ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Единица исторического исследования
Единица исторического исследования
  • Автор: Prokhorova |
  • Дата: 13-06-2014 17:20 |
  • Просмотров: 1127

Историки, как правило, склонны иллюстрировать, а не ис­правлять представления об обществах, внутри которых они живут и работают, и развитие в последние несколько столетий (а в особенности в последних нескольких поколениях) претен­дующего на самодостаточность национального государства за­ставило историков выбирать именно нации в качестве обычных полей исторического исследования. Но ни одна нация или же национальное государство Европы не может продемонстриро­вать историю, которую можно было бы объяснить из нее са­мой. Если бы какое-либо государство и могло это сделать, то это была бы Великобритания. В самом деле, если окажется, что Великобритания (или в более ранние периоды — Англия) не составляет сама по себе умопостигаемого поля исторического исследования, то мы можем с полной уверенностью сделать вывод, что ни одно другое современное национальное государ­ство Европы не пройдет испытание.

Является ли английская история понятной, если рассмат­ривать ее саму по себе? Можем ли мы абстрагировать внутрен­нюю историю Англии от ее внешних отношений? Если можем, то не обнаружим ли мы, что эти остаточные внешние отноше­ния имеют второстепенное значение? И анализируя их, в свою очередь, не обнаружим ли мы, что иностранные влияния на

Англию незначительны по сравнению с английскими влияния­ми на другие части света? Если на все эти вопросы будут полу­чены утвердительные ответы, то у нас могут быть все основа­ния сделать вывод, что хотя и невозможно понять другие истории независимо от Англии, но возможно в большей или меньшей степени понять английскую историю независимо от других частей света. Лучший способ приблизиться к решению данных вопросов — это обратить нашу мысль назад по ходу ан­глийской истории и вспомнить основные ее главы. Перечислив их в обратном порядке, мы можем получить следующие:

а)  утверждение индустриальной системы экономики (с пос­ледней четверти XVIII столетия)1;

б)  установление ответственного парламентского правления (с последней четверти XVII столетия)2;

в)  заокеанская экспансия (начавшаяся в третьей четверти XVI столетия с пиратства и постепенного развития внешней торговли по всему миру, приобретения тропических колоний и основания новых англоязычных обществ в заморских странах с умеренным климатом)3;

г)  Реформация (со второй четверти XVI столетия)4;

д)  Ренессанс, включая политические и экономические ас­пекты этого движения наравне с художественными и интеллек­туальными (с последней четверти XV столетия)5;

е)  установление феодальной системы (с XI столетия)6;

ж) обращение англичан из так называемой религии герои­ческого века в западное христианство (с последних лет VI в.)/.

Этот беглый взгляд в прошлое из сегодняшнего дня по ходу английской истории показывает, что чем глубже мы смотрим назад, тем менее очевидна самодостаточность или изоляция. Принятие христианства, ставшее в действительности началом всех событий английской истории, — прямой антитезис этого утверждения; оно явилось актом, который соединил полдюжи­ны обособленных варварских общин во имя общего блага на­рождающегося западного общества. Что касается феодальной системы, то Виноградов8 блестяще доказал, что семена ее пус­тили ростки на английской почве еще до нормандского завое­вания. Однако даже если это и так, данный рост был стимули­рован внешним фактором — датскими вторжениями; эти втор­жения были частью скандинавского Völkerwanderung[1]9, одно­временно стимулировавшего подобный рост и во Франции; нормандское же завоевание, несомненно, довело урожай до бы­строго созревания. Что касается Ренессанса, то считается об­щепринятым, что как в культурном, так и в политическом ас­пекте он получил жизненное дыхание из Северной Италии. Если бы в Северной Италии гуманизм, абсолютизм и политическое равновесие не культивировались в миниатюре, подобно расса­де в защищенном парнике, в течение двух столетий, выпавших приблизительно на период между 1275 и 1475 гг., то их никог­да нельзя было бы высадить севернее Альп и после 1475 г. Ре­формация тоже не была специфически английским феноме­ном10. Она представляет собой общее для Севера Западной Европы движение за освобождение от влияния Юга, где Запад­ное Средиземноморье сосредоточило взгляд на умерших и ушед­ших мирах11. Англия не брала на себя инициативу ни в деле Реформации, ни в соревновании европейских наций атланти­ческого побережья за обладание новыми заморскими страна­ми. Сравнительно поздно приняв участие в соревновании, она завоевала свой приз в ряде битв с теми силами, которые при­шли на поле до нее.

Остается рассмотреть две последние главы: возникновение системы парламентской и системы индустриальной — инсти­тутов, обычно рассматриваемых в качестве развившихся исклю­чительно на английской почве и впоследствии распространив­шихся из Англии на другие части света. Но среди авторитетных лиц не существует всецелой поддержки этой точки зрения. Ка­сательно парламентской системы лорд Актон12 говорит: «Все­общая история естественным образом зависит от действия тех сил, которые не являются национальными, но происходят от более общих причин. Возвышение в новое время королевской власти во Франции является частью подобного же движения в Англии. Бурбоны и Стюарты13 подчинялись одному и тому же закону, хотя и с разными результатами». Другими словами, парламентская система, территориально появившаяся в Анг­лии, была порождением силы, характерной не только там, а дей­ствовавшей одновременно и в Англии, и во Франции.

По поводу же происхождения и промышленной революции в Англии нельзя процитировать мнения более авторитетного, чем мнение мистера и миссис Хаммонд. В предисловии к сво­ей книге «Происхождение современной промышленности» они высказывают точку зрения, согласно которой фактором, луч­ше всего объясняющим возникновение промышленной рево­люции именно в Англии, а не в какой-либо другой стране, яв­ляется общее положение Англии в XVIII столетии. Это и ее географическое положение относительно Атлантического оке­ана, и положение относительно политического равновесия сил в Европе. Тем самым оказывается, что британская нацио­нальная история никогда не была и, почти с уверенностью можно сказать, никогда уже не будет изолированным «умопо­стигаемым полем исторического исследования». Если это справедливо относительно Великобритании, то, несомненно, а fortiori[2] это должно быть справедливо относительно любо­го другого национального государства.

Наш краткий обзор английской истории, хотя его результа­ты и были отрицательными, дал нам ключ к разгадке. Те главы, что уловил наш взгляд при беглом осмотре английской исто­рии, были реальными главами в том или ином повествовании. Однако данное повествование оказалось историей некоего об­щества, в котором Великобритания была лишь частью, а дан­ный опыт — опытом, в котором, кроме Великобритании, при­няли участие и другие нации. В действительности «умопостига­емым полем исследования» оказывается общество, состоящее из множества таких общностей, как Великобритания, — не только самой Великобритании, но также и Франции, Испании, Нидерландов, Скандинавских стран и так далее. Процитирован­ный отрывок из Актона как раз и показывает отношение между этими частями и тем целым.

Действующие силы не являются по своему происхождению национальными, но происходят из более общих причин, влия­ющих на каждую из частей, и их частичное влияние останется непонятным до тех пор, пока всесторонний взгляд не рассмот­рит их влияние на общество в целом. На различные части одна и та же общая причина воздействует по-разному, поскольку каждая из них по-разному противодействует и содействует тем силам, которые приводит в движение эта же самая причина. Мы можем сказать, что общество в процессе своей жизни стал­кивается с непрерывным рядом проблем, которые каждому его члену приходится решать наилучшим образом. Любая из этих проблем представляет собой вызов — суровое испытание, и, проходя через ряд подобных суровых испытаний, члены обще­ства постепенно дифференцируются. Невозможно полностью оценить значение поведения любого отдельного члена в част­ном испытании, не принимая в расчет сходное или несходное поведение его товарищей и не рассматривая последующих ис­пытаний в качестве серии событий в жизни всего общества.

Этот метод интерпретации исторических фактов, может быть, станет яснее на конкретном примере, который можно за­имствовать из истории городов-государств Древней Греции че­тырех столетий, пришедшихся на 725-325 гг. до н. э.

Вскоре после начала данного периода общество, членами которого были все эти многочисленные государства, столкну­лось с проблемой нехватки средств существования для населе­ния — средств, которых эллинским народам того времени, по- видимому, почти полностью хватало благодаря выращиванию на своих землях различной сельскохозяйственной продукции, предназначенной для внутреннего потребления. Когда насту­пил кризис, различные государства справлялись с ним по-раз­ному.

Некоторые, подобно Коринфу и Халкиде, избавлялись от лишнего населения, захватывая и колонизируя пригодные для сельского хозяйства земли за морем — в Сицилии, Южной Италии, Фракии и других местах14. Греческие колонии, осно­ванные таким образом, просто расширяли географическую сфе­ру эллинского общества, не меняя его характера. С другой стороны, некоторые государства нашли решения, повлекшие за со­бой изменение их образа жизни.

Например, Спарта удовлетворяла земельный голод своих граждан, нападая на своих ближайших греческих соседей и за­воевывая их. Результатом явилось то, что Спарта приобретала дополнительные земли лишь ценой упорных и частых войн с соседними народами своего же «калибра». Чтобы соответство­вать этому положению, спартанские государственные деятели вынуждены были военизировать спартанскую жизнь снизу до­верху, что они и сделали благодаря укреплению и приспособ­лению некоторых примитивных социальных институтов, общих для множества.греческих общин, в тот момент, когда эти ин­ституты — как в Спарте, так и в других местах — были близки к исчезновению.

Афины отреагировали на проблему перенаселения иным об­разом. Они приспособили свою сельскохозяйственную продук­цию для экспорта, начали также производить изделия на экс­порт и затем развивать свои политические институты таким образом, чтобы предоставить законную долю политической вла­сти новым классам, вызванным к жизни этими экономически­ми новшествами. Другими словами, афинские государственные деятели предотвратили социальную революцию, постепенно помогая революции экономической и политической; и открыв это решение общей проблемы, затронувшей и их, они случайно обнаружили новый путь к успеху для всего эллинского обще­ства. Это и имел в виду Перикл15, когда во время финансовых неудач своего города заявил, что Афины были «школой Эл­лады».

Под этим углом зрения, приняв за поле исследования не Афины или Спарту, Коринф или Халкиду, но эллинское обще­ство в целом, мы сумеем понять как значение истории отдель­ных общин в период с 725 по 325 г. до н. э., так и значение пере­хода отданного периода к следующему за ним. На поставленные вопросы не может быть найдено ясного ответа до тех пор, пока мы будем искать умопостигаемое поле исследования в халкид- ской, коринфской, спартанской или афинской историях, рас­сматривая их сами по себе. С этой точки зрения возможно лишь сделать наблюдение, что халкидская и коринфская истории были в некотором смысле обычными, в то время как спартанс­кая и афинская отклонились от нормы в различных направле­ниях. Раньше невозможно было объяснить, каким образом это отклонение произошло, и историки сводили все объяснения к тому, что спартанцы и афиняне отделились от других греков якобы благодаря тому, что обладали особыми врожденными качествами уже на заре эллинской истории. Подобное объяс­нение развития Спарты и Афин было равносильно тому утвер­ждению, что у них вообще не было никакого развития и что два этих греческих народа были столь же своеобразны в начале своей истории, как и в ее конце. Однако эта гипотеза противо­речит установленным фактам. Например, в отношении Спарты раскопки, проведенные Британской археологической школой в Афинах, предоставили поразительные доказательства того, что вплоть до середины VI в. до н. э. спартанская жизнь не силь­но отличалась от жизни других греческих обществ. Характер­ные особенности Афин, переданные ими всему эллинскому миру в так называемый эллинистический период16, — в проти­воположность Спарте, чей особый путь оказался тупиковым, — также были особенностями благоприобретенными, происхож­дение которых можно понять лишь с точки зрения общего. По­добным же образом обстоят дела и с процессом дифференциа­ции между Венецией, Миланом, Генуей и другими городами Северной Италии в так называемые средние века и с процессом дифференциации между Францией, Испанией, Нидерландами, Великобританией и другими национальными государствами За­пада в более близкое нам время. Чтобы понять части, мы долж­ны сначала сосредоточить наше внимание на целом, поскольку это целое есть поле исследования, умопостигаемое само по себе.

Но что представляет собой это «целое», образующее умопо­стигаемое поле исследования, и как мы определим его простран­ственные и временные границы? Давайте снова обратимся к нашему краткому изложению основных глав английской исто­рии и посмотрим, какое более обширное целое составляет то умопостигаемое поле, частью которого является английская история.

Если мы начнем с последней нашей главы — утверждения индустриальной системы, то обнаружим, что географическая протяженность умопостигаемого поля исследования, в которое она входит, — весь мир. Чтобы объяснить промышленную ре­волюцию в Англии, мы должны принять в расчет экономичес­кие условия не только в Западной Европе, но и в тропической Африке, Америке, России, Индии и на Дальнем Востоке. Одна­ко, когда мы обратимся к парламентской системе и перейдем, так сказать, из экономического плана в политический, наш го­ризонт сузится. «Закон», которому (по выражению лорда Ак­тона) «подчинялись Бурбоны и Стюарты» во Франции и в Анг­лии, не действовал по отношению к Романовым в России, Османам в Турции, Тимуридам в Индостане, маньчжурской династии в Китае или династии Токугава в Японии17. Полити­ческую историю всех этих стран нельзя объяснить в подобных терминах. Здесь мы подходим к границе. Действие «закона», которому «подчинялись Бурбоны и Стюарты», простиралось на другие страны Западной Европы и на новые общности, осно­ванные за морем западноевропейскими колонистами, но не да­лее западных границ России и Турции. Страны восточнее этих границ подчинялись в то время иным политическим законам, имевшим иные последствия.

Если мы обратимся к более ранним в нашем списке главам английской истории, то обнаружим, что заокеанская экспан­сия ограничивалась не просто Западной Европой, но почти все­цело теми странами, побережья которых омывались Атланти­ческим океаном. При изучении истории Реформации и Ренессанса мы можем, ничего не теряя, игнорировать религи­озное и культурное развитие России и Турции. Феодальная си­стема Западной Европы не была связана причинной зависимо­стью с теми феодальными феноменами, которые можно найти в современных ей византийской и исламской общинах.

Наконец, обращение в западное христианство сделало ан­гличан членами одного общества, которое исключало возмож­ность быть членом других. Вплоть до собора в Уитби в 664 г. англичане могли обратиться в «дальнезападное христианство» «кельтской окраины». Если бы миссия Августина в конечном итоге закончилась неудачей, то англичане могли бы присое­диниться к валлийцам и ирландцам, основав новую христиан­скую церковь вне общности с Римом18 — такой же настоящий alter orbis[3], как и несторианский мир на восточной окраине христианского мира. Позднее, когда арабские мусульмане появились на Атлантическом побережье19, эти дальнезапад­ные христиане Британских островов вообще могли утратить всякое общение со своими единоверцами на Европейском кон­тиненте, как это произошло с христианами Абиссинии или Центральной Азии. Предположительно, они могли бы обра­титься и в ислам, как сделали многие монофизиты и нестори- ане20, когда Средний Восток оказался под властью арабов. Эти предполагаемые альтернативы можно отклонить как фантас­тические, но подобные предположения служат нам напоми­нанием о том, что принятие христианства в 597 г. соединило нас с западно-христианским миром, однако не со всем челове­чеством, одновременно проведя жесткую разделительную ли­нию между нами как западными христианами и сторонника­ми других религиозных общин.

Этот повторный обзор глав английской истории дал нам воз­можность определить в различные периоды пространственные границы того общества, которое включает в себя Великобрита­нию и является относительно нее «умопостигаемым полем ис­торического исследования». Эти границы мы должны будем раз­личать в отдельных планах социальной жизни — экономиче­ском, политическом и культурном, поскольку уже сейчас оче­видно, что пределы распространения этого общества будут за­метно отличаться в зависимости от того плана, на котором мы сосредоточим свое внимание. В настоящее время в экономи­ческом плане общество, которое включает в себя Великобри­танию, несомненно, пространственно совпадает со всей обита­емой и доступной для людей поверхностью Земли. В политиче­ском плане всемирный характер этого общества в настоящее время почти столь же очевиден. Однако, когда мы перейдем к плану культурному, нынешнее географическое распростране­ние общества, к которому принадлежит Великобритания, по­кажется гораздо более узким. По существу, оно ограничено странами Западной Европы, Америки и южных морей, населен­ными католическими и протестантскими народами. Несмотря на некоторые экзотические влияния, оказанные на данное об­щество такими элементами культуры, как русская литература, китайская живопись и индийская религия, и на гораздо более мощное культурное влияние, оказанное нашим собственным обществом на другие — такие, как общества православных и восточных христиан, мусульман, индусов и народов Дальнего Востока, в силе остается то, что все они находятся за предела­ми того культурного мира, к которому принадлежим мы, [пред­ставители западного мира].

Если мы сделаем дальнейшие исторические срезы в перио­ды более ранние, то обнаружим, что во всех трех планах гео­графические границы общества, исследуемого нами, постепен­но сужаются. В срезе, сделанном около 1675 г., это сужение хотя, возможно, является и не слишком существенным в плане экономическом (по крайней мере, если мы рассмотрим лишь распространение торговли и игнорируем ее объем и содержа­ние), границы политического плана сужаются до того, что по­чти совпадают с сегодняшними культурными границами. В сре­зе, сделанном около 1475 г., заокеанские части области распространения исчезнут одновременно во всех трех планах и даже экономические границы сократятся до того, что почти совпадут с культурными, включающими в себя теперь лишь За­падную и Центральную Европу, за исключением быстро рас­пространяющейся цепи поселений на восточном побережье Средиземного моря. В первоначальном срезе, сделанном около 775 г., границы сузятся еще больше во всех трех планах. В это время область распространения нашего общества сокращает­ся почти до того, что являлось тогда владениями Карла Вели­кого вместе с английскими «государствами-наследниками» Рим­ской империи в Британии. Вне этих пределов почти весь Иберийский полуостров принадлежал в это время к владениям арабо-мусульманского Халифата, Северная и Северо-Восточная Европа находилась в руках некрещеных варваров, северо-запад­ные окраины Британских островов удерживали дальнезападные христиане, а в Южной Италии господствовали византийцы.

Давайте назовем это общество, пространственные границы которого мы исследовали, западно-христианским миром. Как только мы сосредоточимся на мысленном образе этого обще­ства, подыскивая для него имя, рядом с ним возникнут образы и имена его двойников в современном мире, особенно если мы сосредоточим наше внимание на культурном плане, в котором в сегодняшнем мире можем безошибочно различить по край­ней мере четыре других живых общества того же вида, что и наше:

  1. Православно-христианское общество Юго-Восточной Европы и России.
  2. Исламское общество с центром в аридной зоне21, кото­рая протянулась через Северную Африку и Средний Восток от Атлантики до внешней стороны Великой Китайской стены.
  3. Индусское общество в тропической субконтинентальной Индии.
  4. Дальневосточное общество в субтропическом и умерен­ном регионах между аридной зоной и Тихим океаном.

При более близком наблюдении мы сможем также разгля­деть две группы, производящие впечатление окаменевших ос­татков подобных, но уже угасших обществ, а именно:

6              Монофизитские христиане Армении, Месопотамии, Егип­та и Абиссинии, несторианские христиане Курдистана и быв­шие несториане Малабара вместе с евреями и парсами22.

7              Ламаистские буддисты махаяны Тибета и Монголии и буддисты хинаяны Цейлона, Бирмы, Сиама и Камбоджи23 вме­сте с индийскими джайнами24.

Интересно отметить: когда мы обратимся к срезу 775 г., то обнаружим приблизительно столько же и те же общества на карте мира, что и в настоящее время. По существу, общества данного вида остались на карте мира величиной постоянной, начиная с первого появления западного общества. В борьбе за существование Запад поставил своих современников в безвы­ходное положение, поймав в сети экономической и политичес­кой власти, но он пока еще не «разоружил» их, лишив прису­щих им культур. Как бы жестоко не были подавлены, они еще могут считать свои души своими собственными.

Вывод, который мы можем сделать из этого аргумента в дан­ный момент, состоит в том, что нам следует проводить резкое различие между отношениями двух видов: отношениями общин внутри одного общества и различных обществ друг с другом.

А теперь, выяснив протяженность западного общества в про­странстве, мы должны рассмотреть его протяженность во вре­мени. Здесь мы сразу же оказываемся перед фактом, что нико­им образом не можем знать его будущее — ограничение, значительно уменьшающее количество света, которое исследо­вание этого отдельного или любого из сохранившихся в насто­ящее время обществ может пролить на природу типа, к которо­му эти общества принадлежат. Мы должны удовлетвориться лишь выяснением начал западного общества.

Когда владения Карла Великого были поделены между тре­мя его внуками по Верденскому договору 843 г.25, Лотарь как старший выдвинул свои претензии на обладание двумя столи­цами своего деда — Ахеном и Римом. Чтобы обе столицы были связаны между собой непрерывной полосой земли, Лотарь при­писал к своим владениям ту часть, что разбросана по Западной Европе от устьев Тибра и По до устья Рейна. Удел Лотаря обыч­но рассматривают как один из курьезов исторической геогра­фии. Тем не менее, трое братьев Каролингов были правы, пола­гая, что этот удел является зоной особой важности в западном мире. Какими бы ни были очертания этой зоны, за ней стояло великое прошлое.

И Лотарь, и его дед правили от Ахена до Рима под титулом римских императоров, и линия, протянувшаяся от Рима через Альпы до Ахена (и далее от Ахена через Ла-Манш до Римского вала26), была некогда одним из основных оборонительных ва­лов тогда уже угасшей Римской империи. Проведя линию ком­муникаций северо-западнее Рима через Альпы, установив во­енную границу на левом берегу Рейна и обезопасив левый фланг этой границы присоединением Южной Британии, римляне от­секли западную оконечность континентальной Трансальпийс­кой Европы и присоединили ее к империи, которая, за исклю­чением данной стороны света, по существу, ограничивалась бассейном Средиземного моря. Таким образом, линия, прове­денная в Лотарингии, входила в географическую структуру Римской империи до времени Лотаря точно так же, как она вош­ла в структуру западного общества после него, однако функ­ции этой линии для Римской империи и сменившего ее запад­ного общества были неодинаковыми. В Римской империи она служила границей. В западном обществе она была исходной линией дальнейшего распространения по обе ее стороны во всех направлениях. Во время глубокого сна, имевшего место между падением Римской империи и постепенным появлением запад­ного общества из хаоса (приблизительно 375-675 гг.27), из бока старого общества было взято ребро и положено в основу по­звоночника нового создания того же самого вида.

Теперь становится ясным, что, прослеживая жизнь запад­ного общества в обратном направлении после 775 г., мы начи­наем замечать, что оно предстает перед нами в границах чего- то отличного от самого себя, — в границах Римской империи и того общества, к которому эта империя принадлежала. Можно также показать, что любой из элементов западной истории, восходящий к истории этого более раннего общества, может иметь в двух различных сообществах совершенно разные фун­кции.

Удел Лотаря стал отправной точкой западного общества бла­годаря тому, что церковь, продвигаясь по направлению к римс­кой границе, столкнулась здесь с варварами, оказывавшими дав­ление на границу со стороны «ничейных земель», и в конце концов дала рождение новому обществу. Следовательно, историк запад­ного общества, прослеживая его корни в прошлом с этой точки зрения, должен будет сосредоточить свое внимание на истории церкви и истории варваров и, возможно, обнаружит, что обе эти истории восходят к экономической, социальной и политической революциям последних двух веков до н. э., когда греко-римское общество было потрясено войной с Ганнибалом28. Почему Рим протянул свою длинную руку на северо-запад и приобрел для своей империи западный угол Трансальпийской Европы? Пото­му что его влекла в этом направлении борьба не на жизнь, а на смерть с Карфагеном. Почему, однажды перейдя через Альпы, римляне остановились на Рейне? Потому что в век Августа их жизненная энергия иссякла после двух столетий изнуряющих войн и революций. Почему варвары в конце концов прорвались? Потому что, когда граница между высокоцивилизованным и ме­нее цивилизованным обществами перестает продвигаться впе­ред, весы не останавливаются на неподвижной точке равнове­сия, но склоняются по прошествии времени в пользу более отсталого общества. Почему, когда варвары прорвались через границу, они столкнулись на той стороне с церковью? С матери­альной точки зрения, потому что экономическая и социальная революции, последовавшие вслед за войной с Ганнибалом, дос­тавили огромное множество рабов из восточного мира для рабо­ты на опустошенных землях Запада, и за этой принудительной миграцией восточного труда последовало мирное проникновение восточных религий в греко-римское общество. С духовной точ­ки зрения, причина заключается в том, что эти религии с их обе­щанием личного спасения на «том свете» нашли благодатную почву в душах «правящего меньшинства», которому не удалось спасти судьбу греко-римского общества на этом.

С другой стороны, для исследователя греко-римской исто­рии как христиане, так и варвары могут показаться создания­ми чуждого мира, как он может назвать их — внутренним и внешним пролетариатом[4]29 греко-римского (или, если употре­бить более удачный термин, эллинского) общества в его после­дней фазе. Он обратит внимание на то, что великие деятели эллинской культуры до Марка Аврелия включительно почти ни­чего не знали об их существовании. Он поставит диагноз, что как христианская церковь, так и варварские вооруженные от­ряды — болезненные образования, только что возникшие на теле эллинского общества, физическое здоровье которого было подорвано войной с Ганнибалом.

Это исследование предоставило нам возможность сделать позитивный вывод, рассматривая в обратном порядке протя­женность западного общества во времени. Жизнь этого обще­ства, хотя отчасти и была продолжительнее жизни любой от­дельной нации, к нему принадлежащей, однако не была столь же долгой, сколь период существования рода человеческого, представителем которого это общество являлось. Прослежи­вая происхождение его истории до самых истоков, мы достига­ем последней фазы другого общества, происхождение которо­го, очевидно, уходит в гораздо более глубокое прошлое. Непрерывность истории, пользуясь общепринятым выражени­ем, не есть та непрерывность, которая представлена в жизни отдельного индивида. Это скорее непрерывность, составленная из жизней следующих друг за другом поколений, — западное общество имеет такое же отношение к обществу эллинскому, какое имеет (если прибегнуть к удобному, хотя и несовершен­ному сравнению) ребенок к своему родителю.

Если принять аргументацию этой главы, то мы согласимся с тем, что умопостигаемой единицей исторического исследо­вания является не национальное государство и, с другой сто­роны, не человечество в целом, а некая группа людей, кото­рую мы назвали обществом. Мы открыли пять таких обществ, существующих и сегодня, а также различные окаменевшие свидетельства обществ уже умерших и ушедших. Исследуя об­стоятельства рождения одного из таких живых обществ, а именно нашего собственного, мы столкнулись с предсмертны­ми минутами другого весьма значительного общества, своего рода отпрыском которого является наше, — проще говоря, по отношению к которому наше собственное общество является «аффилированным»30. В следующей главе мы попытаемся со­ставить полный список обществ подобного рода, когда-либо из­вестных на нашей планете, и показать отношения, в которых они состояли друг с другом.

Арнольд Тойнби

Из книги «Исследование истории. Том 1»



[1]  Переселение народов (нем.).

[2]  Тем более (лат.).

[3]  Другой мир (лат.).

[4]  Слово «пролетариат» здесь и далее используется для обозначе­ния всякого социального элемента, или группы, существующего в каждом данном обществе, но не являющегося его частью в каждый период истории этого общества (Прим. А. Дж. Тойнби).

Читайте также: