ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:


Самое читаемое:



» » Арнольд Тойнби о сравнении обществ
Арнольд Тойнби о сравнении обществ
  • Автор: Prokhorova |
  • Дата: 05-10-2014 13:12 |
  • Просмотров: 2025

Цивилизации и примитивные общества

Прежде чем продолжить систематическое сравнение наших двадцати одного общества, мы должны ответить на некоторые возможные возражения а limine[1]. Первый и простейший аргумент против предложенной нами методики можно сформулировать следующим образом: «Эти общества не имеют между собой никаких общих черт, за исключением того факта, что все они являются “умопостигае­мыми полями исследования”, а эта черта настолько неопреде­ленна и обща, что нельзя придавать ей значения».

Ответ заключается в том, что общества, являющиеся «умо­постигаемыми полями исследования», представляют собой род, внутри которого наши двадцать один представитель составля­ют один особый вид. Общества данного вида обычно называют цивилизациями, чтобы отделить их от примитивных обществ, которые также являются «умопостигаемыми полями исследо­вания» и образуют другой, а фактически — второй [из двух] вид внутри рода. Следовательно, все наши двадцать одно обще­ство должны обладать одной специфической чертой, которая состоит в том, что только эти общества находятся в процессе цивилизации.

Сразу же приходит на ум и другое отличие между двумя ви­дами. Количество известных цивилизаций невелико. Количе­ство известных примитивных обществ гораздо больше. В 1915 г. западные антропологи, намереваясь провести сравнительное исследование примитивных обществ и ограничившись лишь теми, о которых имелось достаточно информации, зарегистри­ровали их около 650, по большей части живых и на сегодняш­ний день. Нельзя создать какую-либо концепцию многочислен­ных примитивных обществ, которые должны родиться и которые уже умерли с того времени, как человек стал челове­ком, возможно, триста тысяч лет назад, но очевидно, что чис­ленное превосходство примитивных обществ над цивилизаци­ями поразительно.

Почти одинаково поразительным является превосходство цивилизаций над примитивными обществами по отдельным параметрам. Примитивные общества — их же легион — отно­сительно недолговечны, ограничены относительно узким гео­графическим пространством и охватывают относительно не­большое число людей. Возможно, что если бы мы могли провести перепись членов пяти доныне живых цивилизаций на протяжении тех немногих веков, когда они существовали, мы обнаружили бы, что каждый из наших левиафанов117 поодиноч­ке охватывает больше человеческих существ, чем могли бы со­брать все примитивные общества вместе взятые со времени появления рода человеческого. Однако мы изучаем не индиви­дов, а общества, и немаловажным фактом для поставленной нами цели является то, что количество известных цивилизован­ных обществ было сравнительно небольшим.

Ложная концепция «единства цивилизации»

Второй аргумент против сравнимости наших двадцати од­ной цивилизации является полной противоположностью пер­вому. Он заключается в том, что не существует двадцати одно­го отдельного представителя подобного вида обществ, но есть только одна цивилизация — наша собственная.

Этот тезис о единстве цивилизации является ложной кон­цепцией, к которой современных западных историков привело влияние их социального окружения. Особенность, вводящая в заблуждение, состоит в том, что в современности собственная наша западная цивилизация набросила сеть своей экономичес­кой системы на весь мир, а за этой экономической унификаци­ей на западной основе последовала унификация политическая на той же самой основе, продвинувшаяся почти столь же дале­ко. И хотя завоевания западных армий и правительств не были ни столь обширными, ни столь основательными, как завоева­ния западных промышленников и специалистов, тем не менее, остается фактом, что все государства современного мира обра­зуют часть одной политической системы западного происхож­дения.

Эти факты поражают, но рассматривать их в качестве дока­зательства единства цивилизации можно лишь с поверхност­ной точки зрения. Хотя экономическая и политическая карты мира на сегодняшний момент вестернизированы, культурная карта остается, по существу, такой же, какой была до того, как западное общество начало свои экономические и политические завоевания. В культурном плане для тех, у кого есть глаза, очер­тания четырех живых незападных цивилизаций видятся доста­точно четкими. Но многие этого не видят, и мировоззрение этих людей можно пояснить, используя английское слово «natives» (туземцы) и подобные же слова из других европейских языков.

Когда мы, жители Запада, называем какой-либо народ «ту­земцами», то подразумеваем культурный колорит, выходящий за пределы нашего понимания их. Мы смотрим на них как на кишащих вокруг диких животных, на которых случайно натол­кнулись, как на часть местной флоры и фауны, а не как на лю­дей с такими же страстями, как у нас. До тех пор, пока мы ду­маем о них как о «туземцах», мы истребляем их или (что более приемлемо на сегодняшний день) приручаем и искренне (воз­можно, и не всецело ошибочно) верим, что улучшаем породу, но от этого не начинаем их понимать.

Но кроме иллюзий, вызванных всемирным успехом запад­ной цивилизации в материальной сфере, ложная концепция «единства истории» (включающая допущение, что есть лишь единственная река цивилизации — нашей собственной, а все другие являются или ее притоками, или же затеряны в песках пустынь) может происходить из трех корней: иллюзии эгоцен­тризма, иллюзии «неизменного Востока» и иллюзии прогресса как прямолинейного движения.

Что касается иллюзии эгоцентризма, то она вполне есте­ственна, и все, что здесь нужно сказать, это то, что мы, жители Запада, являемся далеко не единственными ее жертвами. Ев­реи пребывали в иллюзии, что они не один из «избранных на­родов», но единственный «избранный народ». Тех, кого мы называем «туземцами», они называли «гоями», а греки — «вар­варами». Но наиярчайшим цветком эгоцентричности, возмож­но, является официальное послание, врученное в 1793 г. китай­ским императором-философом Цзянь-луном британскому посланнику для передачи его господину, королю Георгу III:

«Ты, о король, живешь за границами многих морей, однако, принужденный своим смиренным желанием способствовать благу нашей цивилизации, ты отправил посольство, почтитель­но преподнесшее твое прошение... Я внимательно рассмотрел твое прошение. Скромные выражения, в которых оно изложе­но, показывают почтительное смирение с твоей стороны, кото­рое достойно высокой похвалы...

Что касается твоей просьбы отправить одного из твоих со­отечественников для аккредитации при моем Небесном Дворе и для контроля за торговлей твоей страны с Китаем, то просьба эта противоречит всем обычаям моей Династии и не может быть удовлетворена... Если ты утверждаешь, что твое почтение к нашей Небесной Династии исполняет тебя желанием ознако­миться с нашей цивилизацией, то наши церемонии и кодекс за­конов настолько сильно отличаются от твоих, что даже если бы твой посланник и был способен усвоить зачатки нашей ци­вилизации, ты бы не смог перенести наши нравы и обычаи на свою, чужую для нас почву. Следовательно, каким бы сведу­щим ни стал твой посланник, от этого не было бы никакой пользы.

Управляя всем миром, я стремлюсь только к одной цели, а именно: поддерживать совершенное правление и выполнять государственные обязанности. Неизвестные и дорогостоящие предметы не интересуют меня. Если я приказал, чтобы верно­подданнические подношения, присланные тобой, о король, были приняты, то сделал это единственно по причине уважения к тому духу, который побудил тебя отправить их издалека. Цар­ственная добродетель нашей Династии пронизывает собою все страны Поднебесной, и цари всех народов присылали свои до­рогие дары по суше и по морю. Как мог твой посол видеть свои­ми глазами, у нас есть все. Я не ценю вещи непривычные или оригинальные и не нуждаюсь в изделиях твоей страны»[2].

В ходе столетия, последовавшего за сочинением этого офи­циального послания, гордыня соотечественников Цзянь-луна не довела их до добра. Такова, как известно, судьба гордыни.

Иллюзия «неизменного Востока» является настолько обще­распространенной и не основанной ни на каком серьезном ис­следовании иллюзией, что поиск ее причин не представляет собой большого значения или интереса. Возможно, она вызва­на тем фактом, что «Восток», который в данном контексте оз­начает все страны от Египта до Китая, некогда шел далеко впе­реди Запада, а теперь оказался далеко позади. Ergo[3], в то время как мы движемся, он все еще стоит. В особенности мы не должны забывать, что для среднего европейца единственной знакомой главой древней истории «Востока» была раньше та, что содержится в повествованиях Ветхого Завета. Когда совре­менные западные путешественники замечали со смешанным чувством изумления и восхищения, что жизнь людей на транси­орданской границе Аравийской пустыни точь-в-точь соответ­ствует описанию жизни патриархов в Книге Бытия, неизмен­ный характер Востока, казалось бы, находил подтверждение. Но то, с чем сталкивались путешественники, было не «неизменным Востоком», но неизменной Арабской степью. В степи природное окружение является столь безжалостным надсмотрщиком над человеческими жизнями, что их способность к приспособлению ограничена весьма узкими рамками. Во все века степь обуслов­ливала для всякого человеческого существа, которое имело сме­лость быть ее обитателем, жесткий и однообразный образ жиз­ни. В качестве доказательства «неизменности Востока» такой аргумент легкомыслен. Например, в западном мире существуют недоступные для нашествия современных туристов Альпийские долины, обитатели которых живут так же, как жили во дни Авра­амовы их предшественники. С одинаковым успехом можно было бы вывести из этого доказательство «неизменности Запада».

Иллюзия прогресса как прямолинейного развития является примером той тенденции к нарочитому упрощению, которую проявляет во всех сферах своей деятельности человеческий ум. В своих «периодизациях» наши историки размещают периоды непрерывной цепью в единой последовательности, подобно сег­ментам бамбука от сочленения к сочленению или же подобно частям оригинальной раздвижной рукояти, на конце которой нынешние трубочисты проталкивают свои щетки в дымоход. На этом приспособлении, которое наши историки получили в на­следство, первоначально было только два соединения: «древ­нее» и «новое», примерно, хотя и не точно, соответствовавшие Ветхому и Новому Заветам и двойственному отсчету дат в обо­их направлениях до Рождества Христова и после. Эта дихото­мия исторического времени является реликтом мировоззрения внутреннего пролетариата эллинского общества, выражавше­го свое чувство отчуждения от эллинского правящего меньшин­ства через абсолютное противопоставление старого эллинско­го воздаяния и воздаяния христианской церкви и, таким образом, поддавшегося иллюзии (гораздо более извинительной для них с их ограниченными знаниями, чем для нас) тракто­вать переход от одного из наших двадцати одного общества к другому как поворотный пункт всей человеческой истории[4].

А так как время шло, наши историки нашли удобным удли­нить свою «телескопическую щетку», добавив третье звено, которое они назвали «средневековым», поскольку поместили его между двумя другими. Но тогда как разделение между «древ­ним» и «новым» символизировало разрыв между эллинской и западной историей, разделение между «средневековым» и «но­вым» символизирует лишь переход от одной главы западной истории к другой. Формула «древнее + средневековое + новое» является ложной. Ее следует поправить на «эллинское + запад­ное (средневековое + новое)». Однако даже если этого и не де­лать, то, удостаивая один раздел главы западной истории назва­ния отдельного «периода», должны ли мы отказать в этой чести другим? Нет никакого основания подчеркивать разделение при­близительно около 1475 г. в большей степени, чем около 1075­го, и нет достаточной причины утверждать, что мы недавно пе­решли в новую главу, начало которой можно поместить примерно в 1875 г. Так мы имеем:

Западная история 1 («темные века»), 675-1075 гг.

Западная история И («средние века»), 1075-1475 гг.

Западная история 111 («новое время»), 1475-1875 гг.

Западная история IV («постмодерн»?), 1875—?

Но мы отклонились от сути, которая состоит в том, что по­становка знака равенства между эллинской и западной исто­рией и Историей самой по себе, — если хотите, «древней и но­вой» — является просто узостью и дерзостью. Это как если бы географ написал книгу под названием «Всемирная география», которая бы оказалась лишь исследованием всего, что касается бассейна Средиземного моря и Европы.

Существует другая, весьма отличная от этой, концепция единства истории, совпадающая с теми популярными тради­ционными иллюзиями, которые обсуждались до сих пор, в том, что расходится с [основным] тезисом данной книги. Здесь мы сталкиваемся не с «идолом рынка» , но с плодом современ­ного антропологического теоретизирования: мы имеем в виду диффузионистскую теорию, как она изложена в книгах Г. Эллиот-Смита «Древние египтяне и происхождение циви­лизации»119 и У. Дж. Перри «Дети солнца: исследование древ­ней истории цивилизации»120. Эти авторы верят в «единство цивилизации» в особом смысле: не как в факт вчерашнего или завтрашнего дня, уже совершившийся благодаря всемирной диффузии одной-единственной западной цивилизации, но как в факт, совершавшийся тысячелетия назад благодаря диффу­зии египетской цивилизации — как оказалось, одной из не­многих мертвых цивилизаций, для которой мы не смогли ус­тановить хоть какого-нибудь «потомства». Они полагают, что египетское общество представляет собой единственный слу­чай, где такое явление, как цивилизация, было создано неза­висимо, без помощи извне. Все другие проявления цивилиза­ции происходят из Египта, включая американскую цивилиза­цию, куда египетское влияние, должно быть, проникло через Гавайи и остров Пасхи.

Теперь, конечно же, очевидно, что диффузия является спо­собом, которым многие технические приемы, склонности, ин­ституты и идеи — от алфавита до швейных машинок Зингера — передавались от одного общества другому. Диффузией объяс­няется нынешнее повсеместное распространение дальневосточ­ного чая, арабского кофе, центральноамериканского какао, амазонского каучука, центральноамериканской практики курения табака, шумерской практики двенадцатеричного сче­та, примером которой служит наш шиллинг121, так называемых арабских цифр, которые первоначально, возможно, пришли с полуострова Индостан, и так далее. Но тот факт, что винтовка получила повсеместное распространение благодаря диффузии из одного центра, где она была однажды и единожды изобрете­на, не является доказательством того, что лук и стрелы распро­странились точно так же. И отсюда также не следует, что если механический ткацкий станок распространился по всему миру из Манчестера, то подобным же образом можно проследить распространение техники металлургии из одной точки. В дан­ном случае мы имеем дело с очевидностью совсем иного рода.

Но в любом случае, цивилизации, вопреки извращенным понятиям современного материализма, не строятся из подоб­ных кирпичей. Они не строятся из швейных машинок, табака и винтовок, ни даже из алфавитов и цифр. Легко торговцу экс­портировать новую западную технику. Бесконечно тяжелее западному поэту или святому воспламенить незападную душу духовным пламенем, который горит в его собственной. Отда­вая должное диффузии, необходимо подчеркнуть и ту роль, ко­торую играло в человеческой истории оригинальное творчество. Мы можем вспомнить, что искра или росток оригинального творчества может вспыхнуть пламенем или расцвести цветком в любом проявлении жизни благодаря принципу единообразия природы. По крайней мере, мы можем зайти настолько далеко, что даже взвалим onus probandi[5] на плечи диффузионистов в тех случаях, когда остается открытым вопрос, называть или не называть диффузией требование доверия к любому отдельно­му человеческому достижению.

«Не может быть ни малейшего сомнения, — писал Фримен в 1873 г., — что многие из наиболее существенных открытий цивилизованной жизни совершались вновь и вновь, в отдален­ные друг от друга эпохи и в отдаленных друг от друга странах, как только различные народы достигали в своем общественном развитии определенных моментов, когда в этих изобретениях нуждались в первую очередь. Так, книгопечатание было неза­висимо изобретено в Китае и средневековой Европе. Хорошо известно, что, в сущности, тот же процесс использовался в раз­личных целях и в Древнем Риме, хотя никто не сделал велико­го шага, применив процесс, обычно использовавшийся для це­лей более посредственных, к изданию книг. То, что произошло с книгопечатанием, можно полагать, произошло также и с пись­менностью, и мы можем привести еще один пример искусства совсем иного рода. После сравнения остатков древних зданий в Египте, Греции, Италии, на Британских островах и в разру­шенных городах Центральной Америки, не может быть сомне­ний, что великие изобретения арки и купола делались не раз в истории человеческого искусства... Нет нужды сомневаться и в том, что многие простейшие и наиболее необходимые в циви­лизованной жизни искусства — использование мельницы, лука, приручение лошади, выдалбливание каноэ — открывались не­однократно в отдаленные друг от друга эпохи и в отдаленных друг от друга местах... То же самое касается и политических институтов. Одни и те же институты часто кажутся весьма да­лекими друг от друга просто из-за того, что вызвавшие их к жизни обстоятельства возникли в эпохи и в местах, весьма друг от друга удаленных»[6].

Современный антрополог высказывает ту же самую идею: «Сходство в человеческих идеях и практиках главным обра­зом происходит из одинаковой структуры человеческого мозга во всем мире и, как следствие, из одинаковой природы его со­знания. Поскольку этот телесный орган на всех известных ста­диях человеческой истории по своей конституции и нервным процессам в основном был одним и тем же, постольку и созна­ние обладало определенными универсальными характеристи­ками, возможностями и способами действия... Эта схожесть в работе мозга видна в XIX столетии на примере интеллектов Дарвина и Рассела Уоллеса122, которые, работая над одними и теми же данными, одновременно пришли к теории эволюции. Эта же схожесть объясняет многочисленные претензии на пер­венство в отношении одного и того же изобретения или откры­тия. Схожими процессами в общественном сознании расы — более фрагментарном в своих сведениях, более рудиментарном по своим возможностям и более неопределенном по своим ре­зультатам — объясняется возникновение таких верований и институтов, как тотемизм, экзогамия и многие очистительные ритуалы у самых изолированных народов в самых изолирован­ных частях света»[7].

Доказательства в пользу сравнимости цивилизаций

Сейчас мы рассмотрели два противоположных возражения на наш план сравнительного исследования. Одно из них состо­ит в том, что наши двадцать одно общество якобы не имеют общих черт, за исключением того, что они являются «умопос­тигаемыми полями исторического исследования», а другое — в том, что «единство цивилизации» якобы сводит кажущееся множество цивилизаций к одной. Однако наши критики, даже если и примут наши ответы на их возражения в одном пункте, могут возразить в другом и отрицать, что наши цивилизации сравнимы на том основании, что они не одновременны. Семь из них еще живы, четырнадцать угасли, и по меньшей мере три из них — египетская, шумерская и минойская — существовали на «заре истории». Эти три [цивилизации], а возможно, и дру­гие хронологически отделены от живых всем пространством «исторического времени».

Возражение состоит в том, что время относительно, и про­межуток менее чем в шесть тысячелетий от возникновения древ­нейшей из известных цивилизаций до сегодняшнего дня следу­ет измерять в целях нашего исследования по соответствующей временной шкале, то есть в сроках жизни самих же цивилиза­ций. Изучив отношения между цивилизациями во времени, мы обнаружим, что наибольшее число сменяющих друг друга «по­колений», которое нам встретилось, три, и в каждом случае эти три [«поколения»] охватывают пространство большее, чем наши шесть тысяч лет, поскольку последним элементом в каждом ряду является одна из ныне живущих цивилизаций.

Тот факт, что в нашем обзоре цивилизаций мы не нашли бо­лее трех сменяющих друг друга «поколений», означает, что этот вид очень молод в сроках своей собственной временной шка­лы. Кроме того, его абсолютный возраст на сегодня очень мал по сравнению с абсолютным возрастом примитивных обществ сестринского вида, которые являются ровесниками самого че­ловека и, следовательно, существуют, по средней оценке, 300 тысяч лет. Обойдемся без упоминания о том, что некоторые ци­вилизации существовали на «заре истории», поскольку то, что мы называем историей, есть история человека в «цивилизован­ном» обществе. Однако если бы под историей мы понимали весь период жизни человека на планете Земля, мы бы обнаружили, что период возникновения цивилизаций, весьма далекий от того, чтобы быть ровесником человеческой истории, занимает лишь два процента ее, одну пятидесятую часть жизни человечества. В таком случае для наших целей можно допустить, что эти ци­вилизации сравнительно одновременны друг другу.

Наши критики, предположительно, исчерпав свою аргумен­тацию относительно временной протяженности, снова могут отрицать сравнимость цивилизаций на основании их различной ценности. Не является ли большинство обществ, претендую­щих называться цивилизациями, до такой степени незначитель­ными, до такой степени фактически «нецивилизованными», что установление параллелей между их опытом и опытом «настоя­щих» цивилизаций (таких, конечно же, как наша собствен­ная) — просто излишняя трата интеллектуальной энергии? В этом месте можно попросить читателя отложить приговор до тех пор, пока он не увидит, что выйдет из таких интеллектуаль­ных усилий, какие мы предлагаем его вниманию. Между тем пусть он вспомнит, что ценность, как и время, понятие относи­тельное; что все наши двадцать одно общество, как окажется, достигли очень многого по сравнению с обществами примитив­ными; а если измерять их каким-либо идеальным мерилом, то обнаружится, что все они пали до такой степени низко, что ни одноиз них не в состоянии «бросить камень первым»123.

Фактически мы утверждаем, что наши двадцать одно обще­ство гипотетически следует рассматривать в качестве одновре­менных и эквивалентных, с философской точки зрения.

И, наконец, даже если мы предположим, что критики до сих пор с нами соглашались, то они могут выбрать установку, со­гласно которой история цивилизаций — не что иное, как вере­ница исторических фактов, каждый исторический факт по сути своей уникален, а история не повторяется.

Возражение состоит в том, что хотя всякий факт, подобно вся­кому человеку, уникален и, следовательно, в некоторых отноше­ниях несравним, в других отношениях он может быть членом сво­его класса и, следовательно, сравниваться с другими членами данного класса — постольку, поскольку подпадает под классифи­кацию. Два живых тела — животное и растительное — совершен­но непохожи, однако это не делает недействительными такие на­уки, как психология, биология, ботаника, зоология и этнология. Сознания людей отличны друг от друга даже еще более неулови­мым образом, однако мы признаем право психологии на существо­вание и влияние, как бы сильно не расходились мы во мнениях относительно ценности ее новейших достижений. Таким же обра­зом мы признаем сравнительное исследование примитивных об­ществ под названием антропологии. То, чем мы предполагаем за­няться, есть попытка сделать с «цивилизованными» видами об­ществ нечто вроде того, что антропология делает с видами прими­тивными.

Но наша позиция будет прояснена в последней части этой главы.

История, наука и вымысел

Существует три различных метода рассмотрения и представ­ления предметов нашей мысли, в том числе и явлений челове­ческой жизни. Первый — установление и регистрация «фак­тов»; второй — выведение посредством сравнительного исследования установленных фактов общих «законов»; тре­тий — художественное воссоздание фактов в форме «вымыс­ла». Обычно предполагается, что установление и регистрация фактов являются методом истории, а явления из области этого метода — общественные явления цивилизаций; что выведение и формулировка общих законов являются методом науки, что в исследовании человеческой жизни наукой в качестве науки выступает антропология, а явления из области этого научного метода — общественные явления примитивных обществ; и, наконец, что вымысел — это метод драмы и романа, а явления из этой области — личные отношения между человеческими существами. Все это, в сущности, можно найти в работах Ари­стотеля.

Однако распределение этих трех методов между тремя обла­стями исследования обосновано в меньшей степени, чем можно было бы предположить. Например, история не занимается реги­страцией всех фактов человеческой жизни. Она оставляет в сто­роне факты общественной жизни примитивных обществ, на ос­новании которых антропология выводит свои «законы», и передает факты биографии, касающиеся индивидуальных жиз­ней, хотя почти всякое индивидуальное существование, представ­ляющее достаточный интерес и значение для того, чтобы быть зарегистрированным, проходило не в примитивных обществах, а в том или ином из цивилизованных обществ, которые обычно рассматривались как область истории. Таким образом, история занимается лишь некоторыми, а не всеми фактами человеческой жизни. С другой стороны, помимо регистрации фактов, история прибегает также к помощи вымысла и пользуется законами.

История, подобно драме и роману, выросла из мифологии, при­митивной формы представления и выражения, где, так же как и в сказках, которые слушают дети, или во снах, которые снятся ис­кушенным взрослым, граница между фактом и вымыслом оста­ется открытой. Например, говорили, что «Илиада» для всякого, кто начнет читать ее как историю, окажется полной выдумкой, но равным образом и для всякого, кто начнет читать ее как вымы­сел, она окажется полна истории. Все истории похожи на «Илиа­ду» в том отношении, что не могут полностью освободиться от элемента вымысла. Простой отбор, упорядочение и показ фак­тов — метод, относящийся к сфере вымысла, и совершенно пра­во общераспространенное мнение, настаивающее на том, что не может быть «великим» историк, не являющийся великим худож­ником, и что Гиббон и Маколей124 — более великие историки, чем «драйездасты»125 (имя, вымышленное сэром Вальтером Скоттом, который сам в отдельных своих романах был большим истори­ком, чем в любой из своих «историй»), избегавшие фактических неточностей своих более вдохновенных собратьев. В любом слу­чае вряд ли возможно написать две связные строчки историчес­кого повествования, не прибегая к таким вымышленным персо­нификациям, как «Англия», «Франция», «консервативная партия», «Церковь», «пресса» или «общественное мнение». Фукидид[8] драматизировал «исторических» персонажей, вклады­вая «вымышленные» речи и диалоги в их уста, но его oratio recta* *, хотя и более живая, на самом деле не менее вымышлена, чем тяжеловесная oratio obliqua[9], в которой современники по­казывают свои сложные фотографии общественному мнению.

С другой стороны, история наняла на службу некоторое ко­личество вспомогательных наук, которые формулируют общие законы не относительно примитивных обществ, но относитель­но цивилизаций, — то есть экономику, политологию и социо­логию.

Хотя в этом и нет необходимости для нашей аргументации, мы можем показать, что точно так же, как история не свободна от использования методов науки и художественного творчества, так и наука с художественным творчеством никоим образом не ограничиваются тем, что считается их собственными метода­ми. Все науки проходят через стадию, на которой выяснение и регистрация фактов являются единственным доступным для них родом деятельности, и антропология едва выходит из этой фазы. Наконец, драма и роман не представляют собой вымы­сел, полный вымысел и ничего, кроме вымысла, касательно лич­ных отношений. Если бы это было так, то их плод, вместо зас­луженной похвалы Аристотеля за то, что он «истиннее и философичнее истории»126, состоял бы из бессмысленных и невыносимых фантазий. Когда мы называем литературное про­изведение плодом художественного вымысла, то имеем в виду лишь то, что нельзя ни героев отождествлять с любым челове­ком, жившим во плоти, ни вымышленные эпизоды — с любыми частными событиями, действительно имевшими место. Факти­чески, мы имеем в виду, что вымышленным является передний личный план произведения. Если мы и не упоминаем о том, что задним планом являются подлинные факты общественной жиз­ни, то попросту потому, что это кажется настолько самооче­видным, что не требует доказательств. Действительно, мы осоз­наем, что высочайшей похвалой, которую мы только можем воздать хорошему произведению художественного творчества, будут слова «жизненно правдивый» и что «автор показывает глубокое понимание человеческой природы». Чтобы быть точ­нее, скажем: если роман имеет дело с вымышленной семьей йоркширских шерстяных фабрикантов, то мы можем похвалить автора, сказав, что он, несомненно, знает фабричные города сво­его Уэст Райдинга во всех отношениях.

Тем не менее аристотелевское различение между методами истории, науки и художественного творчества, в общем, оста­ется ценным, и, возможно, мы поймем почему, если рассмот­рим эти методы вновь. Мы обнаружим, что они отличаются друг от друга пригодностью для распределения «данных» различной величины. Выяснение и регистрация отдельных фактов — это все, что возможно в той сфере исследования, где данных оказа­лось мало. Выведение и формулировка законов одинаково возможны и необходимы там, где данные слишком многочис­ленны для того, чтобы свести их в таблицы, и не слишком мно­гочисленны, чтобы их обозреть. Форма художественного твор­чества и выражения, называемая вымыслом, является единст­венным методом, который может употребляться или который стоит употреблять там, где данные неисчислимы. Здесь, в трех этих методах, мы сталкиваемся с существенной разницей в ко­личестве. Методы отличаются по своей пригодности в трактов­ке различного количества данных. Можем ли мы разглядеть соответствующую разницу в количестве данных, действитель­но представленных в трех соответствующих сферах нашего исследования?

Начиная с исследования личных отношений, являющих­ся сферой художественного вымысла, мы можем сразу же увидеть, что есть немного индивидов, чьи личные отношения представляют такой интерес и такое значение, что их можно было бы взять в качестве подходящего предмета для той ре­гистрации отдельных личных фактов, которую мы называем биографией. За редкими исключениями, те, кто изучает че­ловеческую жизнь, сталкиваются в сфере личных отношений с бесчисленными примерами повсеместно знакомых опытов. Сама идея исчерпывающей записи этих отношений — абсур­дна. Всякая формулировка их «законов» была бы невыноси­мо пошлой или невыносимо грубой. В подобных обстоятель­ствах данные не могут быть существенным образом выраже­ны, кроме как в некоего рода нотации, которая дает интуи­цию бесконечного в конечных формах. Такой нотацией яв­ляется художественный вымысел.

Обнаружив, наконец, в количественных выражениях частич­ное объяснение того факта, что в исследовании личных отно­шений использование метода художественного вымысла обыч­но, давайте посмотрим, не сможем ли мы найти подобные же объяснения для обычного использования законополагающего метода в исследовании примитивных обществ и метода фактог­рафического в исследовании цивилизаций.

Первое, что можно заметить, это то, что две другие сферы исследования касаются человеческих отношений, но не отно­шений хорошо знакомого, личного свойства, входящих в непос­редственный опыт каждого мужчины, женщины и ребенка. Общественные отношения человеческих существ простирают­ся далеко за пределы самого дальнего возможного диапазона личных контактов, и эти безличные контакты поддерживаются благодаря социальным механизмам, называемым институтами. Без институтов общества не могли бы существовать. Действи­тельно, общества сами являются институтами, просто инсти­тутами высочайшего рода. Исследование обществ и исследова­ние институциональных отношений — одно и то же.

Мы можем сразу же увидеть, что количество данных, с ко­торыми сталкиваются исследователи институциональных от­ношений между народами, гораздо меньше, чем количество дан­ных, с которыми сталкиваются исследователи личных отноше­ний. Далее мы можем увидеть, что количество зафиксирован­ных институциональных отношений, относящихся к исследо­ванию примитивных обществ, будет гораздо большим, чем ко­личество отношений, относящихся к исследованию обществ «цивилизованных». Так, количество известных примитивных обществ достигает примерно шестисот пятидесяти, в то время как наш обзор обществ, находящихся в процессе цивилизации, дал нам возможность идентифицировать самое большее двад­цать одно. Теперь шестисот пятидесяти примеров (количества, лишающего необходимости заниматься вымыслом) будет впол­не достаточно, чтобы дать исследователю возможность начать формулировку законов. С другой стороны, у тех, кто изучает явление, примеров которого известна лишь дюжина или две, отбивается всякая охота делать что-либо, кроме как сводить факты в таблицу. Это, как мы видели, та стадия, на которой «история» оставалась так долго.

На первый взгляд может показаться парадоксальным утвер­ждение, что количество данных, которые исследователь циви­лизации имеет в своем распоряжении, до неудобства мало, в то время как наши современные историки жалуются, что завале­ны массой своих материалов. Но в силе остается то, что фактов высшего порядка, «умопостигаемых полей исследования», срав­нимых единиц истории до неудобства мало для того, чтобы при­менять научные методы выведения и формулировки законов.

Арнольд Тойнби

Из книги «Исследование истории. Том 1»

 

 



[1] С порога, сразу же, немедленно (лат.).

[2] Whyte A. F. China and Foreign Powers. London, 1927. P. 41.

[3] Следовательно (лат.).

[4] Подобным же образом основатели революционной Французс­кой Республики, воображая, что начинают новую историческую эпо­ху и все, что было до них, есть «дохлый номер», начали I новый год

21  сентября 1792 г.; здравый смысл и консерватизм Наполеона поло­жили конец этой системе через двенадцать лет, однако эти двенад­цать лет до сих пор продолжают стеснять ученых своими фрюктидо- рами и термидорами (Прим. А. Дж. Тойнби).

[5] Бремя доказательств (лат.).

[6] Freeman Е. A. Comparative Politics. London, 1874. P. 31-32.

[7] Murphy J. Primitive Man: His Essential Quest. London, 1927. P. 8-9.

[8] Фукидид обычно считается первым и одним из величайших строго фактических историков, но, как показал Ф. М. Корнфорд в книге «Мифоисторик Фукидид», на все его представления об этом предмете влияли условности современной ему греческой трагедии (Прим. А. Дж. Тойнби).

[9]  Косвенная речь (лат.).

Читайте также: