расстановку сил в Восточ­ном вопросе на ближайшие и решающие годы. По его условиям греки должны были управляться властями, ими самими избранными или назна­ченными, но в назначении которых Порта будет иметь «известное участие». Провозглашались свобода совести и торговли и, главное, полная самостоя­тельность в делах внутреннего управления. Зависимость от Турции факти­чески ограничивалась выплатой фиксированной дани[14]. Перечисленные условия были благоприятны для греков, учитывая в особенности то обстоя­тельство, что восстание дышало на ладан. Важно подчеркнуть, что положе­ния о статусе создаваемого государства являлись не плодом творчества тандема Нессельроде-Веллингтон, а почти совпадали с пожеланиями пов­станцев, высказанными с учетом сложившейся обстановки. Правда, прото­кол умалчивал о пространственном распространении Греции, а временное правительство претендовало на все земли, где греки проживали, даже на места, на которые нога повстанцев не вступала, что было явно нереально.

Ключевым параграфом протокола, с российской точки зрения, яв­лялся третий, предусматривавший, что стороны, в случае неудачи по­средничества, будут считать изложенные условия «за основания для примирения, имеющего состояться при их участии, общем или едино­личном, между Портой и греками»[15]. Запрета прибегать к военным дей­ствиям при единоличном участии параграф не содержал. Завершался документ заверением участников об их полном бескорыстии - они не станут «искать никакого увеличения своих владений, никакого исклю­чительного влияния и никаких выгод для своих подданных». Российская сторона не скрывала, что в случае тупика она не остановится перед при­менением военных операций.

Подписанный акт имел для Петербурга геостратегическое значение, ибо знаменовал рождение новой концепции балканской политики России, означал отказ от территориального расширения в Юго-Восточной Европе и намерение создать здесь, в пограничной зоне, цепь дружественных хри­стианских княжеств.

По здравому размышлению к двум кабинетам решил присоединиться третий -парижский. Режим Реставрации во Франции доживал последние годы, оппозиция резко критиковала его внешнюю политику за пассив­ность и пренебрежение национальными интересами, пугала полным вы­теснением с Балкан. Тюильрийский двор решил примкнуть к англо-рос- сийскому альянсу.

Союз трех был соткан из противоречий. В Петербурге убедились - «исключительно желанием Англии остановить одностороннее вмешатель­ство России в пользу греков было бы можно объяснить подписание герцо­гом Веллингтоном мартовского протокола». Третий параграф похоронил это намерение. Как писал И.А. Каподистрия, «протокол останется мерт­вой буквой без условия, которого герцог Веллингтон не понял и которое давало России право осуществлять его сепаратно»[16].

Но и затягивать урегулирование до бесконечности Лондон и Париж не могли, так можно было дождаться истребления опекаемых, что грозило покровителям Греции скандалом.

Заключенный 7 июля 1827 г. трехсторонний договор в секретной сво­ей части предусматривал использование побудительных мер с целью за­ставить Порту пойти на уступки. Соглашение явилось плодом борьбы и компромисса, но, «продавив» это решение, отечественная дипломатия не сумела добиться четкого определения указанных мер. В итоге адмиралам трех эскадр - британской, российской и французской, было предписано пресечь снабжение турецко-египетских войск боеприпасами и продоволь­ствием, применяя в случае необходимости силу, но, не прибегая к воен­ным действиям[17]. Трех флагманов полученные указания повергли в недо­умение, но истолковали они их по-боевому. Возможно, влияние оказал психологический фактор. Какой моряк не мечтает о воинской славе, а она так редко осеняет флотоводцев! Крупные баталии на море в XIX в. можно перечислить по пальцам: Трафальгарская (1805 г.), Наваринская (1827 г.), Синопская (1853 г.). Но как же упустить шанс и не вписать свое имя в скрижали морской славы?

30 октября 1827 г. соединенная эскадра под командованием адмира­лов Э. Кодрингтона, Л.М. Гейдена и А. де Риньи уничтожила укрывшийся в Наваринской бухте на юге Морей турецко-египетский флот.

Петербург приветствовал славную баталию колокольным звоном, а в Лондоне погрузились в печаль, - так далеко в ссоре с Османской импери­ей здесь заходить не собирались. Джордж Каннинг только что ушел из жизни; сменившие его посредственности считали, что переусердствовали в побудительных мерах. Король Георг досадовал: он послал Кодрингтону ленту (орденскую, как-никак великая победа), хотя тот заслужил веревку (понятно для чего). В тронной речи монарх назвал сражение досадным происшествием. А Высокая Порта ещё более обострила ситуацию, потре­бовав у трех держав возместить ей ущерб от потери кораблей и принести извинения султану, иными словами, признать битву актом разбоя. Пойти на подобное унижение значило для держав выпороть самих себя. 8 декабря

1827  г., исчерпав все меры воздействия, их представители в Стамбуле объ­явили о разрыве отношений с Портой. Самодержавие подвело своих лон­донских и парижских партнеров к порогу войны с Османской империей. Но не воевать же ради ее разрушения и укрепления на Ближнем Востоке и Балканах российских позиций! Единственно, что оставалось сделать - это отмежеваться от опасного союзника. Глава Форин офис лорд Дадли по­спешил еще раз перестраховаться, предложив подписать так называемый протокол о бескорыстии (от 30 ноября/12 декабря 1827 г.), в котором сто­роны вновь засвидетельствовали отсутствие у них территориальных пре­тензий к Порте (что вполне соответствовало российской внешнеполитиче­ской концепции). Союзники-соперники очутились в тупике: после трех актов о сотрудничестве с Россией и Наваринского сражения они не могли поворачивать фронт на 180 градусов и выступать в защиту Турции. Самое большее, что оставалось сделать, - это покинуть Россию накануне войны, что и произошло. Диву даешься, читая рассуждения A.B. Фадеева в его солидном труде, в котором он, во имя классового подхода и изобличения самодержавия, писал: «Нессельроде и его сотрудники не сумели должным образом обеспечить в политическом отношении новую войну»[18]. На самом деле в плане дипломатическом войну удалось подготовить превосходно.

Ждать оставалось недолго. 27 декабря того же 1827 г. последовал указ падишаха, в котором Россия объявлялась исконным врагом Османской империи, подстрекавшим греков на мятеж против кроткого турецкого правления. Султан призывал правоверных «отвергнуть нелепые требова­ния трех держав», «восстать поголовно за веру и империю свою, вспом­нить славу предков и затмить ее своею»[19].

14 (26) апреля 1828 г. началась восьмая по счету русско-турецкая война.

* * *

Разразившийся на балканской почве в послснаполсоновскую эпоху кри­зис поучителен в плане международном. В ходе его сошел со сцены Свя­щенный союз как политическая и организационная структура, разбившись о балканские утссы, и немалая «заслуга» в падении принадлежала царизму. В борьбе между чувством и долгом самодержавие мучительно и с колебания­ми избрало последнее, встало на путь поддержки христианских народов Юго-Восточной Европы в их борьбе и попирания власти легитимнейшей из монархий -- Османской. Подобного удара по принципам Священный союз не выдержал, его Веронский конгресс (1823) оказался последним, хотя его участники разошлись под громкие здравицы и бодрые пожелания ему дол­гой жизни и процветания. На самом деле строй держав смешался, никогда больше Россия, Франция, Австрия, Пруссия не выступали в одном строю, каждый тянул одеяло на себя. Но духовно, как выразитель начал легитим­ных и охранительных, союз продолжал существовать. Различные комбина­ции правых сил, сражавшихся с революцией, нарекали его именем.

Балканы рано вышли из тени Священного союза, оказавшись в развилке между постулатами легитимизма и государственными интересами России. Сомкнулись соображения стратегической безопасности, коммерческой вы­годы, народной симпатии к православным и стремление избавить их от ос­манского гнета. В кои-то веки раз власть пошла вместе с обществом[20].

Лишь уникальное стечение обстоятельств подвигло царизм занять на Балканах разрушительную для Священного союза позицию. Во всей ос­тальной Европе государственный интерес усматривался в другом. Нико­лай I мнил себя стражем мира и освященных Богом порядков, его цель - «поддерживать священный огонь 1815 года» и сражаться с «адскими принципами революции». Беда заключалась в том, что отстаиваемые по­рядки подгнили и рушились, несмотря на самоотверженные усилия царя по их спасению. Уже представители старой отечественной историографии пришли к выводу о тщетности и бессмысленности его подвигов. Отстаивае­мые порядки, свидетельствовал вполне благонамеренный проф. Ф.Ф. Мар­тенс, давным-давно утратили право на существование.

* * *

Тонкий покров союза Англии, России и Франции прикрывал их вза­имное недоверие и соперничество, что в полной мере проявилось во время войны 1828-1829 гг. В Лондоне ее вообще расценивали как «нашествие» на бедняжку Турцию. Глава Форин офис лорд Дадли считал ее беспоч­венной - «неразумно и несправедливо идти на риск сокрушения империи (Османской) ради попытки улучшить участь ее подданных (греков)». Ми­нистр заявил, что в отношении Греции Россия связана достигнутыми со­глашениями, и «цель должна остаться прежней».

К.В. Нессельроде поспешил заверить встревоженных британцев: Россия не стремится к расширению своих пределов, а в отношении Порты «ни свержение этого правительства, ни завоевания не являются целью, они при­несут больше неприятностей, чем пользы». Взгляды государя не изменятся, даже если Османская империя «по воле божественного Провидения» разва­лится[21]. Британский кабинет занял позицию пристального и отнюдь не бес­пристрастного наблюдателя за противоборством, будучи обуреваем стрем­лением добиться наименее болезненного для Турции урегулирования.

В Англию в помощь Х.А. Ливену назначили опытного дипломата А.Б. Матушевича в ранге посланника. Важно было не допустить развала формального альянса держав, гарантировавшего Петербург, по крайней мере, от перебежки двух его участников на сторону неприятеля. Глубо­кую тревогу вызвало их решение восстановить дипломатические отноше­ния с Высокой Портой. Возвращение двух послов в Стамбул было вос­принято там, как свидетельство разногласий в среде неверных и желание двух из них достичь согласия с Портой.

Кампания 1828 г. не оправдала надежд на быструю капитуляцию ту­рок. Их армия оказывала ожесточенное сопротивление. В Дунайских кня­жествах шесть недель понадобилось на осаду и штурм крепости Брэила (Браилов). 27 мая произошло форсирование Дуная у Исакчи. Старый и осторожный военачальник фельдмаршал П.Х. Витгенштейн приступил к осаде крепостей, дабы после их взятия двинуться вперед. Армия оказалась распыленной и застряла под стенами Варны, Шумлы, Силистрии, а турки слыли большими мастерами обороны. Наступать было просто некому. 29 сентября (11 октября) ценой больших потерь удалось взять Варну. На том кампания и завершилась, основная масса войск переправилась на ле­вый берег Дуная на зимние квартиры. Витгенштейн, ввиду явного несоот­ветствия занимаемой должности, получил отставку.

От фельдмаршала можно было избавиться, чего нельзя сказать о цар­ском брате, великом князе Михаиле Павловиче (армейская кличка - Ры­жий Мишка), прославившемся крылатой фразой: «Наука в военном деле не более, чем пуговица к мундиру». Рыжий Мишка провалил осаду Сили­стрии, погубив тысячи солдат в плохо подготовленных, а потому и бес­смысленных приступах. Не удержался от соблазна появиться если не на поле боя, то на операционном театре и сам император. Его сопровождала «Золотая орда» - толпа генералов, флигель- и просто адъютантов, штат­ских лиц, включая К.В. Нессельроде и обслуги во главе с церемонимей- стером. Казна финансировала действующую армию скуповато, министр финансов Ф.Ф. Канкрин скостил запросы военных с 73 до 48 миллионов рублей. К осени армия ощущала недостачу в оружии, снаряжении, продо­вольствии, фураже. Начался падеж конского состава. А на обслуживание царской квартиры требовалось 10 тысяч лошадей - число, достаточное для формирования двух кавалерийских дивизий.

К счастью, в 1829 г. Николай Павлович воздержался от экскурсии на театр военных действий. Соперники не без удовольствия отметили отсут­ствие в первой кампании сколько-нибудь значительных успехов. В январе 1829 г. газета «Таймс» опубликовала важную статью: воля султана несги­баема; Англия, Австрия и, желательно, Франция должны помешать со­крушению его державы дипломатическим путем, а в случае нужды, и бо­лее энергичным2^ Существовали, однако, внутренние причины, побуж­давшие правительство его величества к сдержанности. Волнения в Ирлан­дии, агитация за предоставление избирательных прав католикам (в основ­ном ирландцам) доставляли ему немало хлопот. Глава кабинета, герцог А. Веллингтон, решил выступить с биллем о предоставлении этого права, чем возбудил недовольство в собственной консервативной партии. В пер­вый и единственный раз в британской истории ему, как премьер-минист­ру, пришлось защищать свою политику с оружием (дуэльным пистоле­том) в руках. Обошлось без кровопролития, фельдмаршал промахнулся, его противник выстрелил в воздух и принес требуемые извинения. Герцо­гу удалось преодолеть сопротивление совершенно замшелого ретрограда, короля Вильяма IV. В апреле 1829 г. закон об эмансипации католиков вступил в силу.

Ввязываться в конфликт с Россией не желала деловая Англия, экспорт товаров в нашу страну в три раза превышал вывоз в Турцию и Грецию. Посол Х.А. Ливен получил два письма от владельца могущественного банкирского дома Натаниэла Ротшильда с выражением готовности вместе со своим братом Жаком, главой парижского дома фирмы, предоставить заем в 1 миллион фунтов стерлингов. И на Уайт холле считали серьезную ссору с самодержавием шагом непродуманным и рискованным.

Успокоительные сигналы поступали из Парижа. Посол К.О. Поццо ди Борго сообщал: Бурбоны не желают плестись в хвосте у кабинетов Лондо­на и Вены, ставить себя в зависимость от двух дворов. Доживавший по­следние месяцы режим Реставрации боялся испортить отношения с Нико­лаем I, представлявшимся гарантом устойчивости, легитимизма и порядка.

Успокоительная информация приходила из Вены от Д.П. Татищева: состояние финансов, «медлительность и чрезвычайная осмотрительность ее кабинета» дают гарантии того, что за пределы интриг она не выйдет. Еще до войны канцлер К. Метгерних попытался побряцать оружием, объ­явив об увеличении армии на 60 тысяч человек, но наскрести на это денег не удалось. Его призыв (декабрь 1828 г.) созвать конгресс с явным наме­рением сколотить на нем антироссийский фронт отклика не встретил. Ав­стрия самостоятельной силы не представляла, бросить вызов самодержа­вию не смела, и в Зимнем дворце заговорили о ее ничтожестве. С этой точкой зрения солидаризировался виконт Г.Д. Пальмерстон, восходящая звезда либеральной партии: «Австрия по причине узости своих взглядов и несчастных предрассудков своей политики довела себя, в смысле влияния, почти до уровня второстепенной державы»[22]. Попытки Меттерниха на­травить на самодержавие его союзников провалились, и ему оставалось пугать Николая революцией, в ответ на что царь любезно обещал Габс­бургам помощь, если те окажутся в беде.

«Дружеским» излияниям Меттерниха в Петербурге не верили, пола­гая, что в глубине души он жаждет объединить дворы против России. По­сле провала идеи конгресса канцлер стал хлопотать о посредничестве. К.В. Нессельроде выражал пожелание, чтобы его австрийский коллега «впредь вкладывал меньше жара и больше осмотрительности в свои де­марши с целью вмешаться в российско-турецкий конфликт»[23].

В Петербурге успокоились - открытой перебежки союзников-сопер- ников в неприятельский лагерь удастся избежать. Опасение - как бы са­модержавие не вышло за согласованные рамки, побудило троицу вновь сесть за стол совещаний. 3(15) марта 1829 г. состоялось подписание оче­редного протокола. В нем говорилось, что послы Англии и Франции в Константинополе будут вести переговоры от имени трех держав, чем ог­раничивалась их самостоятельность. При содействии французов удалось заручиться британским согласием на включение в Грецию земель Балкан­ского полуострова до линии между заливами Волос и Арта и островов Кикладских и Эвбеи. Прежде Форин офис ограничивал пределы созда­ваемого государства Мореей (Пелопонессом). Сюзеренные права султана ограничивались получением дани, выражалось пожелание установить в стране наследственную монархию[24].

В Зимнем дворце поздравили себя с успехом. Протокол, торжество­вал Нессельроде, «обеспечивает полную безопасность наших операций в начинающейся кампании, он парализует зловредные намерения держав, которые хотели бы воспрепятствовать нам и остановить наш прогресс, он сохраняет между тремя державами видимость союза, оказывающего столь оздоровительный моральный эффект на общее спокойствие в Европе, наконец, он предоставляет в руки России решение греческого во­проса. Сравнивая это решение вопроса с тем раздражением против нас, которое в конце прошлого года повсеместно царило, бесконечными опасностями в связи с вероломными инсинуациями Австрии и высоко­мерными заявлениями Англии, нужно признать, что наше политическое положение чувствительно улучшилось» 8. В этом высказывании прозву­чали нотки самоуспокоенности. Если заглянуть в «поелеадрианополь- скую» пору, станет ясно, что Форин офис собирался установить в Гре­ции свое решающее влияние, а вовсе не предоставлять России решение греческих дел.

Приспели долгожданные победы на поле боя. У нового командующе­го армией на Дунае И.И. Дибича были сравнительно скромные силы: 125 тысяч штыков и сабель при 450 пушках. Но действовал он смело и напористо, разбил армию Решида паши при Кулевче, добился капитуля­ции ключевой крепости Силистрия. В июле командующий двинул войска (35 тысяч человек) за Балканы. Неприятель в панике отступал, теряя лю­дей от болезней даже больше, чем от пуль. К Адрианополю Дибич привел всего 17-тысячный отряд, но противник сдал крепость без сопротивления 8(20) августа. До Константинополя оставалось всего несколько переходов. Очевидец так описывал настроения в столице: «Всяк норовил удрать по­дальше от широких равнин Адрианополя, и возглас «Спасайся, кто может!» больше всего подходил к создавшейся обстановке»[25]. На Кавказе корпус И.Ф. Паскевича занял Карс, Ардаган, Ахалцих, Поти, Баязет (1828), Эрзерум (1829) и подошел вплотную к Трапезунду (Трабзону). Победа была полной на обоих фронтах. Малочисленные силы Дибича шли на Стамбул, не встречая сопротивления.

Рейс эфенди Пертев паша обратился к послам Великобритании и Франции Р. Гордону и А.Ш. Гильомино с просьбой о посредничестве. Его предложения содержали два совершенно неприемлемых для российской стороны пункта - заключить перемирие (чтобы выиграть время и со­брать силы) и исключить греческий вопрос из переговоров, дабы решить его в дальнейшем вчетвером, с участием Лондона и Парижа. Два посла «от имени всей Европы» предостерегали Дибича (а через него и царя) о последствиях, могущих произойти в случае крушения султанской власти - тогда «ужасающая анархия распространится беспрепятственно...и с са­мыми пагубными последствиями дня существования как христианского, так и мусульманского населения». И баланс сил в Европе рухнет[26].

Игра была шита белыми нитками. И.И. Дибич докладывал: «Придер­живаясь смысла данных мне инструкций, буду, насколько возможно, са­мым вежливым образом избегать постороннего вмешательства в перего­воры». Никакого перемирия и никаких «дружеских советов» по ходу уре­гулирования! Выбор (удачный) государя в качестве первого уполномо­ченного пал на знаменитого впоследствии Алексея Федоровича Орлова. Утром 2(14) сентября состоялось подписание трактата, нареченного Ад- рианопольским. По нему граница между двумя империями в Европе по- прежнему проходила по реке Прут. Тем самым подтверждался зафиксиро­ванный в одной международной конвенции и двух протоколах отказ Рос­сии от территориальных приращений на Балканах. Предусматривался, однако, переход к России островов в протоках Дуная, ничтожных по пло­щади, но позволявших контролировать выход из реки. Тщательно сфор­мулированная статья 7-я обязывала Турцию обеспечить полную свободу плавания в Черном море и Проливах для кораблей под российским фла­гом и «всех держав, состоящих в дружбе с Блистательною Портою». Зна­чение этой статьи выступало особенно рельефно в связи с чинившимися османскими властями в двадцатые годы препятствиями для торговли че­рез Босфор и Дарданеллы. А объемная по содержанию статья устанавли­вала, что «российские подданные будут пользоваться во всей Оттоман­ской империи, на суше и на морях, полною и совершенною свободою тор­говли». Весь комплекс экономических условий трактата способствовал хозяйственному развитию обширного причерноморского региона, причем не только в российских пределах.

Статья 4-я посвящалась территориальным проблемам в Закавказье. К России отходили Ахалцих, Ахалкалаки, «равно и весь берег Черного моря от устья Кубани до пристани Святого Николая включительно». Ана­па и Поти остались за Россией, занятые ее войсками Карс, Баязет и Эрзерум возвращались Турции.

Статья 5-я восстанавливала в силе автономные права Дунайских кня­жеств, попранные после 1812 года. Следующая, 6-ая обязывала султана предоставить самоуправление Сербии. Понадобилось 15 лет дипломати­ческих усилий и война, чтобы возрождение государственности сербского народа стало фактом.

Многострадальной греческой проблеме посвящалась статья 10-я трак­тата. Турция согласилась принять положения Парижской конвенции от июля 1827 г. и Лондонского протокола от 29 марта 1829 г. Лишь торжест­во российской армии на поле боя сломило упрямство Высокой Порты - родилось Греческое государство.

Эпопея миротворчества в его важнейшем греческом звене не завер­шилась подписанием договора. Совещания трех продолжались, и в их хо­де британская сторона предложила предоставить Греции статус не авто­номии, а независимости. Это был беспроигрышный ход: Россия, раде- тельница балканских христиан, не могла возражать против предоставле­ния эллинам более высокого государственного статуса. Сами греки только и мечтали о независимости, и лишь по причине сыпавшихся на них не­удач согласились на автономию. Но право покровительства России рас­пространялось только на «турецких христиан», а греки перестали быть таковыми. Самодержавие утратило единственный правовой рычаг для поддержания своего влияния. Все преимущества в борьбе на греческой почве оказались на стороне Англии: морская мощь, финансовое могуще­ство, возможность предоставления займов, обширный рынок, привлека­тельная для прогрессивных афинских кругов конституционная система, одним словом - все предпосылки для прочного утверждения в Греции, что и произошло.

* * *

Отечественной науке приходится сейчас продираться сквозь дремучие дебри классового подхода. Это целиком относится и к балканским сюже­там. «Советская историческая энциклопедия», несмотря на клятвенные заверения трех правительств о бескорыстии, бестрепетно утверждала: «Русско-турецкая война 1828-1829 гг. была вызвана борьбой держав за раздел владений Османской империи»![27] Автор цепной фактическим ма­териалом монографии A.B. Фадеев в разоблачительном порыве деклари­ровал: «Даже свою восточную политику самодержавие подчинило поли­тике «жандарма Европы»»[28]. Не щадил он и командующих - И.Ф. Паске- вича и И.И. Дибича, представляя их ничтожествами в генеральских мун­дирах, изобличая их в стратегической близорукости, укоряя за тактиче­ские упущения, а Дибича наделяя Дополнительно внешностью уродливого карлика. Позволительно, однако, предположить, что победоносная кампа­ния осуществлялась при их участии и под их руководством, а не вопреки их усилиям провалить задуманные операции.

* * *

5-6 (17-18) сентября 1829 г., когда мир уже был заключен, но весть о нем еще не поступила в Петербург, Николай I созвал совещание по всему кругу проблем, которые тогда называли восточными. Участвовали в сове­те люди, пользовавшиеся его особым доверием: председатель Комитета министров и Государственного совета граф В.П. Кочубей, глава военного ведомства граф А.И. Чернышев, князь А.Н. Голицын, граф П.А. Толстой, статс-сскрстарь Д.В. Дашков. Все участники, кроме присутствовавшего по должности К.В. Нессельроде были представителями русской или украин­ской знати, хотя административный аппарат, офицерский корпус и ди­пломатическая служба кишели тогда прибалтийскими баронами. Николай Павлович хорошо помнил судьбу деда и отца, поплатившихся жизнью за то, что не сработались с дворянством, и в решающий момент прибег к консультации с его влиятельными представителями, разделив с ними от­ветственность за вырабатываемый курс.

Секретный комитет заслушал меморандум, зачитанный Нессельроде и выражавший точку зрения царя (иного мнения докладчик не имел), и об­судил «плоды размышлений некоторых лиц, осведомленных в Восточном вопросе». Нессельроде начал с фразы: конечно, если водрузить крест на храм Святой Софии, подвижников богоугодного дела осенит вечная слава. Но торопиться не следует, ибо «сохранение Турции более выгодно, чем вредно, действительным интересам России:...никакой другой порядок вещей, который займет ее место, не возместит нам выгоды иметь соседом государство слабое, постоянно угрожаемое революционными стремле­ниями своих вассалов и вынужденное успешною войною подчиниться воле победителя». Д.В. Дашков присоединился к высказанному К.В. Нес­сельроде мнению, выразив убежденность в территориальной насыщенно­сти России. Стране «нужны не новые приобретения, не распространения пределов, но безопасность оных и распространение ее влияния между со­седними народами, чего она удобнее достигнуть может, продлив сущест­вование Оттоманской империи на известных условиях» (желательно, ее подчинения)[29]. В принятом единогласно решении комитет разделил ука­занную точку зрения, предопределив стратегический курс в восточных делах на обозримое будущее. Сие означало отказ от территориальной экс­пансии на Балканах. Собравшиеся сознавали: еще один шаг, и Россия окажется в изоляции и, что еще хуже, столкнется с союзниками. Идти на риск европейской войны они не желали.

* * *

Император Николай был в восторге от подписанного мира. Льстецы от дипломатии в лице Ливена и Матушевича курили ему фимиам: «Евро­па с Англией во главе склонится перед решением, которое соизволит при­нять император». Обессиленная Турция превратится в послушного сател­лита, надо лишь «навязать ей все условия, которых требуют наши интере­сы, наша честь, наша торговля и абсолютная необходимость утвердить наше преобладание в Леванте»[30].

Не ведали тогда обитатели Зимнего дворца, какие сюрпризы преподне­сет им следующее десятилетие. Держава султана стала полем столкнове­ния, на котором у соперников царизма оказались все преимущества - экономическое преобладание, широкий выбор промышленных товаров, обширный рынок, свободные капиталы, морская мощь, идеологический багаж в богатом ассортименте для оснащения им поднимавшейся балкан­ской буржуазии.

Но пока что и Петербург, и Лондон, и Вена оценивали Адрианополь- ский договор с точки зрения своих непосредственных выгод или потерь, и все обнаружили историческую близорукость. В Австрии его восприняли кисло, но протестовать канцлер К. Меттерних не посмел и прислал тре­буемые поздравления. Французский министр-президент Ж. Полиньяк рас­ценил условия мира как «снисходительные»[31] . Резко и раздражительно встретили трактат в Лондоне - и кабинет, и парламент, и пресса. Смысл газетных высказываний, по словам Х.А. Ливена, сводился к тому, что «султану будет оставлена видимость самостоятельного существования», но отсутствие союзников и наличие лишь дипломатических средств воз­действия склоняли к осторожности. И Петербург проявлял явную склон­ность к примирению.

В мирной процедуре оставалось сделать заключительный «грече­ский аккорд». Российская сторона не имела ни причин, ни повода для протеста против предоставления новорожденной Греции статуса незави­симости, хотя это играло на руку Великобритании. Три державы в пол­ном согласии решили превратить ее в наследственную монархию. Поис­ки кандидата на трон натолкнулись сперва на трудности, соискателей пугало мятежное состояние страны. Выбор покровители остановили на принце Отгоне Виттсльсбахе, за которого хлопотал отец, баварский ко­роль Людвиг, убежденный филэллин. В конвенции от 6 мая 1832 г. упо­миналось о выработке в дальнейшем в Греции конституции. Ливсн и Матушевич уверяли царя, что не следует пугаться самого слова, оно употреблено для обозначения государственного устройства и ничего подрывного в себе не несет. С российской стороны были предприняты немалые усилия, чтобы католик Оттон перешел в православие, как рели­гию своих подданных. Угодным православию делом занималась не­обычная для подобной миссии троица: лютеранин Х.А. Ливен, католик А.Б. Матушевич и приверженец совсем редкого в России англиканства К.В. Нессельроде. Ничего у них не получилось.

Адрианопольский мир положил начало эпохе, которую называют бал­канским Возрождением: возрождалась, развивалась, укреплялась государ­ственность населявших регион христианских народов, убыстрилось эко­номическое развитие, происходил невиданный ранее подъем культуры во всех ее сферах - от школьного образования до высот науки и искусства. Все шло в борении с отсталостью, преодолении трудностей, со срывами и неудачами, но шло. И не так уж далек от истины был просветитель, писа­тель, драматург, литературный критик А. Руссо, заметивший, что его род­ная Молдавия проделала тогда за 15 лет больший путь, чем за предшест­вовавшие полтысячелетия

B.Н. Виноградов (ИСл РАН)

Из сборника статей «Война, открывшая эпоху в истории Балкан: К 180-летию Адрианопольского мира», 2009.

Примечания


[1] Мартенс Ф.Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранны­ми державами. Т.2.Ч.1.Спб (Мартене Ф.Ф.) С. 57,309.

[2] Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы министерства иностран­ных дел. Серия вторая. Т. XII. М.,1980 (ВПР). С. 189-190.

[3] Фадеев A.B. Россия и Восточный кризис 20-х годов XIX в. М., 1958. С. 125; 4. С. 56.

[4] ВПР. С. 229, 279, 313; Достян И.С. Россия и балканский вопрос. М.,1972. С. 204-205; Гуткина И.Г. Греческий вопрос и дипломатические отношения европейских держав в 1821- 1822 г.// Уч. зап. ЛГУ. Сер. истор. вып. 18. Т. 130. Л.,1951. С. 143.

[5] Гуткипа И.Г. Греческий вопрос и дипломатические отношения европейских держав в 1821-1822 г Л Уч. зап. ЛГУ. Сер. истор. вып. 18. Т. 130. Л.,1951. С. 123.

[6] Достян И.С. Россия и балканский вопрос. М.,1972. С. 232-233.

[7]  Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. Канцелярия. 1824. Д. 5933. Л. 319-320.

[8] Temperley Н. The Foreign Policy of Canning. L., 1925. P. 326.

[9]  Фадеев A.B. Россия и Восточный кризис 20-х годов XIX в. С. 64; AB ПРИ. Ф. Канцеля­рия. 1824. Д. 6941,6942.Д. 6941.Л. 251, Д. 6942.Л.57; ВПР. Т. XIII. М.,1982. С. 683.

[10] АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1824. Д. 6941, 6942. Д. 6941. Л.115-117; ШильдерН.К. Импе­ратор Николай I. Его жизнь и царствование. Т. 1. Спб., 1903. С. 44,49, 141-142.

[11]14. Д.6956. Л. 18-20, Д. 6939.Л.37-38

[12] Stapleton A.G. The Political Life of George Canning. L., 1831.P. 469 474.

[13]Мартенс Ф.Ф. Указ. соч. Т. П. СПб., 1895. С. 123

[14] ВПР. Т. XIV. М.,1985. С. 430.

[15]Мартенс Ф.Ф. Указ. соч. Т. 11. С. 341-343.

[16] Crawley C.W. John Capodistria’s Unpublished Letters. Thessaloniki, 1970. P.98.

[17] Temperley H. Op.cit. P. 398-404.

[18] Фадеев A.B. Россия и Восточный кризис 20-х годов XIX в. С. 238.

[19] Шеремет В.И. Турция и Адрианопольский мир 1829 г. М.,1975. С. 106-107.

[20] Подр. см.: Виноградов В.Н. Балканы — выход из тени Священного союза. // Геополи­тические факторы во внешней политике России. Вторая половина XVI - начало XX века. К столетию академика А.Л. Нарочницкого. М., 2007.

[21] АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1824. Д. 5933. 1828 Д. 6975. Л. 231-232, 291.

[22] Speech of Viscount G.J. Palmerston. L., 1829. P.43.

[23] АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1829. Д. 2701. Л.45-48.

[24] Мартенс Ф.Ф. Указ. соч. Т. 11. С, 401—409.

[25] Восточный вопрос во внешней политике России. М.,1978. С. 91.

[26] Шилъдер Н.К. Указ. соч.; Шеремет В.И. Указ. соч. С. 459; 20. С. 105-107.

[27] Советская историческая энциклопедия. Т. 12. М., 1969. С. 383.

[28] Фадеев A.B. Россия и Восточный кризис 20-х годов XIX в. С. 38.

[29] Подр. анализ договора см.: Достян И.С. Балканский вопрос...С. 326-330; см. также Татищев С. С. Внешняя политика императора Николая I. СПб., 1887. С. 202-203.

[30] АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1829. Д. 7003. Л. 97,71.

35 Дамянов С. Френската политика на Балканите 1829-1853. София, 1977. С. 29.

Читайте также: