ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:


Самое читаемое:



» » Возникновение цивилизаций: Проблема и неверные пути ее решения
Возникновение цивилизаций: Проблема и неверные пути ее решения
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 14-01-2017 18:49 |
  • Просмотров: 1373

Формулировка проблемы

Как только мы подходим к проблеме, почему и как возникли цивилизованные общества, то осознаем, что наш список из двад­цати одного общества данного вида распадается в связи с этим на две группы. Пятнадцать из наших обществ являются аффи­лированными по отношению к предшественникам того же вида. Из них несколько состоят в столь тесных сыновне-отеческих отношениях, что можно сомневаться в их отдельном бытии, в то время как те несколько, что находятся с противоположной стороны шкалы, связаны [со своими отеческими обществами] настолько свободно, что метафора, предполагаемая понятием аффилиации, как может показаться, уведет нас слишком дале­ко. Но не будем об этом говорить. Эти пятнадцать в большей или меньшей степени аффилированных обществ составляют группу, отличную от тех шести, которые, как мы можем видеть, возникли прямо из примитивной жизни. Возникновению имен­но этих шести мы и уделим сейчас свое внимание. Это египетс­кое, шумерское, минойское, древнекитайское, майянское и ан­дское общества.

В чем существенное различие между примитивными и выс­шими обществами? Оно состоит не в наличии или отсутствии институтов, ведь институты — это проводники безличных от­ношений между индивидами, существующие во всех обществах, ибо даже самые небольшие общества построены на основании более широком, чем узкий круг непосредственных личных свя­зей индивидов. Институты являются атрибутом рода «обществ» в целом и, следовательно, свойством, общим для обоих его ви­дов. В примитивных обществах есть свои институты: религия годового земледельческого цикла; тотемизм и экзогамия; табу, инициации и возрастные группы; разделение полов в опреде­ленные периоды жизни на отдельные общины — некоторые из этих институтов, несомненно, так же тщательно разработаны и, возможно, утонченны, как и институты, характерные для цивилизаций.

[С другой стороны], цивилизации отличаются от примитив­ных обществ не по наличию разделения труда, ибо мы можем видеть, по крайней мере, зачатки разделения труда и в жизни примитивных обществ. Короли, волшебники, кузнецы и менес­трели — все являются «специалистами», хотя тот факт, что Ге­фест, легендарный эллинский кузнец, был хром, а Гомер, ле­гендарный эллинский поэт, слеп, наводит на мысль, что в примитивных обществах специализация — явление ненормаль­ное и, вероятно, ограниченное теми, у кого недостает возмож­ности быть «разносторонними людьми», или «на все руки мас­терами».

Существенным различием между цивилизациями и прими­тивными обществами, как мы их знаем (весьма значительное, как окажется, предостережение), является направление, за­данное мимесисом, или подражанием. Мимесис — характер­ная черта всякой социальной жизни. Его действие можно на­блюдать и в примитивных обществах, и в цивилизациях, в каждом человеческом действии — начиная с подражания сти­лю кинозвезд их более скромными сестрами. Однако в двух ви­дах обществ мимесис действует в различных направлениях. В примитивных обществах, как мы их знаем, мимесис направлен на старшее поколение и на умерших предков, которые стоят — невидимо, но не бесчувственно — за спинами живых старей­шин, усиливая их престиж. В обществе, где мимесис обращен назад, на прошлое, правит обычай, и это общество остается ста­тичным. С другой стороны, в обществах, находящихся в про­цессе цивилизации, мимесис направлен на творческие личнос­ти, которые господствуют над последователями, поскольку являются первооткрывателями. В подобных обществах «крис­талл обычая», как назвал его Уолтер Беджгот1 в своей книге «Физика и политика», разбит и общество приходит в динами­ческое движение в сторону изменения и роста.

Но если мы спросим себя, является ли это различие между примитивными и высшими обществами постоянным и фунда­ментальным, то должны будем ответить отрицательно. Если нам известны примитивные общества лишь в статичном состоянии, то это только потому, что мы знаем их из непосредственного наблюдения на последних фазах их истории. Однако если не­посредственного наблюдения нам недостает, то ход наших рас­суждений подсказывает, что должны быть и более ранние фазы в истории примитивных обществ, на которых они развиваются динамичнее, чем развивалось любое известное «цивилизован­ное» общество. Мы сказали, что примитивные общества так же стары, как род человеческий, но правильнее было бы сказать, что они еще древнее. Некоего рода социальную и институцио­нальную жизнь можно обнаружить и среди высших млекопи­тающих, отличных от человека, и ясно, что человек никогда не стал бы человеком вне социальной среды. Эта мутация дочеловека в человека, совершавшаяся при обстоятельствах, о кото­рых нам ничего не сообщают письменные источники, под эги­дой примитивных обществ, была более глубоким изменением, более великим шагом в развитии, чем любой прогресс, которо­го достиг человек под эгидой цивилизации.

Примитивные общества, как мы их знаем из непосредствен­ного наблюдения, можно уподобить людям, лежащим в состоя­нии спячки на горном уступе между верхним и нижним обры­вами. Цивилизации можно уподобить попутчикам этих спящих, которые уже поднялись и начали карабкаться по скале вверх. Самих же себя мы можем сравнить с наблюдателями, поле зре­ния которых ограничено уступом и нижними склонами верхне­го обрыва и которые вышли на сцену в тот момент, когда различные члены группы оказались в своих соответствующих позициях и состояниях. На первый взгляд, мы можем склонить­ся к проведению абсолютного различия между двумя группа­ми, приветствуя альпинистов как атлетов и отмахиваясь от ле­жащих фигур как от паралитиков. Однако по размышлении мы обнаружим, что более благоразумным будет воздержаться от решения.

В конце концов, лежащие фигуры не могут быть паралити­ками на самом деле, поскольку они не могли родиться на усту­пе и никакая человеческая сила, кроме их собственной, не мог­ла поднять их на это место остановки над нижним обрывом. С другой стороны, их попутчики, которые карабкаются вверх, в данный момент только что оставили тот же самый уступ и на­чали карабкаться на верхний обрыв. А поскольку следующий обрыв находится вне поля зрения, мы не знаем, насколько вы­соким или насколько крутым может оказаться следующий склон. Мы лишь знаем, что невозможно остановиться и отдох­нуть до того, как будет достигнут следующий выступ, где бы он ни находился. Таким образом, даже если бы мы и смогли оце­нить силу, мастерство и мужество каждого альпиниста, то не смогли бы составить себе мнение, имеет ли кто-либо из них пер­спективу достичь верхнего уступа, являющегося целью их ны­нешних попыток. Однако мы можем быть уверены, что некото­рые из них уже никогда не достигнут его. И мы можем наблюдать, что на каждого напряженно карабкающегося теперь вверх приходится вдвое большее число упавших назад, на ус­туп, побежденными (наши угасшие цивилизации).

Нам не удалось обнаружить непосредственный объект на­шего исследования — постоянный и фундаментальный мо­мент различия между примитивными и цивилизованными об­ществами, но случайно мы пролили некоторый свет на конечную цель нашего нынешнего исследования: природу возникновения цивилизаций. Начав с мутации примитивных обществ в цивилизации, мы обнаружили, что она состоит в переходе от статического состояния к динамической деятель­ности. Мы обнаружим, что эта же формула остается в силе и относительно появления цивилизаций через отделение внутреннего пролетариата от правящего меньшинства пред­шествующих цивилизаций, утративших свою творческую силу. Подобное правящее меньшинство статично по опреде­лению, ибо сказать, что творческое меньшинство растущей цивилизации выродилось или атрофировалось в правящее меньшинство цивилизации распадающейся, означает ска­зать, что общество, о котором идет речь, из состояния дина­мической активности впало в состояние статики. По отно­шению к этому статическому состоянию отделение пролета­риата является динамической реакцией. В свете этого мы можем увидеть, что в процессе отделения пролетариата от правящего меньшинства новая цивилизация рождается че­рез переход общества от статического состояния к динами­ческой активности точно так же, как и в мутации, которая порождает цивилизацию из примитивного общества. Возник­новение всех цивилизаций — как родственного, так и не род­ственного класса — можно описать словами генерала Смэтса2: «Человечество снова встает на ноги».

Этот чередующийся ритм статики и динамики, движения, покоя и движения рассматривался многими наблюдателями в различные эпохи как нечто существенное для самой при­роды Вселенной. С присущей им богатой образностью муд­рецы древнекитайского общества описали эти чередования в понятиях Инь и Ян3 — статического Инь и динамического Ян. Ядро древнекитайского характера, символизируемого Инь, по-видимому, представляет собой темные, свернутые спиралью облака, которые затмевают Солнце, тогда как ядро характера, символизируемого Ян, по-видимому, представля­ет собой безоблачный солнечный диск, испускающий лучи. В китайской формуле Инь всегда упоминается первым, и в пределах нашего поля зрения мы можем видеть, что наше племя, достигнув «уступа» примитивной человеческой при­роды 300 тыс. лет назад, пролежало там, прежде чем войти в состояние Ян-активности цивилизации, 98 процентов этого периода. Теперь мы должны найти какой бы то ни было позитивный фактор, который своим импульсом привел чело­веческую жизнь в движение. И сначала исследуем два пути, которые приведут нас в тупик.

1.      Раса

Кажется очевидным, что позитивный фактор, который в те­чение последних 6000 лет вывел часть человечества из Инь-со­стояния примитивных обществ «на уступе» в Ян-состояние ци­вилизаций «на отвесной скале», следует искать или в некотором особом качестве человеческих существ, совершивших переход, или в некоторой особенности окружающей среды, в которой произошел данный переход, или же во взаимодействии двух этих [факторов]. Сначала мы предположим, что первый или второй из этих факторов, взятый сам по себе, даст нам то, что мы ищем. Можем ли мы приписать возникновение цивилиза­ций достоинствам какой-либо отдельной расы или рас?

Раса — это понятие, используемое для обозначения неко­торого отличительного, передаваемого по наследству качества отдельных групп человеческих существ. Предполагаемые атри­буты расы, которые нас здесь интересуют, — это отличитель­ные психические или духовные качества, предположительно являющиеся врожденными в определенных обществах. Одна­ко психология (и в частности — социальная психология) — наука, пребывающая еще во младенчестве, и все нынешние дис­куссии о расе, в которых раса выдвигается в качестве фактора, породившего цивилизацию, зависят от допущения, что суще­ствует взаимосвязь между ценными психическими качествами и определенным образом проявленными физическими характе­ристиками.

Физической характеристикой, чаще всего подчеркиваемой западными сторонниками расовых теорий, является цвет кожи. Конечно же, вполне возможно, что духовное и умственное пре­восходство как-то связано и, следовательно, положительным образом соотносится с относительным отсутствием пигмента­ции кожи, хотя с биологической точки зрения кажется неверо­ятным. Тем не менее, наиболее популярной из расовых теорий цивилизаций является та, что водружает на пьедестал ксанто- хроидную, глаукопическую, долихокефальную разновидность homo leucodermaticus[1], называемую некоторыми «нордическим человеком», а Ницше — «белокурой бестией». Несмотря на сомнительность рекомендаций этого идола тевтонского рынка, данная теория заслуживает особого внимания.

Нордический человек впервые был поставлен на пьедестал французским аристократом графом де Гобино4 в начале XIX столетия, и это обоготворение «белокурой бестии» было эпи­зодом в спорах, вызванных Французской революцией. Когда французских дворян лишали поместий, изгоняли и гильотини­ровали, педанты от революционной партии, всегда не доволь­ные, пока им не удавалось выразить современные им события в «классической» манере, заявили, что галлы после четырнадца­ти веков зависимости ныне изгоняют своих франкских завое­вателей во внешнюю тьму по ту сторону Рейна, откуда они при­шли во время Völkerwanderung [переселения народов], и забирают обратно во владение галльскую землю, которая, не­смотря на длительную варварскую узурпацию, никогда не пе­реставала быть их собственной.

На эту нелепость Гобино отвечал еще более впечатляющей собственной нелепостью. «Я принимаю вашу идентифика­цию, — отвечал он. — Давайте условимся, что простой фран­цузский народ происходит от галлов, а аристократия — от фран­ков, что обе расы имеют чистую кровь и что существует определенная и постоянная взаимосвязь между их физически­ми и психическими характеристиками. Вы в самом деле вооб­ражаете, что галлы поддерживают цивилизацию, а франки — варварство? Откуда же пришла та цивилизация, которой дос­тигли галлы? Из Рима. А что сделало Рим великим? Да, конеч­но же, первобытное вливание нордической крови, которая те­чет в моих франкских венах. Первые римляне — так же, как и первые греки, гомеровские ахейцы, — были светловолосыми завоевателями, спустившимися с бодрящего севера и устано­вившими свое владычество над более слабыми местными жи­телями расслабленного Средиземноморья. Однако в конце кон­цов их кровь была разбавлена, и раса ослабла. Их власть кончилась, и слава закатилась. Пришло время для другого спа­сательного отряда светловолосых завоевателей спуститься с севера и заставить пульс цивилизации снова забиться, и среди них были франки».

Такова забавная оценка Гобино ряда тех фактов, которые мы уже трактовали в совершенно иной манере в наших беглых очер­ках происхождения сначала эллинской, а затем западной циви­лизации. Его политическая jeu d’esprit[2] приобрела правдоподо­бие благодаря современному открытию, которым Гобино поспешил воспользоваться. Было обнаружено, что почти все живые языки Европы, равно как греческий и латынь, и все жи­вые языки Персии и Северной Индии, равно как классический иранский и санскрит, относятся друг к другу как члены одной обширной языковой семьи. Был сделан правильный вывод о том, что должен был существовать первоначальный, первобытный «арийский», или «индоевропейский», язык, от которого ведут свое происхождение все известные члены этой семьи. Был сделан ложный вывод о том, что народы, среди которых были распрост­ранены эти родственные языки, состоят друг с другом в физи­ческом родстве в той же степени, что и языки, и происходят от первобытной «арийской», или «индоевропейской», расы, распро­странившейся в результате завоеваний на восток и запад, север и юг со своей первоначальной родины, расы, которая породила религиозный гений Заратуштры и Будды, художественный гений Греции, политический гений Рима и — подходящая кульмина­ция! — наши собственные благородные персоны. Да, эта раса была ответственна практически за все достижения человечес­кой цивилизации!

Зайца, которого поднял живой француз, погнали неповорот­ливые немецкие филологи, исправившие слово «индоевропей­ский» на «индогерманский» и расположившие первоначальную родину этой воображаемой расы во владениях прусского коро­ля. Незадолго до вспышки войны 1914-1918 гг. Хьюстон Стю­арт Чемберлен5, англичанин, влюбленный в Германию, напи­сал книгу под названием «Основы девятнадцатого века», в которой к списку индогерманцев прибавил Данте и Иисуса Христа.

Американцы также использовали «нордического человека» по-своему. Встревоженные несметной иммиграцией южных европейцев в четверть столетия, предшествовавшую 1914 г., такие писатели, как Мэдисон Грант и Лотроп Стоддард6 требо­вали ограничения иммиграции как единственного способа со­хранить не американские социальные нормы, но чистоту аме­риканской ветви нордической расы.

Доктрина «британских израильтян» — теория того же рода, использующая иную терминологию и подпирающая мнимую историю оригинальной теологией.

Любопытно заметить, что если пропагандисты расизма из нашей цивилизации настаивают на светлой коже как на при­знаке духовного превосходства, возвышая европейцев над дру­гими расами, а представителей нордической расы — над други­ми европейцами, то японцы пользуются иным физическим критерием. Случилось так, что тела японцев удивительно без­волосы, а их соседями на северном острове оказались предста­вители примитивной общины совершенно иного физического типа, не столь далекого от среднего европейца, которых назы­вают «волосатыми айнами»7. Отсюда вполне естественно, что у японцев отсутствие волос ассоциируется с духовным превос­ходством, и хотя их претензия, может быть, столь же безосно­вательна, как и наши доводы в пользу превосходства светлой кожи, однако на поверхностный взгляд оно кажется более прав­доподобным, поскольку чем менее человек волосат, тем, несом­ненно, дальше он удален от своего родственника — обезьяны.

Этнологи, классифицируя белых людей в соответствии с их физическими типами, длинной или круглой головой, светлой или смуглой кожей и со всем прочим, выделили три главные белые «расы», которые называют нордической, альпийской и средиземноморской. Для того чтобы оценить эти расы, подсчи­таем то количество цивилизаций, в которые каждая из них вне­сла свой позитивный вклад. Нордическая раса внесла вклад в четыре, может быть, в пять цивилизаций: индскую, эллинскую, западную, русскую православно-христианскую и, возможно, в хеттскую. Альпийская раса — в семь, а возможно, и в девять: шумерскую, хеттскую, эллинскую, западную, русскую боковую ветвь и в основной ствол православно-христианской, иранскую и, может быть, в египетскую и минойскую. Средиземноморс­кая раса внесла вклад в десять: египетскую, шумерскую, ми­нойскую, сирийскую, эллинскую, западную, в основной ствол православно-христианской, иранскую, арабскую и вавилонс­кую. Из других частей рода человеческого коричневая раса (име­ются в виду дравидские народы Индии и малайцы Индонезии) внесла вклад в две цивилизации: индскую и индусскую. Жел­тая раса внесла вклад в три: древнекитайскую и в обе дальнево­сточные, а именно, в основной ствол в Китае и в японскую бо­ковую ветвь. Красная раса Америки, конечно же, единственная, внесла вклад в четыре американские цивилизации. Одни чер­ные расы не внесли позитивного вклада в какую-либо цивили­зацию — пока еще. Белые расы удерживают первенство, но следует помнить, что есть множество белых народов, которые так же, как и черные, не внесли никакого вклада ни в одну из цивилизаций. Если из данной классификации и выясняется что- либо позитивное, так это то, что половина наших цивилизаций основана на вкладе более чем одной расы. Западная и эллинс­кая цивилизации имеют по три вкладчика каждая, и если жел­тую, коричневую и красную расы разложить на «субрасы», по­добно нордической, альпийской и средиземноморской ветвям белой расы, то, вероятно, мы сможем представить множество вкладчиков во все наши цивилизации. Какой ценностью могут обладать подобные подразделения и представляют ли они во все времена обособленные в историческом и социальном отно­шении народы — другое дело. В целом предмет чрезвычайно темен.

Но сказанного достаточно, чтобы объяснить, почему мы от­клоняем данную теорию, согласно которой высшая раса яви­лась причиной и виновницей перехода от Инь к Ян, от статики к динамике во всех частях света приблизительно на протяже­нии последних 6000 лет.

2.      Окружающая среда

Современные западные умы склонны подчеркивать (и даже чрезмерно) значение расового фактора в истории вследствие ми­ровой экспансии западного общества на протяжении последних четырех веков. Эта экспансия установила связь (и часто связь да­леко не дружественную) между народами Запада и народами, от­личавшимися от них не только в культурном, но и в физическом отношении. Идея же о высших и низших биологических типах явилась как раз тем результатом, который следовало ожидать от подобных связей, особенно в XIX столетии, когда западные умы стали биологически сознательными благодаря произведениям Чарльза Дарвина и других естествоиспытателей.

Древние греки также расширяли мир вокруг себя путем торговли и колонизации, однако их мир был гораздо меньше. Он вмещал в себя огромное множество культур, но не физи­ческих типов. По своему образу жизни египтянин и скиф были весьма далеки друг от друга и от наблюдавшего за ними грека (например, Геродота), однако физически они не отличались от него так разительно, как негр из Западной Африки или краснокожий из Америки отличались от европейца. Отсюда было вполне естественно, что греки для объяснения тех куль­турных различий, которые они наблюдали вокруг себя, долж­ны были найти некий фактор, отличный от биологического наследования физических характеристик, то есть от расы. Они нашли объяснение в различиях географической среды, почвы и климата[3].

Существует трактат, озаглавленный «О воздухах, водах и местностях», датируемый V в. до н. э. и сохранившийся среди собрания произведений гиппократовской школы медицины, который иллюстрирует греческие воззрения на этот предмет. Здесь мы, например, читаем, что «есть некоторые натуры, по­хожие на места гористые, лесистые и водянистые, а другие — на места голые и безводные; некоторые носят натуру лугов и озер, а некоторые подходят к природе равнины и мест обнажен­ных и сухих... Те, которые населяют страну горную, неровную, высокую и снабженную водой, где времена года весьма разли­чаются и формы людей, естественно, становятся большими от природы, бывают рождены как для труда, так и для храброс­ти... Те же, которые населяют долины, обильные травою и удуш­ливые, и которые обвеваются более ветрами теплыми, чем хо­лодными, и употребляют теплые воды, эти не могут быть, конечно, высокими и пропорционально сложенными; они от природы протягиваются в ширину, отличаются телом мясистым и черными волосами, цветом более черным, чем белым, и менее слизисты, чем желчны. Но храбрость и выносливость в трудах не одинаково даны их душе от природы; это довершает вмеша­тельство закона... Те, которые населяют страну высокую, ров­ную, обвеваемую ветрами и обильную водами, те отличаются огромным внешним видом тела, похожи между собою, с духом немужественным и кротким... (Итак, вот важнейшие причины природных изменений, а кроме них, также сама страна, в кото­рой кто-либо воспитывается, и воды], ибо ты найдешь, что боль­шей частью формы людей и нравы отражают природу страны»[4].

Но любимой эллинской иллюстрацией «теории среды» слу­жил контраст между воздействием жизни в нижней долине Нила на телосложение, характер и институты египтян и воз­действием жизни в Евразийской степи на телосложение, харак­тер и институты скифов.

Как расовая теория, так и теория среды стараются объяс­нить наблюдающееся разнообразие в психическом (интеллек­туальном и духовном) поведении и действиях различных групп человечества, полагая, что это психическое разнообразие тес­но и постоянно связано (отношением действия к причине) с некими элементами наблюдающегося разнообразия из не пси­хической сферы природы. Расовая теория причину различия находит в разнообразии физических данных людей, теория сре­ды — в разных климатических и географических условиях, в которых живут различные общества. Суть обеих теорий — в связи между двумя наборами переменных: в одном случае — между характером и телосложением, в другом — между харак­тером и окружающей средой, и эта связь должна оказаться проч­ной и постоянной, чтобы теории, основанные на ней, могли счи­таться доказанными. Мы уже видели, что расовая теория при подобном испытании потерпела неудачу. Теперь мы увидим, что теории среды, хотя и менее нелепой, придется не лучше. Мы должны проверить эллинскую теорию на двух примерах — Ев­разийской степи и долине Нила. Нам надо найти две области на поверхности Земли, в географическом и климатическом от­ношении подобные двум этим регионам. Если все они смогут продемонстрировать, что их население похоже по своему ха­рактеру и институтам в одном случае на скифов, а в другом — на египтян, то теория среды будет доказана. Если нет, то она будет опровергнута.

Давайте рассмотрим сначала Евразийскую степь, эту огром­ную зону, лишь юго-западный угол которой был известен гре­кам. Мы можем сопоставить с ней Афразийскую степь, прости­рающуюся от Аравии через всю Северную Африку. Соответст­вует ли этому подобию между Евразийской и Афразийской сте­пями какое-либо подобие между человеческими обществами, возникшими в двух этих зонах? Ответ утвердительный. Обе зоны породили кочевнический тип общества, кочевой образ жизни, демонстрирующий как раз те самые черты сходства и различия — например, в одомашненных животных, — которые мы ожидали бы найти ввиду сходства и различия между двумя зонами. Но при дальнейшей проверке это соответствие прекра­щается, поскольку мы обнаруживаем, что другие части света, где существуют условия для возникновения кочевнического общества — североамериканские прерии, венесуэльские лья­носы, аргентинская пампа и австралийские пастбища, — не породили собственных кочевнических обществ. Их потенциаль­ные· возможности не подвергаются сомнению, ибо они были осуществлены благодаря предприимчивости западного обще­ства в Новое время. Прокладывавшие пути западные скотово­ды — североамериканские ковбои, южноамериканские гаучо и австралийские пастухи, завоевавшие и удерживавшие эти не­занятые области на протяжении нескольких поколений, опере­жая появление плуга и фабрики, завладели воображением че­ловечества так же победоносно, как скифы, татары и арабы. Потенциальные возможности американских и австралийских степей стали бы действительно мощными, если бы первопро­ходцы общества, не имевшего кочевнических традиций и жив­шего сельским хозяйством и промышленностью со времени сво­его возникновения, хотя бы на одно поколение смогли превратиться в кочевников. Замечательнее всего, что народы, которых здесь встретили первые западные исследователи, их окружение никогда не побуждало к кочевому образу жизни. Они не нашли лучшего применения этим райским садам кочев­ников, как использовать их под охотничьи угодья.

Если мы подвергнем эту теорию дальнейшей проверке, ис­следовав зоны, сходные с долиной Нила, наш опыт окажется аналогичным.

Нижняя долина Нила является, так сказать, «курьезом» в пейзаже Афразийской степи. В Египте такой же сухой климат, как и в окружающей его огромной зоне, но у него есть исклю­чительно ценное качество — неисчерпаемые запасы воды и ила, обеспечиваемые великой рекой, берущей начало далеко за пре­делами степи в зоне, обильной дождями. Творцы египетской цивилизации использовали это преимущество для создания общества, резко контрастирующего с кочевым образом жизни по обе стороны от него. Но является ли в таком случае особое окружение, сложившееся в Египте благодаря Нилу, позитив­ным фактором, которому египетская цивилизация обязана сво­им происхождением? Для доказательства этого тезиса мы дол­жны продемонстрировать, что во всякой другой отдельно взятой зоне, где существует окружающая среда нильского типа, неза­висимо возникнет подобная же цивилизация.

Данная теория выдерживает испытание в соседней зоне, где требуемые условия выполняются, а именно в нижней до­лине Евфрата и Тигра. Здесь мы находим и аналогичные при­родные условия, и аналогичное общество — шумерское. Но теория терпит неудачу в гораздо менее протяженной, но бо­лее схожей долине Иордана, где никогда не было цивилиза­ции8. Возможно, она не выдерживает испытания и в долине Инда — в том случае, если мы правы, высказывая догадку, что индская культура была занесена туда в готовом виде шумерс­кими колонистами. Нижнюю долину Ганга можно исключить из проверки как чрезмерно влажную и тропическую, а ниж­ние долины Янцзы и Миссисипи — как чрезмерно влажные и умеренные. Однако даже самый придирчивый критик не мо­жет отрицать, что условия, которые предлагает окружающая среда в Египте и Месопотамии, предлагают и долины рек Рио- Гранде и Колорадо в Соединенных Штатах. Под руками совре­менного европейского поселенца, снабженного средствами, которые он принес с собой с той стороны Атлантики, эти аме­риканские реки совершили чудеса, какие Нил и Евфрат совер­шали благодаря египетским и шумерским инженерам. Но это­му волшебству Колорадо и Рио-Гранде никогда не научили народ, несведущий в том, чему уже давно научились в других частях земного шара.

Этих примеров будет достаточно, чтобы показать, что фак­тор окружающей среды не может быть позитивным, являющим­ся причиной существования «речных» цивилизаций. Мы убе­димся в этом выводе, если взглянем на несколько иное окружение, породившее цивилизации в той, а не в другой зоне.

Андская цивилизация возникла на высоком плоскогорье, и ее достижения резко контрастировали с той первобытной ди­костью, что скрывалась ниже в амазонских лесах. Не явилось ли, в таком случае, плоскогорье причиной того, что андское общество обогнало своих первобытных соседей? Прежде чем согласиться с этой идеей, мы должны взглянуть на ту же са­мую экваториальную широту в Африке, где Восточно-Африкан­ские горы возвышаются над лесами бассейна реки Конго. Мы обнаружим, что для создания «цивилизованного» общества плоскогорье в Африке было продуктивно не в большей степе­ни, чем тропические леса великой речной долины.

Подобным же образом мы замечаем, что минойская цивили­зация возникла среди группы островов, расположенных во внут­реннем море с благословенным средиземноморским климатом, но схожее окружение не вызвало возникновения другой циви­лизации архипелагового типа вокруг Японского моря. Япония никогда не давала рождение самостоятельной цивилизации, но была занята боковой ветвью континентальной цивилизации, возникшей во внутренних районах Китая.

Древнекитайскую цивилизацию порой представляют порож­дением Хуанхэ, поскольку ей случилось возникнуть в долине Хуанхэ, но долина Дуная, имеющая во многом сходный харак­тер по климату и почве, равнинам и горам, подобной цивилиза­ции не породила.

Цивилизация майя возникла в зоне тропических ливней, среди тропической растительности Гватемалы и Британского Гондураса, но подобная цивилизация никогда не возникала из первобытной дикости в похожих условиях на Амазонке и Кон­го. Правда, бассейны двух этих рек располагаются на эквато­ре, тогда как родина майя на пятнадцать градусов севернее. Если мы проследуем вдоль пятнадцатого градуса широты на другую сторону света, то натолкнемся на потрясающие руины Ангкор- Вата9 в зоне тропических ливней и растительности Камбоджи. Разве не сравнимы они с разрушенными майянскими городами Копаном и Ишкуном? Но археологические данные показыва­ют, что цивилизация, представленная Ангкор-Ватом, была не туземной камбоджийской, но ответвлением индусской цивили­зации, возникшей в Индии.

Мы могли бы заниматься этим предметом и далее, но ска­занного, по-моему, достаточно, чтобы убедить читателя в том, что ни раса, ни окружающая среда, взятые сами по себе, не могут быть тем позитивным фактором, который на протяжении последних 6000 лет вытолкнул человечество из состояния ста­тичного спокойствия на уровень примитивного общества и по­мог отправиться на опасные поиски цивилизации. В любом слу­чае, ни раса, ни окружающая среда, как они рассматривались до сих пор, не дали (а видимо, и не могут дать) какой-либо ключ для объяснения того, почему же этот великий переход в чело­веческой истории произошел не только в особых местах, но и в особое время.

Арнольд Тойнби

Из книги «Исследование истории. Том 1»



[1] «Нельзя ли услышать это на другом языке?» — спрашивает Горацио. Можно: «желтоволосая, сероглазая, длинноголовая раз­новидность белокожего человека» (Прим. Д. Ч. Сомервелла).

[2] Игра ума (фр.).

[3] Г-н Бернард Шоу находится здесь на стороне греков. Читатели предисловия к «Другому острову Джона Буля» вспомнят, что он с пре­зрением отклоняет концепцию «кельтской расы» и приписывает все различия между англичанами и ирландцами различию в климате их островов (Прим. А. Дж. Тойнби).

[4] О воздухах, водах и местностях, 13, 24//Гиппократ. Клятва. Закон о враче. Наставления/Пер. с греч. В. И. Руднева. Минск, 1998. С. 216,228-229.

Читайте также: