ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:


Самое читаемое:



» » Сравнительное исследование цивилизаций
Сравнительное исследование цивилизаций
  • Автор: Prokhorova |
  • Дата: 09-07-2014 12:51 |
  • Просмотров: 1700

Мы уже обнаружили, что западное общество (или цивили­зация) является аффилированным по отношению к предшеству­ющему. Вполне закономерным для дальнейшего хода нашего исследования обществ данного вида будет привести другие су­ществующие примеры — православно-христианское, исламс­кое, индусское и дальневосточное общества, и посмотреть, не сможем ли мы найти и для них «родителей». Но перед тем как приступить к этому поиску, следует выяснить: что же мы ищем? Другими словами, каковы те признаки отцовско-сыновних от­ношений, которые мы могли бы принять в качестве веских ос­нований? Какие признаки подобного родства нашли мы факти­чески в случае усыновления нашего собственного общества эллинским?

Первым из этих феноменов было универсальное государ­ство[1] (Римская империя), объединившее все эллинское обще­ство в единую политическую общину в последний период эллин­ской истории. Этот феномен замечателен тем, что находится в прямой противоположности к многочисленным локальным го­сударствам, на которые было разделено эллинское общество до появления Римской империи, равно как и в прямой противопо­ложности к многочисленным локальным государствам, до сих пор разделяющим западное общество. Далее мы обнаружили, что Римской империи непосредственно предшествовало «смутное время», восходящее, по крайней мере, к войне с Ганнибалом, время, когда эллинское общество перестало быть творческим и действительно находилось в явном упадке, на некоторое время задержанном возникновением Римской империи, но в конечном счете оказавшимся симптомом неизлечимой болезни, разрушив­шей эллинское общество, а вместе с ним и Римскую империю. С другой стороны, за падением Римской империи последовало сво­его рода междуцарствие от исчезновения эллинского и до по­явления западного общества.

Это междуцарствие заполнено деятельностью двух инсти­тутов: христианской церкви, возникшей внутри Римской им­перии и пережившей ее, и множества недолговечных госу- дарств-наследников, появившихся на бывшей территории империи в результате так называемого Völkerwanderung [пе­реселения] варварских народов из «ничейных земель», находив­шихся по ту сторону имперских границ. Мы уже охарактеризо­вали две эти силы как внутренний пролетариат и внешний пролетариат эллинского общества. Отличаясь во всем осталь­ном, они сходились в своей чуждости по отношению к правя­щему меньшинству эллинского общества, правящим классам старого общества, утратившим свой путь и прекратившим уп­равлять. Фактически империя пала, а церковь выжила как раз благодаря тому, что давала руководство и заручалась предан­ностью, тогда как империи долго недоставало ни того, ни дру­гого. Таким образом, церковь — пережиток общества умерше­го — стала тем лоном, из которого своевременно было рождено новое.

Какую роль сыграла в аффилиации нашего общества другая характерная особенность междуцарствия — Völkerwanderung [переселение народов], во время которого внешний пролетари­ат обрушился потоком из-за границ старого общества: герман­цы и славяне из лесов Северной Европы, сарматы и гунны из Евразийской степи, сарацины с Аравийского полуострова, бер­беры из Атласа и Сахары — [народы], чьи недолговечные госу­дарства-наследники разделили вместе с церковью исторический период междуцарствия, или героического века? В сравнении с церковью их вклад был негативным и незначительным. Почти все они погибли насильственным образом еще до того, как меж­дуцарствие подошло к концу. Вандалы31 и остготы32 потерпели поражение в результате контрнаступлений со стороны самой Римской империи. Последней конвульсивной вспышки римско­го пламени хватило для того, чтобы сжечь этих бедных мотыльков дотла. Другие погибли в братоубийственной войне: вестго­ты, например, получили первый удар со стороны франков, a coup de grace[2] — со стороны арабов33. Немногие оставшиеся в жи­вых в этой борьбе за существование с исмаилитами31 неудер­жимо вырождались и прозябали в безделье до тех пор, пока не были уничтожены новыми политическими силами, обладавши­ми необходимыми зачатками творческой мощи. Так, меровинг- ская и ломбардская династии были сметены создателями империи Карла Великого35. Есть лишь два варварских «государства- наследника» Римской империи, о которых можно сказать, что они имели каких-то прямых потомков среди национальных го­сударств современной Европы — это франкская Австразия36 Карла Великого и Уэссекс короля Альфреда37.

Таким образом, Völkerwanderung и его недолговечные пло­ды являются признаками (наравне с церковью и империей) аф- филиации западного общества эллинским. Однако подобно империи (но не церкви) они являются лишь признаками, и не более того. Переходя от исследования симптомов к исследова­нию причин, мы обнаруживаем, что если церковь принадлежа­ла и прошлому, и будущему, то варварские государства- наследники, как и империя, принадлежали всецело прошлому. Их подъем был обратной стороной падения империи, которое неумолимо предвещало и падение этих государств.

Эта низкая оценка вклада варваров в западное общество может шокировать западных историков последнего поколения (таких как Фримен38), рассматривающих институт ответствен­ного парламентского правления как развитие определенных институтов самоуправления, которые тевтонские племена, предположительно, принесли с собой из «ничейных земель». Но эти примитивные тевтонские институты (если они вообще существовали) были зачаточными институтами, характерными для первобытного человека почти повсюду, и, так сказать, не пережили бы Völkerwanderung. Вожди варварских отрядов были воинственными авантюристами, а государственным уст­ройством государств-наследников, как и самой Римской импе­рии в это время, была деспотия, ограниченная революцией. Последняя из этих варварских деспотий была уничтожена за много веков до реального начала нового роста, постепенно по­родившего то, что мы называем парламентскими институтами.

Широко распространенная завышенная оценка варварско­го вклада в жизнь западного общества отчасти, возможно, вос­ходит к тому ложному убеждению, что социальный прогресс следует объяснять наличием определенных врожденных ка­честв расы. Ложная аналогия, заимствованная из области яв­лений, разъясненных естественной наукой, привела западных историков последнего поколения к тому, что они стали изобра­жать расы как химические «элементы», а смешанные браки между ними — как химические «реакции», освобождающие подавленные энергии и порождающие волнение и изменение там, где прежде царили неподвижность и застой. Историки заб­луждались, полагая, что «вливание свежей крови», как они ме­тафорически описывали расовое воздействие варварского втор­жения, могло объяснить все те последующие проявления жизни и роста, которые составляют историю западного общества. Вну­шалось, что эти варвары были «чистой расой» завоевателей, чья кровь до сих пор еще дает силы и облагораживает тела их пред­полагаемых потомков.

В действительности варвары не были создателями нашего духовного бытия. Их приход стал ощутимым, поскольку эллин­ское общество находилось при смерти, но они не могли даже претендовать на то, что нанесли смертельный удар. К тому вре­мени, когда варвары появились на сцене, эллинское общество уже умирало от ран, нанесенных им самому себе несколькими веками ранее в течение «смутного времени». Варвары были просто стервятниками, питающимися падалью, или же червя­ми, кишащими на трупе. Их героический век — эпилог эллинс­кой истории, но не пролог нашей.

Итак, три фактора отмечают переход от старого общества к новому: универсальное государство как финальная стадия ста­рого общества; церковь, развивавшаяся в старом и, в свою оче­редь, в новом обществе; наконец, хаотическое вторжение вар­варского героического века. Из этих факторов второй являет­ся наиболее, а третий — наименее значительным.

Прежде чем продолжить наш поиск других родственных об­ществ, мы можем отметить еще один симптом «отцовско-сынов­них» отношений между эллинским и западным обществами, а именно перемещение колыбели, или первоначальной родины, нового общества с первоначальной родины своего предшествен­ника. На уже рассмотренных примерах мы обнаружили, что граница старого общества стала центром нового, и мы должны быть готовы к подобным перемещениям и в других случаях.

Православно-христианское общество. Исследование ис­токов этого общества не добавит новых видов к нашему спис­ку, поскольку наряду с западным обществом оно, несомненно, является ребенком-близнецом общества эллинского, только переместившимся не на северо-запад, а на северо-восток. С ко­лыбелью, или первоначальной родиной, в византийской Ана­толии39, за многие столетия сильно ужатой враждебной экспан­сией исламского общества, оно в конце концов добилось широкого распространения в северном и восточном направле­ниях через Россию и Сибирь, охватывая с флангов исламский мир и вторгаясь на Дальний Восток. Дифференциацию запад­ного и православного христианства на два отдельных общества можно проследить в расколе общей для них куколки — вселен­ской церкви — на два тела: римско-католическую церковь и церковь православную40. Чтобы состоялся раскол, понадоби­лось более трех столетий, начиная с иконоборческой ереси VIII столетия41 и вплоть до окончательного разрыва по теологичес­ким вопросам в 1054 г. Между тем, церкви стремительно диф­ференцировавшихся обществ принимали и резко противопо­ложный друг другу политический характер. Католическая церковь на Западе была централизована под независимой влас­тью средневекового папства, тогда как православная церковь стала послушным ведомством Византийского государства.

Иранское и арабское общества. Сирийское общество. Следующим живым обществом, которое мы должны исследо­вать, будет ислам. Когда мы пристально рассмотрим истоки исламского общества, то различим там универсальное государ­ство, вселенскую церковь и Völkerwanderung, которые не иден­тичны с теми, что стояли у общих истоков западного и право­славного христианства, но, несомненно, аналогичны им. Исламское универсальное государство — Багдадский халифат Аббасидов[3]42. Вселенской церковью, конечно же, был сам ис­лам. Völkerwanderung [переселение народов], которое опусто­шило владения Халифата на его закате, исходило от тюркских и монгольских кочевников Евразийской степи, берберских ко­чевников Северной Африки и арабских кочевников Аравийско­го полуострова. Междуцарствие, занимаемое этим Völkerwan­derung, охватывает примерно три столетия между 975 и 1275 гг.43, и последнюю дату можно принять за начало исламс­кого общества, каким мы находим его сегодня.

Пока все ясно, но дальнейшее исследование вызовет у нас сложности. Первая состоит в том, что предшественник ислам­ского общества (еще не установленный) оказывается родите­лем не одного ответвления, но двух, имея в этом сходство с ро­дительскими достижениями эллинского общества. Поведение пар близнецов было, однако, поразительно непохожим — тог­да как западное и православное общества продолжали более тысячелетия существовать бок о бок, одно из ответвлений ро­дительского общества, которое мы пытаемся идентифициро­вать, поглотило и включило в свой состав другое. Мы назовем два этих общества иранским и арабским.

Дифференциация среди ответвлений неустановленного об­щества не была, как в случае раскола между ветвями эллинс­кого общества, делом религии. Несмотря на то что ислам раз­делился на две секты — суннитов и шиитов44, как христианская церковь разделилась на католическую и православную, этот религиозный раскол в исламе никогда, ни на одной стадии не совпадал с делением на ирано-исламское и арабо-исламское общества, хотя со временем этот раскол и разрушил ирано-ис­ламское общество, когда шиитская секта стала господствую­щей в Персии в первой четверти XVI столетия христианской эры. Шиизм, таким образом, утвердился в самом центре глав­ной оси ирано-исламского общества (которая проходит с вос­тока на запад от Афганистана до Анатолии), оставляя суннизм господствовать по другую ее сторону в двух концах иранского мира, а также в арабских странах к югу и западу.

Сравнивая пару исламских обществ с парой христианских, мы видим, что исламское общество, возникшее в зоне, которую мы можем назвать персо-турецкой, или иранской, имеет опре­деленное сходство с западным обществом, тогда как другое об­щество, возникшее в зоне, которую мы можем назвать арабс­кой, имеет определенное сходство с православным христианст­вом. Например, призрак Багдадского халифата, вызванный мам­люками в Каире в XIII в. христианской эры45, напоминает нам призрак Римской империи, вызванный Львом Сириянином в Константинополе в VIII в.46 Политическое здание, возведенное мамлюками, подобно возведенному Львом, было относительно скромным, эффективным и прочным в противоположность им­перии Тимура47 в соседней иранской зоне — обширному, не­уловимому, эфемерному призраку, возникавшему и исчезавше­му подобно империи Карла Великого на Западе. Кроме того, классическим языком, служившим проводником культуры в арабской зоне, был арабский, являвшийся языком культуры в Багдадском халифате Аббасидов. В иранской зоне новая куль­тура нашла для себя нового проводника в персидском — язы­ке, который культивировался благодаря прививке к арабскому, как латынь культивировалась благодаря прививке к греческо­му. Наконец, завоевание и поглощение исламского общества арабской зоны исламским обществом иранской зоны, произо­шедшее в XVI столетии, имело параллель в агрессии западного общества против православного христианства во время крес­товых походов48. Когда эта агрессия достигла своей кульмина­ции в 1204 г. в обращении Четвертого крестового похода про­тив Константинополя, на момент показалось, будто право­славное христианство навсегда завоевано и поглощено своим сестринским обществом, — судьба, которая постигла арабское общество приблизительно тремя веками позднее, когда власть мамлюков была низвергнута и Каирский халифат Аббасидов был уничтожен оттоманским падишахом Селимом I в 1517 г.49

Теперь мы должны обсудить следующий вопрос: что явля­лось тем неустановленным обществом, последнюю стадию ко­торого отмечает Багдадский халифат Аббасидов, стадию, ана­логичную той, что в эллинском обществе отмечена [появлением] Римской империи? Проследив историю происхождения хали­фата Аббасидов, найдем ли мы явления, аналогичные «смутно­му времени», обнаруженному нами на предпоследней стадии эллинского общества?

Ответ отрицательный. За Багдадским халифатом Аббасидов мы обнаружим Дамасский халифат Омейядов50, а за ним — ты­сячелетие эллинского вторжения, начиная со стремительного похода Александра Македонского во второй половине IV в. до н. э., с последующим установлением греческой монархии Селев- кидов51 в Сирии, походами Помпея и римским завоеванием, и заканчивая восточным реваншем завоевателей раннего ислама в VII в. после Христа. По-видимому, в ритме истории завоева­ния первобытных арабов-мусульман, приведшие к катаклизму, антистрофически52 соответствуют столь же губительным заво­еваниям Александра. Подобно последним, они изменили лицо мира за полудюжину лет, но вместо того, чтобы изменить его до неузнаваемости, more Macedonico[4], они изменили его в обрат­ную сторону — до вполне узнаваемого подобия того, чем оно было раньше. Как македонское завоевание, разрушив империю Ахеменидов53 (то есть Персидскую империю Кира и его наслед­ников), подготовило почву для семян эллинизма, так арабское завоевание открыло дорогу Омейядам, а после них — Аббаси- дам для восстановления универсального государства, эквива­лентного Ахеменидской империи. Если мы наложим карту од­ной из этих империй на другую, то поразимся точности, с которой соответствуют друг другу контуры. Мы обнаружим, что соответствие не просто географическое, но распространяется на методы управления и даже на внутренние явления социаль­ной и духовной жизни. Мы можем выразить историческую фун­кцию халифата Аббасидов, описав его в качестве реинтеграции и возобновления империи Ахеменидов — реинтеграции той по­литической структуры, которая была разрушена воздействием внешней силы, и возобновления той фазы социальной жизни, которая была прервана вражеским вторжением. Халифат Аб­басидов следует рассматривать как возобновление универсаль­ного государства, которое было последней фазой в жизни на­шего пока еще не установленного общества, поиск которого, таким образом, отодвигается назад еще на тысячелетие.

Теперь мы должны внимательно рассмотреть непосредствен­ных предшественников империи Ахеменидов, разыскивая яв­ление, которое нам не удалось найти среди предшественников халифата Аббасидов: а именно «смутное время», имеющее сход­ство с тем временем, которое в эллинской истории непосред­ственно предшествовало установлению Римской империи.

Общее сходство между генезисом империи Ахеменидов и генезисом Римской империи несомненно. Основное отличие в деталях состоит в том, что эллинское универсальное государ­ство выросло из того же самого государства, которое было глав­ной разрушительной силой в предшествующее «смутное вре­мя», тогда как в генезисе империи Ахеменидов последовательно разрушительную и созидательную роль Рима играли различные государства. Разрушительную роль сыграла Ассирия. Но как раз тогда, когда Ассирия уже почти завершила свое дело, осно­вав универсальное государство в обществе, бином которого являлась, она обратила разрушение на саму себя вследствие избытка собственного милитаризма. Как раз перед грандиоз­ным финалом протагонист был драматически сражен (610 г. до н. э.), и его роль неожиданно взял на себя актер, который до сих пор играл вторые роли. Ахемениды пожали плоды, посеян­ные ассирийцами, однако эта замена одного исполнителя дру­гим не изменила характера сюжета.

Определив, таким образом, «смутное время», мы можем те­перь наконец-то идентифицировать то общество, какое искали.

Мы увидим, что оно не было идентично тому, к которому при­надлежали ассирийцы. Ассирийцы, подобно македонянам на последней стадии их долгой и запутанной истории, играли роль незваных гостей, которые пришли и ушли. В нашем неустанов­ленном обществе, когда оно было объединено с империей Ахе- менидов, мы можем проследить процесс мирного вытеснения культурных элементов, навязанных Ассирией, в постепенной замене аккадского языка и клинописи арамейским языком и алфавитным письмом54.

Сами ассирийцы в последний период своей истории исполь­зовали арамейский алфавит для письма на пергаменте в каче­стве дополнения к своей традиционной клинописи, которую они оттискивали на глине или вырезали на камне. Если они пользо­вались арамейским алфавитом, то, возможно, допускали для себя и использование арамейского языка. Во всяком случае, после гибели Ассирийского государства и недолговечной Но­вовавилонской империи (то есть империи Навуходоносора55), последовавшей за ним, арамейский алфавит и язык развивались непрерывно, пока в последнее столетие до нашей эры аккадс­кий язык и клинопись не угасли на всем пространстве своей месопотамской родины.

Соответствующее изменение можно проследить и в исто­рии иранского языка, который неожиданно появился из мра­ка неизвестности в качестве языка «мидян и персов» — гос­подствующих народов Ахеменидской империи. Столкнув­шись с проблемой ведения записей на языке (иранском или древнеперсид- ском), не развившем своей собственной пись­менности, персы приспособили клинопись для вырезания на камне и арамейский алфавит для записей на пергаменте, но лишь арамейский алфавит выжил в качестве проводника пер­сидского языка.

Фактически два элемента культуры — один сирийский, а другой иранский — утверждались одновременно и как раз тог­да, когда вошли друг с другом в тесное общение. С самого кон­ца «смутного времени», предшествовавшего установлению Ахе­менидской державы, когда завоеванные арамеи начали пленять своих ассирийских завоевателей, этот процесс был непрерыв ным. Если мы хотим разглядеть его на более ранней стадии, то можем взглянуть в зеркало религии и почувствовать, как это же «смутное время» пробудило одинаковое вдохновение у иран­ского пророка Заратуштры56 и у современных ему пророков Израиля и Иудеи07. В целом, скорее, арамейский, или сирийс­кий, а не иранский элемент можно рассматривать в качестве наиболее влиятельного. Если же мы оглянемся назад, по ту сто­рону «смутного времени», иранский элемент постепенно исчез­нет, и мы мельком увидим в Сирии общество в эпоху царя Со­ломона и его современника царя Хирама, когда как раз открываются Атлантический и Индийский океаны и уже был изобретен алфавит58. Здесь мы, наконец, установили то обще­ство, по отношению к которому являются аффилированными исламские общества-близнецы (впоследствии объединенные в одно). Мы назовем его сирийским обществом.

В свете этой идентификации давайте снова посмотрим на ислам — вселенскую церковь, через которую наше сирийское общество стало в конце концов отеческим по отношению к иран­скому и арабскому обществам. Мы можем теперь проследить интересное различие между развитием ислама и христианства. Мы уже заметили, что источник творческой силы в христиан­стве был не эллинского, но чуждого ему происхождения (фак­тически, как мы теперь можем его идентифицировать, сирийс­кого). В противоположность этому можно заметить, что творческий источник ислама был не чуждым, но родным сирий­скому обществу. Его основатель Мухаммед черпал свое вдох­новение первоначально из иудаизма, чисто сирийской религии, а затем из несторианства — формы христианства, где сирийс­кий элемент добился своего превосходства над эллинским. Ко­нечно же, такой великий институт, как вселенская церковь, никогда не является «чистопородным» по отношению к одному какому-то обществу. В христианстве мы осознаем наличие эл­линских элементов, заимствованных из эллинских мистерий и эллинской философии. Подобным же образом, но в гораздо бо­лее слабой степени, мы можем обнаружить эллинские влияния и в исламе. В общих чертах, христианство является вселенс­кой церковью, возникшей из источника, чуждого тому обще­ству, в котором она играла свою роль, тогда как ислам возник из туземного источника.

В заключение мы можем соразмерить соответствующие сте­пени смещения первоначальной родины аффилированных иран­ского и арабского обществ от родины отеческого сирийского общества. Основная линия ирано-исламского общества — от Анатолии до Индии — показывает значительное смещение. С другой стороны, родина арабо-исламского общества в Сирии и Египте покрывает все пространство сирийского общества, а смещение относительно небольшое.

Индское общество59. Следующим живым обществом, кото­рое мы должны рассмотреть, будет индусское, и здесь мы опять различаем у его истоков наши стандартные приметы существо­вания более древнего общества по ту сторону горизонта. Уни­версальным государством в данном случае является империя Гуптов (около 375-475 гг. н. э.)60 Вселенская церковь — инду­изм, который достиг превосходства в Индии в эпоху Гуптов, вытеснив и заняв место буддизма после того, как последний гос­подствовал в течение приблизительно семи веков на субконти­ненте, явившемся общей колыбелью обеих религий. Völkerwan­derung [переселение народов], опустошившее империю Гуптов на ее закате, исходило от гуннов Евразийской степи61, атаковав­ших в это время и Римскую империю. Междуцарствие, занятое их деятельностью и жизнью государств-наследников империи Гуптов, приходится приблизительно на промежуток между 475 и 775 гг. После этого стало выясняться, что индусское общество все еще живо. Шанкара62, отец индусской философии, жил при­близительно в 800 г.

Когда мы продвинемся дальше в нашем поиске более древ­него общества, являющегося отеческим индусскому, то обна­ружим в меньшем масштабе то же самое явление, которое ос­ложнило наш поиск сирийского общества, а именно эллинское вторжение. В Индии это эллинское вторжение началось не ра­нее похода Александра, который, насколько это касается ин­дийской культуры, не имел далеко идущих последствий. Насто­ящее эллинское вторжение в Индию начинается с нашествия Деметрия63, греческого царя Бактрии, около 183-182 гг. до н. э. и оканчивается уничтожением последнего из частично элли­низированных самозванцев в 390 г. н. э., который можно при­нять за приблизительную дату основания империи Гуптов. Сле­дуя установкам, которые навели нас на след сирийского общества, мы должны отыскать в Индии, как отыскали в Юго­Западной Азии, доэллинское универсальное государство, в ка­честве постэллинского продолжения которого может рассмат­риваться империя Гуптов. Мы находим это универсальное государство в империи Маурьев, основанной Чандрагуптой в 323 г. до н. э., прославившейся в царствование императора Ашоки в следующем столетии и уничтоженной узурпатором Пушьямитрой в 185 г. до н. э.64 До этой империи мы находим «смутное время», наполненное разрушительными войнами меж­ду местными государствами и охватывающее время жизни Сид- дхартхи Гаутамы Будды65. Жизнь Гаутамы и его отношение к жизни являются лучшим свидетельством того, что общество, членом которого он был, находилось в его время не в лучшем состоянии. Это свидетельство подтверждается жизнью и ми­ровоззрением его современника Махавиры66, основателя джай­низма, и жизнями других представителей того же поколения в Индии, отвернувшихся от этого мира и стремившихся через ас­кетизм обрести путь к миру иному. В отдаленнейших истоках, уходящих за начало «смутного времени», мы можем различить время роста, оставившее свою запись в Ведах67. Таким обра­зом, мы идентифицировали общество, отеческое индусскому. Давайте назовем его индским. Родина индского общества рас­полагалась в долинах Инда и Верхнего Ганга, откуда оно распространилось на весь субконтинент. Следовательно, гео­графическое положение индского общества, в сущности, иден­тично географическому положению его наследника [общества индусского].

Древнекитайское общество. Остается исследовать проис­хождение единственного оставшегося живого общества, роди­на которого — Дальний Восток. Универсальным государством здесь является империя, основанная в 221 г. до н. э. следовав­шими одна за другой династиями Цинь и Хань68. Вселенской церковью является махаяна — разновидность буддизма, кото­рая заняла господствующее положение в Ханьской империи и тем самым стала куколкой нынешнего дальневосточного обще­ства. Völkerwanderung после падения универсального государ­ства исходило от кочевников Евразийской степи, завоевавших территорию Ханьской империи около 300 г., хотя само это госу­дарство уступило дорогу междуцарствию фактически более чем за сто лет до того. Когда мы обращаемся к прошлому империи Хань, то обнаруживаем четко отмеченное «смутное время», из­вестное в китайской истории как Чжаньго — «период борющих­ся царств»69 — и занимающее два с половиной столетия, после­довавшие после смерти Конфуция70 в 479 г. до н. э. Две черты этой эпохи — губительное управление государством и интел­лектуальная энергия, направленная на философию практичес­кой жизни, — вызывают в памяти период эллинской истории между временем Зенона'1, основателя стоицизма, и битвой при Акции72, завершившей эллинское «смутное время». Кроме того, и в одном, и в другом случае последние столетия «смутного вре­мени» явились кульминацией беспорядка, начавшегося несколь­ко раньше. Пламя милитаризма, вспыхнувшее в постконфуци- анскую эпоху, было зажжено еще до того, как Конфуций начал присматриваться к человеческим делам. Земная мудрость это­го философа и отстраненный квиетизм его современника Лао- цзы73 — свидетельство осознания обоими того факта, что в ис­тории их общества век роста уже позади. Какое имя дадим мы тому обществу, на прошлое которого Конфуций смотрит с по­чтительностью, тогда как Лао-цзы оборачивается к нему спи­ной, подобно христианину, покидающему град погибели? Для удобства мы можем назвать это общество древнекитайским.

Махаяна — церковь, через которую это древнекитайское об­щество стало отеческим по отношению к сегодняшнему дальне­восточному обществу, — похожа на христианскую церковь и отличается от ислама и индуизма тем, что источник ее жизнен­ности не был родным тому обществу, в котором она играла роль, но имел иное происхождение. Махаяна, по-видимому, родилась на индийских территориях, подвластных греческим царям Бакт- рии и их полу-эллинским наследникам — кушанам'4, и, несом­ненно, корни ее уходят в кушанские провинции в бассейне Тарима, где кушаны стали наследниками династии Младшая Хань еще до того, как эти провинции были отвоеваны и вновь присоедине­ны династией Старшая Хань. Через эту дверь махаяна вошла в древнекитайский мир и впоследствии была приспособлена ки­тайским [внутренним] пролетариатом к своим нуждам75.

Родиной древнекитайского общества был бассейн Хуанхэ, откуда оно распространилось до бассейна Янцзы. Бассейны обеих рек входили в область первоначальной родины дальнево­сточного общества, распространившегося на юго-запад вдоль китайского побережья, а также на северо-восток — в Корею и Японию.

«Реликты» (см. стр. 46). Информация, полученная благо­даря исследованию аффилиаций живых обществ, даст нам воз­можность рассортировать «реликты» и отнести их к угасшим обществам, к которым они первоначально принадлежали. Ев­реи и парсы являются реликтами сирийского общества, так ска­зать, до эллинского вторжения в сирийский мир. Монофизиты и христиане-несториане — остатки реакции сирийского обще­ства на эллинское вторжение, последовательные взаимоисклю­чающие протесты против эллинизации того, что было по свое­му происхождению сирийской религией. Джайны Индии и хинаянистские буддисты Цейлона, Бирмы, Сиама и Камбод­жи — реликты индского общества периода империи Маурьев до эллинского вторжения в индийский мир. Махаянистские буддисты-ламаисты Тибета и Монголии соответствуют несто- рианам. Они представляют собой неудавшуюся реакцию на ме­таморфоз махаянистского буддизма из его первоначальной индийской формы в позднюю разновидность, смешанную с эл­линским и сирийским влияниями, в которой она в конце кон­цов была усвоена древнекитайским обществом.

Ни один из этих реликтов не дает нам ключа для дальнейше­го дополнения нашего списка обществ, но наши запасы еще не исчерпаны. Мы можем продвинуться дальше в прошлое и отыс­кать «родителей» тех обществ, которые были уже идентифици­рованы нами в качестве родителей ныне живущих видов.

Минойское общество. На фоне эллинского общества до­вольно ясно выделяются определенные признаки существова­ния общества более древнего. Универсальным государством является морская империя, удерживавшая под своей властью Эгейское море с базы на Крите, оставившая в греческой тради­ции название талассократии (морской державы) Миноса76, а в самых верхних пластах земной поверхности — следы дворцов, раскопанных недавно в Кноссе и Фесте. Völkerwanderung, пос­ледовавшее за этим универсальным государством, можно уви­деть в древнейших памятниках греческой литературы — «Или­аде» и «Одиссее», хотя и в форме, сильно измененной алхимией традиционной поэзии. Мы можем также увидеть его мельком (и это, без сомнения, гораздо ближе к историческим фактам) в относящихся к тому времени официальных документах XVIII, XIX и XX династий в Египте. Данное Völkerwanderung, по-ви­димому, началось с внезапного вторжения варваров — ахей­цев и им подобных — с европейского побережья Эгейского моря, привыкших к морю и победивших критскую талассокра- тию в ее же собственной стихии. Археологическое свидетель­ство их деятельности — разрушение критских дворцов в конце периода, который археологи называют позднеминойским II77. Движение достигло кульминации в своего рода людской лави­не эгейских народов (победителей, равно как и побежденных), обрушившихся на империю Хатти (хеттов)78 в Анатолии и ата­ковавших, хотя и не сумевших уничтожить, Новое царство79 в Египте. Ученые датируют гибель Кносса примерно 1400 г. до н. э., а египетские документы дают нам возможность помес­тить «людскую лавину» между 1230 и 1190 гг. до н. э. Таким образом, мы можем принять 1425-1125 гг. до н. э. за период, на который приходится междуцарствие80.

Когда мы попытаемся проследить историю этого древне­го общества, то испытаем затруднения из-за нашей неспо­собности прочесть критское письмо, хотя археологические данные наводят на мысль, что материальная цивилизация, развивавшаяся на Крите, внезапно распространилась через Эгейское море в Арголиду в XVII в. до н. э. и из этой точки постепенно разнеслась в другие части континентальной Гре­ции на протяжении следующих двух столетий. Существуют также доказательства существования критской цивилизации вплоть до времен неолита. Мы можем назвать это общество минойским.

Но есть ли у нас основания трактовать минойское и эллинс­кое общества в качестве родственных друг другу точно так же, как эллинское и западное или другие сыновне-отеческие обще­ства, идентифицированные нами? В этих последних случаях социальной связью между двумя обществами служила вселен­ская церковь, созданная внутренним пролетариатом старого общества и впоследствии послужившая куколкой, внутри ко­торой новое общество обретало форму. Но в главном выраже­нии пан-эллинизма, а именно в олимпийском пантеоне, нет ни­чего минойского. Этот пантеон принял свою классическую форму в гомеровском эпосе, и здесь мы видим, что боги были созданы по образу варваров, которые обрушились на минойс- кий мир во время уничтожившего его Völkerwanderung. Зевс — ахейский военачальник, правящий на Олимпе как узурпатор, занявший место своего предшественника Кроноса с помощью силы и разделивший добычу-вселенную, отдав воду и землю своим братьям Посейдону и Аиду и сохранив за собой небо. Это до конца ахейский и постминойский пантеон. Мы не можем даже увидеть отражения минойской религии в свергнутых бо­жествах, ибо Кронос и Титаны принадлежат к тому же миропо­рядку, что и Зевс с его военной дружиной. Мы должны вспом­нить о религии, от которой отказалось большинство тевтонских варваров еще до того, как началось их вторжение в Римскую империю. О религии, сохраненной и усовершенствованной их родственниками в Скандинавии, чтобы, в свою очередь, быть отвергнутой и ими в ходе собственного Völkerwanderung (на­бегов «норманнов») пять или шесть столетий спустя. Если не­что вроде универсальной церкви и существовало в минойском обществе в то время, когда варварская лавина обрушилась на него, то оно настолько же должно было бы отличаться от куль­та богов-олимпийцев, насколько христианство отличалось от культа Одина и Тора.

Существовало ли нечто подобное? По мнению величайшего авторитета в этом вопросе, есть смутные указания на то, что существовало:

«В той мере, в какой было возможно прочесть свидетельства о древнем критском культе, мы можем различить в нем не толь­ко преобладающую духовную сущность, но и нечто такое, что роднит его последователей с верой, распространявшейся в тече­ние последних двух тысячелетий среди приверженцев таких во­сточных религий, как иранская, христианская и исламская. Он предполагает [существование] догматического духа верующего, весьма далекого от эллинской точки зрения... Сравнивая его в самых общих чертах с религией древних греков, можно сказать, что по сути он более духовен. С другой стороны, в нем больше личного отношения. На “кольце Нестора”81, где символы воскре­сения представлены в виде куколки и бабочки над головой боги­ни, она [богиня] явно обладает властью давать жизнь после смер­ти верующим в нее. Она весьма близка к своим почитателям... Она защищала своих детей даже после смерти... В греческой ре­лигии были свои мистерии, но греческие боги обоих полов (бо­лее или менее наравне) ни в коем случае не находились в столь же тесных личных отношениях, как указывают свидетельства минойского культа. Их разобщение, отмеченное семейными и клановыми междоусобицами, столь же бросается в глаза, как и множественность их форм и атрибутов. В противоположность этому, в минойском мире та, что, судя-по всему, является вер­ховной богиней, постоянно появляется вновь... Общий вывод заключается в том, что перед нами в значительной степени мо­нотеистический культ, в котором женская форма божества за­нимает высшее положение»[5].

Существуют также некоторые данные об этом предмете в эллинской традиции. Греки сохранили легенду о «Зевсе» на Крите, который в действительности не может быть тем же бо­жеством, что и Зевс Олимпа. Этот критский Зевс — не предво­дитель вооруженного отряда, выходящий на сцену вполне зре­лым и в полном вооружении, чтобы завоевать царство силой. Он появляется как новорожденный младенец. Возможно, он идентичен с тем ребенком, который в минойском искусстве в качестве предмета поклонения представлен Божественной Матерью. Но он не только рождается — он умирает! Не были ли его рождение и смерть воспроизведены в рождении и смер­ти Диониса82, фракийского божества, с которым стали иденти­фицировать бога Элевсинских мистерий?83 Не были ли мисте­рии в классической Греции, подобно колдовству в современной Европе, пережитком религии исчезнувшего общества?

Если бы христианский мир стал жертвой викингов, подпав под их господство и потерпев неудачу в обращении их в свою веру, мы могли бы вообразить мессу, служившуюся тайно на протяжении веков в подполье нового общества, где преоблада­ющей религией являлся бы культ асов81. Мы могли бы вообра­зить, как это новое общество, достигнув своей зрелости, потер­пело бы неудачу, ища удовлетворения в религии скандинавских варваров, и занималось поиском пищи духовной на почве, ос­тавленной новым обществом «под пар». В условиях подобного духовного голода пережиток прежнего общества, вместо того чтобы быть уничтоженным, как западное общество уничтожа­ло колдовство, когда оно привлекло внимание церкви, мог бы быть открыт заново, как спрятанное сокровище, и некоторые религиозные гении могли бы удовлетворить потребности сво­ей эпохи при помощи экзотической комбинации существовав­шего подспудно христианского обряда и новейших варварских оргий, унаследованных от финнов или венгров.

По этой аналогии мы можем реконструировать подлинную религиозную историю эллинского мира: возрождение древних традиционных Элевсинских мистерий и введение орфизма85 — согласно Нильсону, «спекулятивной религии, созданной рели­гиозным гением», — на основе синкретического соединения оргий фракийских дионисий и минойских мистерий рождения и смерти критского Зевса. Несомненно, и Элевсинские мисте­рии, и орфическая церковь обеспечили эллинскому обществу классического периода духовную пищу, в которой оно нужда­лось, но не могло найти в культе олимпийцев, тот дух отрешен­ности, какой бы мы ожидали обнаружить в «смутное время» и признали характерной чертой вселенских церквей, созданных внутренним пролетариатом на своем закате.

На основе этих аналогий не настолько уж фантастично за­метить в мистериях и орфизме призрак минойской вселенской церкви. Однако даже если бы это размышление и оказалось истинным (что будет поставлено под сомнение в последнем от­рывке из данной книги, рассматривающем происхождение ор­физма), оно едва ли дало бы нам право рассматривать эллинс­кое общество в качестве действительно аффилированного своим предшественником. Ибо для чего бы потребовалось вос­крешать эту церковь, если она не была уничтожена? И кто бы мог ее разрушить, кроме тех варваров, которые опустошили минойский мир? Принимая пантеон этих кровожадных ахей­цев, «губителей градов», в качестве своего собственного, эллин­ское общество провозглашало их своими приемными родите­лями. Оно не могло признать свое сыновство по отношению к минойскому обществу, не приняв на себя ахейской вины в убий­стве и не обнародовав своего собственного отцеубийства.

Если теперь мы обратимся к истокам сирийского общества, то обнаружим то же, что видели у истоков эллинского, — универсаль­ное государство и Völkerwanderung, причем те же самые, что появ­ляются в последних главах минойской истории. Заключительной конвульсией постминойского Völkerwanderung явилась людская лавина вырванных с корнями скитальцев, ищущих новый дом и бес­порядочно гонимых напором последней волны варваров с севера, так называемых дорийцев80. Отраженные египтянами, некоторые из этих беженцев осели на северо-восточном побережье Египетс­кой империи и известны нам по рассказам Ветхого Завета как фи­листимляне. Здесь филистимлянские беженцы из минойского мира столкнулись с еврейскими кочевниками, перемещавшимися от еги­петской зависимости в «ничейные земли» Аравии. Далее на север горная цепь Ливана положила предел одновременному проникно­вению арамейских кочевников и предоставила убежище финикий­цам побережья, которые сумели выжить от столкновения с филис­тимлянами. Как только конвульсия утихла, из этих элементов возникло новое общество — сирийское.

Настолько же, насколько сирийское общество было род­ственным любому более древнему представителю данного вида, оно было родственно и обществу минойскому, и это в такой же точно степени, в какой эллинское общество было родственным минойскому, — не больше и не меньше. Одним наследством, полученным сирийским обществом от минойского, мог быть алфавит, другим — вкус к дальним морским плаваниям.

На первый взгляд было бы неожиданным, если бы сирийс­кое общество произошло от минойского. Следовало бы скорее ожидать, что универсальным государством, стоявшим у исто­ков сирийского общества, являлось «Новое царство» Египта и что монотеизм иудеев был воскрешением монотеизма Эхнато- на87. Однако данные говорят против этого. Нет никаких свиде­тельств, подтверждающих родство сирийского общества с об­ществами, соответственно представленными империей Хатти (хеттов) в Анатолии и шумерской династией Ура88 и ее наслед­ницей аморитской династией Вавилона89, обществами, за ис­следование которых мы примемся теперь.

Шумерское общество. Когда мы обращаемся к истокам индского общества, первое, что нас поражает, это религия Вед, которая, подобно культу олимпийцев, демонстрирует доказа­тельства своего возникновения среди варваров в ходе Völker­wanderung и не несет никаких отличительных черт религии, созданной в «смутное время» внутренним пролетариатом об­щества на его закате.

В этом случае варварами были арии90, появившиеся в Севе­ро-Западной Индии на заре индской истории, точно так же, как на заре эллинской истории в Эгее появились ахейцы. По анало­гии с тем отношением, в котором, как мы обнаружили, состоя­ло эллинское общество к минойскому, нам следовало бы ожи­дать открытия у истоков индского общества некоего универ­сального государства с «ничейной землей» за пределами своих границ, на которой жили предки ариев в качестве внешнего про­летариата вплоть до того, как надлом универсального государ­ства позволил им войти внутрь. Можно ли идентифицировать это универсальное государство и определить местонахождение этой «ничейной земли»? Возможно, мы получим ответы на эти вопросы, ответив сначала на два других: каким образом арии открыли путь в Индию и не достигли ли они, выйдя из одного центра, разных целей?

Арии говорили на индоевропейском языке, а историческое распространение этой языковой группы — одной группы в Ев­ропе, а другой в Индии и Иране — показывает, что арии долж­ны были прийти в Индию из Евразийской степи путями, по ко­торым шли многие последующие народы вплоть до тюркских захватчиков — Махмуда Газневи91 в XI в. и Бабура92, основате­ля империи Великих Моголов, в XVI в. н. э. Теперь, изучив рас­сеяние тюрков, мы обнаружим, что некоторые из них пошли на юго-восток в Индию, а другие — на юго-запад в Анатолию и Си­рию. Например, современными Махмуду Газневи были вторже­ния тюрков-сельджуков, вызвавшие крестоносную контратаку западного общества. Древнеегипетские письменные источни­ки свидетельствуют, что в период между 2000-1500 гг. до н. э. арии, явившись из той части Евразийской степи, откуда три тысячелетия спустя пришли тюрки, предвосхитили последую­щее расселение тюрков. В то время как одни, насколько нам известно из индийских источников, проникли в Индию, другие опустошали Иран, Ирак, Сирию и, наконец, Египет, где утвер­дили в XVII в. до н. э. владычество варварских военачальников, известных в египетской истории как гиксосы .

Что послужило причиной Völkerwanderung ариев? Мы мо­жем ответить на этот вопрос, в свою очередь, спросив: а что послужило причиной Völkerwanderung тюрков? Ответ на этот последний вопрос дают исторические письменные свидетель­ства: причиной явился надлом халифата Аббасидов, а тюрки рассеялись в обоих направлениях по той причине, что умираю­щее тело Аббасидской империи стало добычей и на своей роди­не, и в удаленных зависимых землях в долине Инда. Дает ли нам это объяснение ключ к разгадке соответствующего рассея­ния ариев? Да, ибо когда мы посмотрим на политическую кар­ту Юго-Западной Азии около 2000-1900 гг. до н. э., то обнару­жим, что ее занимает универсальное государство, которое, подобно Багдадскому халифату, управлялось из столицы в Ира­ке и территория которого расширялась из этого центра в тех же направлениях.

Этим универсальным государством была империя Шумера и Аккада, основанная примерно в 2298 г. до н. э. Шумерским царем Ура Ур-Енгуром94 и восстановленная около 1947 г. дон. э. аморитом Хаммурапи. Распад империи после смерти Хамму- рапи возвестил о наступлении периода арийского Völkerwande­rung. Нет прямых свидетельств того, что империя Шумера и Аккада простиралась до Индии, но возможность этого подтвер­ждается недавними раскопками в долине Инда культуры (да­тируемой по двум местам, исследованным первыми, приблизи­тельно 3250-2750 гг. до н. э.96), которая была весьма близко связана с культурой шумеров Ирака.

Можем ли мы идентифицировать общество, в истории кото­рого империя Шумера и Аккада была универсальным государ­ством? Исследуя прошлое этой империи, мы обнаруживаем свидетельства о «смутном времени», видной фигурой которого являлся аккадский милитарист — Саргон из Аккаде. Уходя да­лее вглубь, мы обнаружим период роста и творчества, на кото­рый проливают свет недавние раскопки в Уре. Насколько дале­ко за границы 4-го тысячелетия простирался этот период, мы не знаем. Общество, которое мы сейчас идентифицировали, можно назвать шумерским.

Хеттское и вавилонское общества. Идентифицировав шумерское общество, мы можем продолжить идентификацию двух других, двигаясь во времени не от более поздних к более ранним, а наоборот.

Шумерская цивилизация распространялась на восточную часть Анатолийского полуострова, позднее названную Каппа- докией. Глиняные таблички с клинописными деловыми доку­ментами, найденные археологами в Каппадокии, подтвержда­ют этот факт. Когда после смерти Хаммурапи шумерское универсальное государство распалось, его каппадокийские про­винции были заняты варварами с северо-запада, а около 1750 г. до н. э. правитель главного государства-наследника в этой час­ти света царь Хатти Мурсилис I97 напал на сам Вавилон и раз­грабил его. Захватчики забрали свою добычу, а другие варва­ры — касситы из Ирана98 — установили власть в Ираке, существовавшую на протяжении шести столетий. Империя Хатти стала ядром хеттского общества, фрагментарные знания о котором в основном получены нами из египетских докумен­тов. С Египтом хетты находились в состоянии постоянной вой­ны после того, как Тутмос III (1480-1450 гг. до н. э.) распрост­ранил египетское владычество на Сирию". О гибели Хеттской империи от того же самого Völkerwanderung, которое погуби­ло и Критскую империю, уже упоминалось. Хетты, по-видимо­му, заимствовали шумерскую систему гаданий, но у них была своя собственная религия, а также пиктографическое письмо, которым делали записи, по крайней мере, на пяти различных хеттских языках.

Другое общество, также родственное шумерскому, обнару­живается, согласно египетским документам XV в. до н. э., на родине шумерского общества: Вавилония, где владычество кас- ситов продержалось до XII в. до н. э., Ассирия и Элам. Инсти­туты этого новейшего общества на шумерской почве во многих отношениях настолько похожи на институты предшествующе­го шумерского общества, что возникает сомнение, следует ли его рассматривать в качестве отдельного общества или — в ка­честве эпилога шумерского. Тем не менее мы оправдаем его за недостаточностью улик и назовем вавилонским обществом. В своей последней фазе, в VII в. до н. э., это общество переживало мучительную столетнюю воину , проходившую в самом его сердце, между Вавилонией и военными силами ассирийцев. Вавилонское общество пережило гибель Ассирии на семьдесят лет и в конце концов было поглощено универсальным государ­ством Ахеменидской империи Кира. Эти семьдесят лет вклю­чали в сёбя правление Навуходоносора и «вавилонский плен» иудеев, которым Кир казался посланным небом избавителем101.

Египетское общество. Это весьма значительное общество возникло в нижней долине Нила в 4-м тысячелетии до н. э., а угасло в V в. христианской эры, просуществовав от начала до конца, по крайней мере, втрое дольше, чем существует запад­ное общество102. Это общество не имело ни «родителей», ни потомства. Ни одно из ныне живущих обществ не может счи­тать его своим предком. Тем больше торжество его бессмертия, достигнутого и запечатленного в камне. Возможно, пирамиды, которые уже около пяти тысячелетий являются немыми свиде­телями существования своих создателей, в будущем пережи­вут еще сотни тысячелетий. Вполне вероятно, что они могут пережить самого человека и что в мире, где более не будет че­ловеческих умов, способных прочесть их послание, они продол­жат свидетельствовать: «Было еще до Авраама».

Эти огромные пирамидальные гробницы, тем не менее, яв­ляются олицетворением истории египетского общества не толь­ко в указанном отношении. Мы говорили, что это общество существовало около четырех тысячелетий, однако половину этого периода египетское общество было не столько организ­мом живым, сколько организмом умершим, но не погребенным. Более половины египетской истории представляет собою гигантский эпилог.

Если мы проследим за этой историей, то обнаружим, что менее четверти ее было периодом роста. Импульс, проявивший­ся сначала в господстве над особенно грозным природным ок­ружением — в расчистке, осушении и возделывании болотис­тых джунглей, которые первоначально покрывали нижнюю долину и дельту Нила, не оставляя места для человека, — и впоследствии продемонстрировавший свою возрастающую силу в рано развившейся политической унификации египетс­кого мира в конце так называемого додинастического периода , достиг своей вершины в изумительных материальных сверше­ниях четвертой династии104. Эта династия достигает своего зе­нита в характерных достижениях египетского общества — в координации человеческого труда в великих инженерных пред­приятиях, простирающихся от мелиорации болот до строитель­ства пирамид. Это также зенит и в политическом управлении, и в искусстве. Даже в сфере религии, где мудрость, как обще­известно, рождается страданием, так называемые «Тексты пи­рамид» свидетельствуют о том, что эта эпоха видела также фор­мирование, столкновение и первую стадию взаимодействия двух религиозных движений — культа Солнца и культа Осири­са105, достигших своей зрелости уже после того, как египетское общество пришло в упадок.

При переходе от пятой династии к шестой, приблизительно в 2424 г. до н. э., зенит прошел, и наступил закат. В этот мо­мент мы начинаем узнавать знакомые симптомы упадка в том порядке, в каком они являются нам в истории других обществ. Распад Египетского соединенного царства на множество мел­ких государств, находящихся в постоянной войне друг с дру­гом, несет безошибочную печать «смутного времени». За египет­ским «смутным временем» последовало около 2070 г. до н. э. универсальное государство, основанное местной династией Фив и объединенное двенадцатой династией около 2000­1788 гг. до н. э.106 После двенадцатой династии универсальное государство распалось, и последующее междуцарствие повлек­ло за собой Völkerwanderung в виде вторжения гиксосов.

Здесь может показаться, что наступил конец этого общества. Если бы мы последовали нашей обычной методике исследова­ния и действовали в обратном направлении, начиная с V в. хри­стианской эры, то, возможно, остановились бы на этом месте и сказали: «Сейчас мы проследили ход египетской истории на протяжении двадцати одного столетия, начиная с ее последних исчезающих следов в V в. после Христа, и натолкнулись на Völkerwanderung, последовавшее за универсальным государ­ством. Мы проследили прошлое египетского общества до его истоков и различили за ними конец более древнего общества, которое мы назовем “нильским”».

Однако мы отвергнем такой ход мыслей, поскольку, продол­жив наше исследование, обнаружим не новое общество, а не­что совершенно отличное от него. Варварское «государство- наследник» низвергнуто, гиксосы изгнаны, а универсальное государство со столицей в Фивах восстановлено — сознатель­но и обдуманно107.

Это восстановление было, с нашей нынешней точки зрения, единственным значительным событием в египетской истории (за исключением неудавшейся революции Эхнатона), произо­шедшим между XVI в. до н. э. и V в. н. э. Жизнью этого универ­сального государства, постоянно уничтожаемого и восстанав­ливаемого, наполнены все эти два тысячелетия. Нового общества здесь нет. Если мы исследуем религиозную историю египетского общества, то обнаружим, что и здесь после между­царствия преобладала религия, заимствованная у правящего меньшинства предшествующего века упадка. Однако она вое- торжествовала не без борьбы, и на первых порах сохраняла свои позиции, войдя в отношения со вселенской церковью, создан­ной в предшествующий век упадка египетским внутренним про­летариатом из религии Осириса.

Религия Осириса пришла из Дельты, а не из Верхнего Егип­та, где политическая история египетского общества заверши­лась. Основной нитью египетской религиозной истории явля­ется соперничество между этим богом земного и подземного миров — духом произрастания, попеременно появляющимся из земли и исчезающим в ней, — и солнечным богом Неба, и этот богословский конфликт тесно связан с политическим и со­циальным конфликтом между двумя частями общества, в кото­рых возникли два этих культа, и, в действительности, является его теологическим выражением. Культ солнечного бога Ра кон­тролировался жречеством Гелиополя, а Ра представляли в об­разе фараона, тогда как культ Осириса был народной религи­ей. Это был конфликт между государственной церковью и народной религией, обращенной к отдельному верующему^

Решительное различие между двумя религиями в их исход­ных формах было различием в той перспективе, которую они обещали своим приверженцам после смерти. Осирис управлял массами мертвых в подземном мире теней. Ра — за вознаграж­дение — избавлял своих приверженцев от смерти и возносил их живыми на небо. Но этот апофеоз предназначался для тех, кто мог заплатить цену, которая постоянно росла, пока солнеч­ное бессмертие не стало фактически монополией фараона и тех его придворных, на материальное увековечение которых он ре­шал жертвовать. Великие пирамиды — памятники этому стрем­лению сохранить личное бессмертие при помощи архитектур­ных крайностей108.

Между тем, религия Осириса делала успехи. Бессмертие, которое она обещала, может быть, выглядело беднее по срав­нению с пребыванием в небесном мире Ра, но оно было един­ственным утешением, на которое могли надеяться массы, жес­токо угнетенные в этой жизни, обеспечивая вечное блаженство своим господам. Египетское общество раскололось на правя­щее меньшинство и внутренний пролетариат. Столкнувшись с этой опасностью, жречество Гелиополя попыталось обезвре­дить Осириса, приняв его в партнеры, но от этой сделки Оси­рис получил гораздо больше, чем дал. Войдя в фараоновский солнечный культ, он завоевал солнечный ритуал апофеоза для народных масс. Памятником этого религиозного синкретизма является так называемая «Книга мертвых» — «путеводитель к бессмертию для каждого», которая бытовала в религиозной жизни египетского общества на протяжении двух тысячелетий его «эпилога». Возобладала идея о том, что Ра, скорее, требует праведности, нежели пирамид, и в подземном мире в качестве судьи появляется Осирис, раздавая мертвым те уделы, которые они заслужили в своей земной жизни.

Здесь в эпоху египетского универсального государства мы различаем очертания вселенской церкви, созданной внутрен­ним пролетариатом. Каково же было бы будущее это Осирисо- вой церкви, если бы египетское универсальное государство не было восстановлено? Не стала ли бы она куколкой нового об­щества? Прежде всего, нам следовало бы ожидать, что она пле­нит гиксосов, как христианская церковь пленила варваров. Но этого не произошло. Ненависть к гиксосам привела ее к тому, что она вступила в противоестественный союз с мертвой рели­гией правящего меньшинства, и в этом процессе религия Оси­риса извратилась и деградировала. Бессмертие еще раз стало предметом купли-продажи, хотя ценой теперь была уже не пи­рамида, а лишь небольшой текст на папирусном свитке109. Мы можем предположить, что в этом бизнесе, как и в других, мас­совое производство дешевых изделий с небольшой разницей между себестоимостью и продажной ценой приносило изгото­вителю неплохой доход. Таким образом, «реставрация» в XVI в. до н. э. представляла собой нечто большее, чем восстановле­ние универсального государства. Она явилась слиянием живых тканей Осирисовой церкви с мертвыми тканями умирающего египетского общества в единую массу — род социального бе­тона, который выдержал два тысячелетия.

Лучшим доказательством того, что восстановленное египет­ское общество было лишено жизни, стала полная неудача, ко­торой закончилась единственная попытка поднять общество из мертвых. На этот раз один человек, фараон Эхнатон, манове­нием руки пытался повторить акт религиозного творения, тщет­но совершенный Осирисовой церковью внутреннего пролета­риата в давно прошедшие века «смутного времени». Одним своим гением Эхнатон создал новую концепцию Бога и челове­ка, жизни и природы и выразил ее в новом искусстве и поэзии. Но мертвые общества нельзя вернуть к жизни таким способом. Его неудача — доказательство того, что у нас есть все основа­ния считать социальные явления египетской истории, начиная с XVI в. до н. э., скорее эпилогом, чем историей нового обще­ства от колыбели до могилы.

Андское, юкатанское, мексиканское и майянское обще­ства. Америка до прихода испанских конкистадоров породила четыре упомянутых выше общества. Андское общество в Перу уже достигло состояния универсального государства — импе­рии инков110, когда было уничтожено Писарро в 1530 г.111 Мек­сиканское общество приближалось к подобному же состоянию, а государством, которому предопределено было стать универ­сальным, являлась империя ацтеков112. Ко времени экспедиции Кортеса113 город-государство Тласкала114 был единственной ос­тавшейся независимой державой, имевшей какое-то значение, а тласкальцы впоследствии поддерживали Кортеса. Юкатанс­кое общество на полуострове Юкатан было поглощено мекси­канским обществом примерно четырьмя столетиями ранее115. И мексиканское, и юкатанское общества были аффилирован­ными по отношению к более древнему обществу — майянскому, которое, по-видимому, достигло более высокой и более гуман­ной цивилизации, чем его наследники116. Оно пришло к быст­рому и таинственному концу в VII в. после Христа, оставив в качестве свидетельства своего существования руины великих городов в насквозь промокших от дождя лесах Юкатана. Это общество преуспело в астрономии, которую использовало в системе хронологии, удивительно точной в своих вычислени­ях. Ужасающие религиозные обряды, открытые Кортесом в Мексике, по-видимому, являлись грубо варваризованной вер­сией древней религии майя.

Наши поиски, таким образом, принесли нам девятнадцать обществ, большинство из которых связано сыновне-отечески­ми связями с одним или несколькими другими обществами, а именно: западное, православное, иранское, арабское(два пос­ледних ныне объединены в одном исламском), индусское, даль­невосточное, эллинское, сирийское, индское, древнекитайское, минойское, шумерское, хеттское, вавилонское, египетское, ан­дское, мексиканское, юкатанское и майянское. Мы выразили сомнение в том, следует ли отделять существование вавилонс­кого общества от шумерского, а некоторые другие пары, по-ви­димому, могут рассматриваться как единое общество с «эпило­гом», по египетской аналогии. Но мы будем уважать их индивидуальность до тех пор, пока не найдем причину посту­пать иначе. В действительности, было бы желательно разделить православно-христианское общество на православно-византий­ское и православно-русское, а дальневосточное — на китайс­кое и корейско-японское. Это увеличило бы количество наших обществ до двадцати одного.

Арнольд Тойнби

Из книги «Исследование истории. Том 1»



[1]  Выделенные здесь курсивом слова и фразы далее будут посто­янно использоваться как технические термины данного «Исследо­вания» (Прим. А. Дж. Тойнби).

[2]  Губительный, смертельный удар (фр.). Выражение связано с названием последнего удара палача, прекращающего мучения казни­мого (буквально «удар милосердия»).

[3]  Следующий Каирский халифат Аббасидов был эвокацией «при­зрака» Багдадского халифата, то есть феноменом того же рода, что и «Восточная Римская империя», и «Священная Римская империя». Во всех трех случаях аффилированное общество порождало или сохра­няло «призрак» универсального государства своего родительского общества (Прим. А. Дж. Тойнби).

[4]  На македонский манер (лат.).

[5] Evans, Sir Arthur. The Earlier Religion of Greece in the Light of Cretan Discoveries. London. 1931. P. 37-41.

Читайте также: