ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Муравьев Николай Константинович (1870-1936)
Муравьев Николай Константинович (1870-1936)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 08-03-2016 19:17 |
  • Просмотров: 5179

Почетное место в первом ряду корифеев отечественной адвокатуры занимает Николай Константинович Муравьев — не только выдающий­ся адвокат (он осмеливался защищать Н.Э. Баумана и Л.Д. Троцкого, Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова, М.Н. Покровского и Н.А. Рожкова), но и видный общественный деятель: председатель Комитета Политическо­го Красного Креста, председатель Чрезвычайной следственной комис­сии Временного правительства 1917 г., душеприказчик Льва Толстого.Почетное место в первом ряду корифеев отечественной адвокатуры занимает Николай Константинович Муравьев — не только выдающий­ся адвокат (он осмеливался защищать Н.Э. Баумана и Л.Д. Троцкого, Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова, М.Н. Покровского и Н.А. Рожкова), но и видный общественный деятель: председатель Комитета Политическо­го Красного Креста, председатель Чрезвычайной следственной комис­сии Временного правительства 1917 г., душеприказчик Льва Толстого.

До последнего времени его жизнь и деятельность не привлекали к себе особого внимания историков или юристов, хотя нашли отраже­ние в разнообразных источниках — и опубликованных[1], и архивных[2]. Лишь в 2004 г., усилиями внучки Муравьева Т.А. Угримовой и его вну­ка А.Г. Волкова, издан сборник материалов о нем[3] — важное подспо­рье для создания научной биографии Николая Константиновича, ос­тающейся пока делом будущего...

Потомственный дворянин Николай Константинович Муравьев ро­дился 21 марта 1870 г. в с. Щербинино Тверского уезда (14 верст от Твери), где находилась скромная усадьба Муравьевых: «два или три не­больших деревянных дома и сдаваемые в аренду угодья»[4]. Отец будущего адвоката, Константин Гаврилович, был военным, дослужился до чина подполковника, а в последние годы жизни служил в уголовной полиции (умер в 1900 г.); мать, Варвара Федоровна, из дворянского рода Лавровых, всецело посвятила себя воспитанию детей — сына и дочери, Софьи.

В 1887 г. Николай Муравьев окончил 1-ю Московскую гимназию и поступил на медицинский факультет Московского университета, но весной 1891 г. принял участие в студенческих «беспорядках» (а именно в т. н. Шелгуновской демонстрации[5]), был за это исключен из университета и выслан в Казань под негласный надзор полиции[6]. 13 сентября 1891 г. Муравьев был зачислен на медицинский факуль­тет Казанского университета, где проучился год и вновь был замечен агентами в сношениях с неблагонадежными студентами[7]. К осени 1892 г. он вернулся в Москву, на медицинский факультет Москов­ского университета, через несколько месяцев перешел на юридичес­кий факультет, но 28 октября 1894 г. за связь с политическими эмиг­рантами вторично был арестован, вновь исключен с лишением права поступать еще раз в университет и выслан из Москвы[8]. Два года вы­сылки он провел на родине, в Щербинине[9]. А диплом о высшем об­разовании Николай Константинович все-таки получил в 1896 г., сдав экстерном экзамены при Казанском университете за юридический факультет[10].

Осенью того же 1896 г. Муравьев был принят помощником к при­сяжному поверенному Н.П. Рождественскому — «малоизвестному ад­вокату, но человеку революционно настроенному, пострадавшему за сношения с революционерами 80-х годов»[11]. Отныне Николай Констан­тинович связал свою судьбу с присяжной адвокатурой на все время до ее упразднения властью Советов. С 1900 г. он был присяжным поверен­ным при Московской судебной палате[12], а в 1910—1916 гг. — бессмен­ным членом Московского совета присяжных поверенных[13].

Муравьев сразу выдвинулся в ряд инициаторов и лидеров «молодой адвокатуры»: уже в 1896 г. он и четверо его коллег и единомышленни­ков (П.Н. Малянтович, В А. Маклаков, Н.В. Тесленко, М.Ф. Ходасевич — брат поэта Владислава Ходасевича) создали в Москве кружок молодых адвокатов. Эта, как называл ее Муравьев, «московская пятерка» и по­ложила начало первому по времени и самому авторитетному из круж­ков политической защиты[14]. «Окончательно упрочилась наша репутация как адвокатов и определилось наше значение в адвокатуре, — читаем о «московской пятерке» в «Автобиографической заметке» Муравьева, — когда с нами сблизился Ф.Н. Плевако». Эту часть своей «Заметки» Му­равьев так и назвал: «Завоевание нами Ф.Н. Плевако»[15].

Всю свою жизнь Муравьев был связан с Москвой[16], но в качестве ад­воката по уголовным и политическим делам объездил всю Россию. Только за 1900—1905 гг. он выступал на 16 крупных политических процессах — чаще, чем кто-либо из адвокатов, а с 1906 г. таких процес­сов в его послужном списке стало еще больше. Среди них были дела об антиправительственных демонстрациях в Нижнем Новгороде и Сор­мове (1902), о восстании моряков в Севастополе (1906) и о подготов­ке покушения на Николая II (1907), о Петербургском Совете рабочих депутатов (1906) и Выборгском воззвании депутатов I Государственной думы (1907), о вооруженном восстании в Москве на Красной Пресне (1906) и о Московской организации РСДРП (Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, М.П. Томский и др.) (1911), об адвокатах (Н.Д. Соколове, А.Ф. Керен­ском и др.), преданных суду в 1914 г., и о социал-демократической фракции IV Государственной думы (1915). В каждом из них, как, впро­чем, и на других процессах, Муравьев проявлял себя не только искус­ным судебным оратором, но и лидером коллективных защит, а главное, высокоэрудированным правоведом.

Быстро заслужив репутацию первоклассного криминалиста, Нико­лай Константинович в тех случаях, когда защита была коллективной (т. е. каждый адвокат защищал каждого из подсудимых), брал на себя са­мую трудную, хотя и наименее эффектную часть общей задачи — до­казывать юридическую несостоятельность обвинения. Так было на Морозовском процессе в Московской судебной палате 18 — 23 мая 1899 г., когда 90 рабочих-ткачей с фабрики Викулы Морозова забасто­вали, требуя сокращения 12-часового рабочего дня и повышения рас­ценок, причем оказали «сопротивление властям». Суд инкриминировал им «участие в публичном скопище, учинившем соединенными силами насилие <...>, похищение и повреждение. <...>»[17]. Муравьев в защити­тельной речи внушал судьям: «Процесс масс — вот особенность того дела, которому вы посвятили столько внимания и сил», и предостерег их от «опаснейшего в таких массовых процессах подводного камня — суммарности суждений и осуждения», ибо в «публичном скопище» оказались разные люди с разной степенью ответственности перед за­коном[18]. С тех же позиций Муравьев опроверг аналогичное обвинение 26 рабочих-металлургов в Мариуполе (на выездной сессии Харьковской судебной палаты 17—22 января 1901 г.). «Каждый отвечает за себя, за свои индивидуальные действия, что бы ни делала толпа, — говорил Николай Константинович. — Если известно только, что толпа шуме­ла, из толпы бросили камнем, но не могут сказать этого про конкрет­ных обвиняемых, они должны выйти отсюда оправданными» по смыс­лу ст. 1358 Уложения о наказаниях[19].

И в том и в другом деле защитникам удалось добиться большого числа оправдательных приговоров: 37 — по морозовскому и 19 — по мариупольскому делу[20].

Муравьев и его коллеги успешно боролись с обвинением на юри­дической почве и по делам об антиправительственных демонстраци­ях 1902—1903 гг. — в Сормове, Нижнем Новгороде, Батуми. По сормовскому делу были оправданы 7 человек из 13[21], по нижегород­скому — правда, лишь двое из 9 (защита обжаловала этот приговор в кассационном порядке, но Сенат оставил ее жалобу без последствий)[22], зато по батумскому делу оправданы были все 23 подсудимых[23]. Кста­ти, о Батумском процессе 6 марта 1903 г. по обвинению рабочих в «сопротивлении властям» его участник, присяжный поверенный А.А. Иогансен вспоминал: «Нашим лидером во время всего процесса был Н.К. Муравьев»[24].

Но не всегда удавалось адвокатам, даже при опровергнутом «от аль­фы до омеги» обвинении, побудить суд к смягчению приговора. Это за­висело и от политической конъюнктуры в стране, и от состава судов. Если, например, старший председатель Московской судебной палаты А.Н. Попов отличался «исключительной мягкостью»[25], то возглавлявший Петербургскую судебную палату Н.С. Крашенинников — «беспощад­ной, чисто садистской жестокостью»[26]. Впервые Муравьев и семеро его коллег не смогли добиться от суда справедливости на процессе по делу об «аграрных беспорядках» с непременным «сопротивлением властям» в Харьковской губернии летом 1902 г.

Процесс вела Харьковская судебная палата на выездной сессии в уездном городе Валки с 18 сентября 1902 г. Председательствовал на суде Н.Н. Крестьянов — юрист а 1а Крашенинников. Защита устано­вила, что обвиняемые, прежде чем были преданы суду, уже подверг­лись за участие в «беспорядках» тяжким наказаниям, а именно сол­даты, присланные на подавление «беспорядков», избивали их, пороли розгами, насиловали их женщин и, наконец, взыскали с них деньги для содержания расквартированных на их земле карателей. Крестьянов, однако, запретил адвокатам развивать эту тему. Тогда все восемь за­щитников[27] подали в суд коллективное заявление за своими подпися­ми. В нем говорилось: «Защита находит, что по основному положению уголовного права никто не может быть дважды наказан за одно и то же. Между тем подсудимые за деяния, составляющие предмет насто­ящего дела, подверглись карам, которые несравненно превышают кары, налагаемые за те же деяния по уголовным законам. Защита по­лагает, что выяснение тех наказаний, которым уже подверглись под­судимые, должно было бы повлечь за собой освобождение их, в случае признания виновными, от вторичного наказания за одно и то же дея­ние. <...> Защите запрещено г. председателем касаться обстоятельств, клонящихся к выяснению понесенных подсудимыми наказаний. <...> Это равносильно лишению возможности защищать подсудимых, а потому мы, нижеподписавшиеся, заявляем об отказе от дальнейшего нашего участия в деле в качестве защитников»[28].

Этот демарш адвокатуры взбудоражил общественное мнение стра­ны. Если власти «били на то, чтобы внушить обвиняемым, будто «адвока­ты их продали»[29], то вся оппозиционная печать приветствовала адвока­тов. Их заявление перепечатывалось в либеральных газетах (включая «Право») и революционных прокламациях с такими комментариями: «Здесь перед нами уже не мирные защитники невинно осужденных людей, а судьи судей, судьи правительства, вторгшеюся в права защиты, чтобы скрыть свои преступные деяния»[30]. Даже ряд иностранных газет откликнулся на поведение защиты в Валках с явным сочувствием к ней. Консервативная «Таймс» и та 16 октября 1902 г. поддержала акцию протеста «весьма выдающихся московских адвокатов»[31].

Вскрывая юридическую несостоятельность обвинения, Муравьев не избегал и политических обличений суда, прокуратуры, царского ре­жима. «Несправедливость суда, — говорил он на «адвокатском про­цессе» 1914 г. в Петербурге, — не есть только дело государственной власти, она есть дело национальное»[32]. Объектами его обличений ста­новились и «проникающие щупальца гигантского паука»[33] капитализ­ма, и «отвратительное царство самоуправства и беззакония»[34] во вла­дениях великого князя Сергея Александровича — дяди Николая II. Защищая крестьян-«бунтовщиков» в 1905 г., Муравьев прямо говорил, что «удивляться надо не жестокости крестьянина, а его долготерпе­нию»[35], ибо условия жизни крестьянской бедноты были тогда невыно­симы. Пожалуй, наиболее острыми и политически опасными для са­мого Николая Константиновича были его выступления на процессах по делам о восстании моряков в Севастополе и о подготовке покуше­ния на Николая II.

4—16 июля 1906 г. военно-морской суд в Севастополе чинил рас­праву над второй группой участников ноябрьского 1905 г. восстания моряков Черноморского флота (92 обвиняемых)[36]. Чтобы унизить под­судимых и, на всякий случай, обезопасить себя, суд поместил их в спе­циально сооруженную железную клетку. Туда же, не отделяя себя от своих подзащитных, вошли адвокаты во главе с Муравьевым. Когда же суд отказал подсудимым и адвокатам в их требованиях убрать клетку и пригласить на процесс до 500 выставленных ими свидетелей, почти все подсудимые, кроме 9 человек, отказались присутствовать на суде и были удалены. Вместе с ними ушли с процесса и защитники[37].

После этого Муравьев, А.Н. Андроников и другие адвокаты отправи­лись в Петербург, где I Государственная дума только что приняла зако­нопроект об отмене смертной казни. Муравьев выступил перед думца­ми с заявлением от имени защиты моряков, испрашивая амнистию всем участникам Севастопольского восстания. Николай Константинович особо подчеркнул карательный произвол военного суда в Севастополе: «Са­мые элементарные понятия о праве, усвоенные не только нами, юриста­ми, но ставшие неотъемлемым достоянием всякой культуры, были попраны, брошены в грязь...»[38]

Дума не успела отреагировать на заявление Муравьева. Через день, 8 июля, она была распущена. А военно-морской суд в Севастополе на­скоро завершил процесс моряков без защиты и вынес обвиняемым же­стокий приговор: 4 человека — к смертной казни, 32 — к различным срокам каторги и т. д.[39]

Процесс по делу о покушении на Николая II шел в Петербургском военно-окружном суде при закрытых дверях с 7 по 15 августа 1907 г. Суду были преданы отставной лейтенант флота Б.Н. Никитенко и 18 его сопроцессников. Муравьев защищал сына начальника петергоф­ской дворцовой почтовой конторы В.А. Наумова, который на следствии из страха перед угрозой смертной казни оговорил всех подсудимых. Между тем защита[40] установила, что кроме оговора Наумова и показа­ний провокатора Ратимова (казака из царскосельского конвоя) у обви­нения нет никаких доказательств «приготовления к убийству» царя: одни досужие разговоры — ни плана, ни орудий убийства, ни конкрет­ных его исполнителей! К тому же Наумов на суде отказался от своих по­казаний. Муравьев потребовал обратить дело на доследование и призвал суд блюсти нормы не только законности, но и человечности: «По этому бескровному делу в приговоре не должно быть крови!»[41] «Товарищи и оппозиционные газеты того времени, — вспоминал Николай Констан­тинович, — расхвалили меня за речь, а Николай II, выслушав доклад о деле, спросил: «Разве нашлись адвокаты, которые выступили против меня в защиту моих убийц?»[42]

Вопреки доводам и надеждам адвокатов суд вынес по делу Б.Н. Ни­китенко и др. «кровавый» приговор: трое подсудимых, в том числе и Наумов, были казнены. Для Муравьева, который, по воспоминаниям одной из первых в России «судебных» журналисток Е.И. Козлининой, «каждым своим нервом переживал особенно тяжелые защиты в Воен­ном суде»[43], казнь его подзащитного стала незаживающей травмой души. Он и в 1917 г., став председателем Чрезвычайной следственной комиссии, пытался на допросах царских сановников выяснить роль провокации в деле 1907 г., погубившем и Никитенко и Наумова[44].

Вообще, самоотверженность «народных заступников» из антипра­вительственного лагеря импонировала Муравьеву. «Меня удивляет, — говорил он на суде по делу о первомайской 1902 г. демонстрации ра­бочих в Сормове, — как у обвинителя не содрогнулось сердце от испо­веди подсудимого Заломова. Не верить, что Заломов пошел на демон­страцию ради блага рабочих, равносильно отрицанию евангельского завета «за других положить жизнь свою»[45].

Кроме участия (всегда безвозмездного) в политических процессах, Муравьев и члены его кружка «молодой адвокатуры» вели уголовные, гражданские, религиозные дела[46]. Из религиозных дел сам Николай Константинович выделял т. н. «дело Павловских сектантов» на выезд­ной сессии Харьковской судебной палаты в г. Сумы 28 января 1902 г.[47] Крестьяне с. Павловки Сумского уезда под влиянием «богохульных» идей Льва Толстого «отпали от православия» и осенью 1901 г. учинили в местном храме бунт против официальной церкви, повредив алтарь. Власти арестовали и предали суду 68 крестьян. Те обратились за помощью к Толстому. «Через Льва Николаевича, — вспоминал Муравьев, — эта защита поступила к нам»[48]. Процесс шел под личным наблюдени­ем одного из царских сановников И.Г. Щегловитова (которого адво­каты называли за глаза Ванька-Каин)[49] и закончился, несмотря на все протесты адвокатов, «назначением обвиняемым 500 лет каторжных работ»[50].

Подвизаясь (с чередованием успехов и неудач, но с неуклонным ро­стом популярности) на адвокатском поприще, Муравьев не изменял де­мократическим убеждениям свой юности. Царские власти считали его сугубо «неблагонадежным» и безустанно вели за ним негласное наблю­дение. В жандармском досье «О дворянине Николае Константинове Муравьеве» за 1898—1903 гг. отмечен его третий арест 12 марта 1898 г. вместе с присяжным поверенным Н.В. Тесленко и помощником при­сяжного поверенного А.А. Иогансеном (близким другом семьи Мура­вьева) по обвинению в сношениях с киевским социал-демократичес­ким Союзом борьбы за освобождение рабочего класса[51]. Сам Николай Константинович, однако, в своей «Автобиографической заметке» уточ­нял, что он был арестован не за причастность к Союзу борьбы, а как друг уличенного в этой причастности Иогансена[52].

По своим убеждениям Муравьев, как и его товарищ по московско­му кружку П.Н. Малянтович или петербургские звезды «молодой ад­вокатуры» А.С. Зарудный, Н.Д. Соколов, А.Н. Андроников, стоял «на крайнем левом фланге»[53] политической защиты. «Внефракционный со­циал-демократ»[54] — так определил в 1905 г. его идейные позиции боль­шевик С.И. Мицкевич. Именно Муравьев «ввел в ряды московской организации РСДРП»[55] адвоката-большевика В.А. Тарарыкова. Но сам Николай Константинович членом какой-либо фракции РСДРП никог­да не был. Как демократ широкого диапазона взглядов он сотрудни­чал и с меньшевиками, эсерами, трудовиками, кадетами, не вступая в их партии. В октябре 1905 г. Муравьев «отказался войти в Конститу­ционно-демократическую партию <...> и остался на все последующее время не связанным никакими обязательствами ни с какой полити­ческой партией»[56].

Нетерпим был Николай Константинович только к правительствен­ной реакции. Не случайно авторитетнейший идеолог самодержавия К.П. Победоносцев говорил о Муравьеве и его товарищах из «молодой адвокатуры»: «Их надо повесить»[57]. Кстати, московский генерал-губер­натор Ф.В. Дубасов после очередного (четвертого!) ареста Муравьева в первую ночь декабрьского 1905 г. восстания в Москве собирался его расстрелять, но I Государственная дума освободила его «с высылкой в Тверь»[58].

Высокий профессионализм, демократизм, искренность Муравьева («Парень-ясный»[59], — писал о нем в 1901 г. А.М. Горький) сделали его популярным в соответствующих кругах российского общества. С Горь­ким и В.Г. Короленко он познакомился еще студентом, в начале 1890-х годов, и в дальнейшем десятилетиями поддерживал с ними деловые связи. После суда над «Павловскими сектантами» на него обратил вни­мание Л.Н. Толстой. По его приглашению Муравьев впервые побывал у него в Ясной Поляне[60]. Затем «от времени до времени, — читаем в ав­тобиографии Муравьева, — Лев Николаевич направлял ко мне лиц, нуждавшихся в юридической помощи и защите, главным образом по религиозным и крестьянским делам»[61]. Таковы, к примеру, были дела толстовцев А.Н. Агеева (1903) и В А. Молочникова (1910), обвиненных в распространении «недозволенных» сочинений Толстого. После того как Муравьев добился оправдания Молочникова, Толстой написал Ни­колаю Константиновичу (за два месяца до своей смерти): «Мне кажет­ся, что я уже так надоел Вам своими поручениями, что Вы должны бы давно отказывать мне, а вместо этого Вы все продолжаете делать мне доброе и приятное»[62].

В годы правления Столыпина Муравьев ездил к Толстому в Ясную Поляну «рассказать про политические суды», и под впечатлением его рассказов Толстой написал в 1908 г. всемирно знаменитую статью «Не могу молчать»[63], где заклеймил «преступность и глупость»[64] виселичных оргий П.А. Столыпина. Секретарь Толстого ДП. Маковицкий сделал та­кую запись: «При Муравьеве-адвокате Л.Н. сказал, что прежде действия революционеров возмущали, а теперь, сравнивая их с теми ужасами, которые Муравьев рассказывал про военные суды, смертные казни, он видит, что революционеры в сравнении с ними — святые люди»[65].

Кстати сказать, Л.Н. Толстой в молодые годы дружил с отцом П.А. Столыпина, Аркадием Дмитриевичем, и малолетнего сына его, Петра, будущего премьер-министра и «Вешателя», нежно «качал на коленях», но когда тот вырос, возглавил царское правительство и раз­нуздал невиданный ранее в России виселичный террор, Лев Николае­вич отнес его к разряду «зверей и палачей»[66]. В этой оценке Столыпина Толстой не был одинок. «Зверем и палачом» считали Петра Аркадье­вича не только революционеры, но и такие корифеи отечественной культуры и политики, как В.Г. Короленко, предавший анафеме оргию смертных казней при Столыпине — это «бытовое явление»[67] русской жизни; П.Н. Милюков, который клеймил позором «карательные экс­педиции» Столыпина, «заливавшие кровью бессудных расстрелов свой путь»[68]; гений мировой науки В.И. Вернадский, констатировавший в 1908 г.: «Страна залита кровью»[69]; знаменитый юрист Ф.И. Родичев, который на заседании Государственной думы Российской империи 17 ноября 1907 г. дал хлесткое определение веревке для виселицы: «столыпинский галстук»; первый государственный ум последнего в России царствования граф С.Ю. Витте, осудивший столыпинскую «вакхана­лию смертных казней»[70].

Именно Н,К. Муравьев составил завещание А.Н. Толстого, согласно которому все написанное Толстым объявлялось «ничьей частной соб­ственностью». Николай Константинович колоритно поведал об этом в своей «Автобиографической заметке»: «Лев Николаевич обратился ко мне через своих близких с просьбой «составить бумагу», которая после его смерти предоставляла всем людям, в какой бы стране они ни жили, т. е. всему человечеству, право безвозмездного перепечатывания его произведений, как это делалось при его жизни». Однако против этого восстала жена писателя Софья Андреевна. Она «болезненно сосредото­чилась на мысли во что бы то ни стало помешать Льву Николаевичу лишить ее и ее семью прав литературной собственности на его произ­ведения. С истерической жестокостью она следила за ним, рылась в его бумагах, тайком читала его записи в записных книжках и т. д., чтобы только не упустить момента и обрушиться на Льва Николаевича при первом обнаружении попытки составить духовное завещание и пре­сечь эту попытку в корне. Поэтому сношения Льва Николаевича в эту пору со мной происходили втайне. Втайне же, в лесу на одной из полян «засеки», на пне, в присутствии друзей, съехавшихся, как было заранее условлено, в определенное место, чтобы присутствовать при переписи Львом Николаевичем духовного завещания и подписать его в качестве свидетелей, гениальный писатель и властитель дум нескольких поколе­ний изложил свою волю в отношении его литературных произведе­ний»[71]. Окончательный вариант завещания был подписан Толстым 22 июля 1910 г.[72]

В 1994 г. Лев Иогансен (внук присяжного поверенного А.А. Иогансена) попытался изобразить Муравьева бессовестным крючкотвором, который-де обманул доверие Толстого и склонил его к составлению за­вещания «в корыстных целях» получения миллионных гонораров для... партийной кассы большевиков»[73]. Достойную отповедь этой «бездока­зательной и лишенной смысла криминальной истории»[74] дали С.И. Ро­занова и А.Г. Волков.

После Февральской революции 1917 г. юридический и политичес­кий кредит Муравьева был уже настолько велик, что он возглавил Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства по расследованию преступлений царского режима. Уже 3 марта министр юстиции новой России А.Ф. Керенский в разговоре с председателем Петроградского совета присяжных поверенных Н.П. Карабчевским назвал среди задач, «не терпящих ни малейшего отлагательства», со­здание такой комиссии и предложил кандидатуру Муравьева на дол­жность ее главы. «В прошлые времена трепетали перед Муравьевым- Вешателем, — мрачно пошутил Керенский, — пусть же теперь и наш Муравьев нагонит трепет»[75]. Карабчевский не возражал. 5 марта вы­шло постановление Временного правительства, 12 марта опубликова­но «Положение» о комиссии, а 17-го — уже состоялось ее первое за­седание. В состав комиссии вошли еще трое адвокатов (Н.Д. Соколов, Ф.И. Родичев, В.А. Жданов), а также академик С.Ф. Ольденбург, буду­щий академик Е.В. Тарле, П.Е. Щеголев и др. Главным редактором сте­нографического отчета о делах комиссии был назначен поэт А.А. Блок[76].

Допросы арестованных царских сановников Муравьев (чаще всего) и члены его комиссии вели в парадном зале Зимнего дворца, где комис­сия помещалась, или в канцелярии Трубецкого бастиона Петропавлов­ской крепости, где содержались арестованные. Всего комиссия провела 88 допросов 59 лиц, в том числе — глав царского правительства И.Л. Го­ремыкина, В.Н. Коковцова, Б.В. Штюрмера, министров А.А. Макарова, Н.А. Маклакова, А.А. Поливанова, А.А. Хвостова, жандармских генера­лов — С.П. Белецкого, А.В. Герасимова, П.Г. Курлова, А.И. Спиридови- ча. 26 мая на допросе в этой комиссии давал свидетельские показания о провокаторстве Р.В. Малиновского В.И. Ленин[77].

16 июня 1917г. Муравьев выступил с отчетом о работе Чрезвычайной следственной комиссии на I Всероссийском съезде Советов, где предос­терег новую власть от самосудов над бывшими царскими чиновниками: «Мы должны позаботиться о том, чтобы их мудро судили и мудро обви­няли, если их вина подтвердится»[78]. Однако довести работу комиссии до логического конца не удалось — новая, Октябрьская революция ее упразднила (скорее всего, за излишнюю «мудрость»).

В то же время, с марта 1917 г., Муравьев был членом еще одной ко­миссии — по восстановлению Судебных уставов Александра II — и воз­главлял в ней адвокатскую подкомиссию, которая занималась пере­смотром накопившихся за 1870—1900-е годы ограничений адвокатуры. Его заместителем в этой подкомиссии был Н.П. Карабчевский, в личных апартаментах которого эта подкомиссия заседала. «В нашей адвокат­ской подкомиссии, — вспоминал Николай Константинович, — было со­брано все лучшее из тогдашней петроградской, московской и провинци­альной адвокатуры. Быстро сменявшиеся министры юстиции, которых Временное правительство, за исключением одного Ефремова, неизмен­но черпало из адвокатуры[79], считали своим долгом являться с визитом к председателю Петроградского совета присяжных поверенных Н.П. Карабчевскому, который обыкновенно приурочивал их прием к заседанию нашей подкомиссии»2. В ноябре 1917 г. советская власть упразднила и судебную комиссию Временного правительства с ее подкомиссиями, и (до 1922 г.) самый институт адвокатуры.

В советское время Муравьев служил юрисконсультом различных уч­реждений, включая Московский народный банк, Кустарсоюз, Экспорт- хлеб, Наркомпрос и Наркомат внешней торговли, куда он был пригла­шен лично наркомом Л.Б. Красиным — своим близким знакомым с 1905 г. «В 1922 г. по предложению председателя Московского Совета Л.Б. Каменева и тогдашнего [народного] комиссара юстиции Д.И. Кур­ского, — вспоминал Муравьев, — я принял деятельное участие в ини­циативной группе, <...> имевшей поручение Правительства составить проект положения об адвокатуре. Этот проект с некоторыми измене­ниями стал потом положением об адвокатуре. Сами названия «Колле­гия защитников» и «Президиум коллегии защитников» были предло­жены мною»3. В первый состав Президиума Коллегии защитников был избран и Муравьев, но не сразу.

1922 год стал одним из важнейших в жизни и деятельности Мура­вьева. Помимо участия в разработке статуса новой адвокатуры, летом (8 июня — 7 августа) он взял на себя смелость выступить защитником на судебном процессе лидеров партии социалистов-революционеров в специальном присутствии Верховного революционного трибунала при ВЦИК РСФСР. Протестуя против инспирированного большевистски­ми властями вмешательства в ход процесса со стороны «делегации тру­дящихся»[80], Муравьев заявил: «Горе той стране, горе тому народу, ко­торые с неуважением относятся к закону!» Председатель трибунала Г.Л. Пятаков (впоследствии, при Сталине, расстрелянный) прервал его заявление: «Я призываю вас к порядку и делаю вам замечание за оскор­бление русского народа!»[81]

После этого Муравьев от имени всей защиты заявил отвод составу Верховного трибунала и, вместе с другими защитниками, отказался от участия в процессе. За это через несколько дней по окончании суда, в августе 1922 г., он был арестован (в первый раз — советской властью, а вообще — в пятый) и выслан в Казань[82]. Там он провел лишь несколько месяцев. Коллегия ОГПУ пересмотрела его дело, сняла с него все обви­нения и разрешила вернуться в Москву — по инициативе Ф.Э. Дзер­жинского, который (цитирую «Автобиографическую заметку» Муравь­ева) «по-видимому, убедился, что я своим выступлением в процессе ЦК правых с.-р. не преследовал никаких политических целей, но исполнял лишь долг защитника»[83].

Правда, в марте 1924 г. Муравьев был арестован вторично при Со­ветах (а всего — в шестой раз), но лишь на трое суток и, как выясни­лось, «по недоразумению». Только после этого, осенью 1924 г., он был избран членом Президиума Коллегии защитников2*.

Наряду с хлопотами юрисконсульта и адвоката Муравьев в те же го­ды — вместе с В.Н. Фигнер[84] и Е.П. Пешковой (первой женой AM Горько­го) — возглавлял Политический Красный Крест, воссозданный в январе 1917 г. (прежний, дореволюционный, Красный Крест, созданный наро­довольцами в 1881 г., прекратил свою деятельность после Февральской революции 1917 г.). Николай Константинович с 1918 г. был председате­лем Комитета Московского общества ПКК, В.Н. Фигнер — председате­лем Совета Общества, В.Г. Короленко — почетным председателем Обще­ства, а П.А. Кропоткин и В.И. Засулич — его почетными членами[85]. ПКК считал своим долгом помогать всем политическим узникам, независимо от их партийной принадлежности, — и левым, и правым, «красным» и «белым»[86]. Т.А. Угримова по архивным данным установила, что в 1919 г. 17 членов ПКК (Н.К. Муравьев, Е.П. Пешкова, В.А. Жданов и др.) обошли с просьбами о смягчении расстрельных приговоров 12 советских учреж­дений (Президиум ЦИК, СНК, ВЧК, Верховный трибунал и др.), обра­тившись при этом лично к 46 «вождям»: В.И. Ленину, И.В. Сталину, Ф.Э. Дзержинскому, А.И. Рыкову, Л.Б. Каменеву и др. «К сожалению, — констатировала Угримова, — не удалось обнаружить дополнительных сведений об этом драматическом обивании порогов — ни о том, кого именно касалось это дело, ни о том, чем же все-таки оно закончилось»[87].

Такое «обивание порогов» не нравилось советскому правительству, и в сентябре 1922 г. оно закрыло ПКК. Вместо него родилась более по­слушная властям организация «Помощь политическим заключенным» (Помполит) во главе с Е.П. Пешковой[88].

Когда был образован (2 июля 1928 г.) «Комитет по исполнению воли Л.Н. Толстого в отношении его писаний» (к 100-летию со дня рождения писателя), Муравьев стал членом комитета, вместе с близ­кими друзьями Толстого В.Г. Чертковым, А.Б. Гольденвейзером и его секретарем Н.Н. Гусевым[89].

С конца 1920-х годов Муравьев фактически прекращает адвокат­скую деятельность. Летом 1928 г. он, по его признанию, «чуть не сде­лал ошибки участия в Шахтинском деле, но <...> вовремя убрался из этого процесса»[90]. Через полтора года, из-за интриг по отношению к адвокатам-ветеранам со стороны новых, «левых» адвокатов, Николай Константинович ушел из адвокатуры (формально отчислен несколько позднее, 13 ноября 1930 г.)[91]. К тому времени он уже стал получать от советского правительства персональную пенсию[92].

В последние годы жизни Муравьев сосредоточился на работе в сек­ции старых политзащитников Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев (группа активистов бывшей «молодой адвокату­ры» теперь называлась: «Бригада старой политической защиты»). Он участвовал в обсуждении докладов о политических процессах начала XX в. и сам выступал с такими докладами, побуждал коллег, старых по­литзащитников писать и собирать воспоминания о прошлом, «пока не вымрут последние из нас»[93]. Когда же с кем-либо из них случалась беда, Муравьев самоотверженно вступался за них перед властями. Так, в 1931 г. он добился освобождения из-под ареста (по обвинению в бы­лой принадлежности к меньшевикам) П.Н. Малянтовича[94], а в 1935 г. вызволил из тюрьмы одного из защитников лейтенанта П.П. Шмидта А.М. Александрова[95]. Когда умер (30 ноября) А.С. Зарудный, Муравь­ев ездил в Ленинград на его похороны и выступил там над могилой покойного, а в Москве организовал два вечера его памяти с воспоми­наниями П.Н. Малянтовича, С.Е. Кальмановича и других политзащитников[96].

Николай Константинович Муравьев скончался 31 декабря 1936 г.[97] в больнице т. н. Института лечебного питания на Яузском бульваре в Москве и похоронен на Новодевичьем кладбище. Близкий друг семьи Муравьевых литературовед Н.С. Родионов сказал о нем на граждан­ской панихиде: «Никто никогда не уходил от него с неперевязанной раной»[98].

Смерть Муравьева, может быть, спасла его от более горькой участи товарищей по «молодой адвокатуре» начала XX в. П.Н. Малянтовича, Б.Г. Лопатина-Барта, М.Л. Мандельштама (первые двое были расстреля­ны, а третий замучен в тюрьме НКВД). Жена писателя Д.Л. Андреева свидетельствовала со слов мужа: «Даниил читал всю ночь над гробом [Николая Константиновича] Евангелие. <...> Как раз в это время яви­лись с ордером на арест Муравьева и обыск в квартире. Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, Даниил продолжал читать, не останавливаясь ни на минуту, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги»[99].

Внучка Муравьева Т.А Угримова оставила к этой жуткой картине следующее примечание: «Про обыск у гроба и ордер на арест покой­ного Николая Константиновича я никогда ничего от моей тетушки Т.Н. Волковой не слышала»[100]. Но, как бы то ни было, сталинский террор не пощадил и семью Муравьева. Его вдова Екатерина Ивановна (1882— 1969), обе дочери — старшая, Ирина (1903—1994), и младшая, Тать­яна (1905—1987), — и оба зятя, А.А. Угримов (1906—1981) и Г.А. Вол­ков (1902—1943), были арестованы и томились в ГУЛАГЕ[101], а двое внуков (сыновья Татьяны Николаевны Волковой — Иван и Андрей) и внучка (дочь Ирины Николаевны Угримовой Татьяна) отправлены в детские дома[102].

Н.А. Троицкий

Из книги «Корифеи российской адвокатуры»

 



[1] См., например: Маковицкий Д.П. У Толстого (1904—1910). Яснополянские записки. М.. 1979. Кн. 3; Л.Н. Толстой и его близкие. М., 1986; Горький и русская журналистика нач.

XX  в. Неизданная переписка // Литературное наследство. 1988. Т. 95.

1     Личные архивные фонды Н.К. Муравьева хранятся в ГАРФ (Ф. 1652) и в Государствен­ном музее Л.Н. Толстого в Москве (АНМ — 8474/ 1—39).

[3]  См.: Стой в завете своем... Николай Константинович Муравьев. Адвокат и общест­венный деятель. Воспоминания, документы, материалы. Подготовка текста и публикация ТЛ. Угримовой и А.Г. Волкова. М., 2004. 340 с. В том же году издан фолиант воспоминаний зятя Муравьева (мужа его старшей дочери Ирины) АЛ. Угримова «Из Москвы в Москву через Париж и Воркуту» (М., 2004. 720 с.) с ценными сведениями о членах семьи Н.К.

[4]  Стой в завете своем... С. 237.

[5] Одна из первых в России массовых демонстраций против царизма (6—7 тыс. участни­ков: студентов, рабочих, демократической интеллигенции) состоялась на похоронах Н.В. Шел- гунова в Петербурге 15 апреля 1891 г. Вслед за ней прошли аналогичные демонстрации в Москве, Казани, Тифлисе.

[6] См.: ГАРФ. ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 362. Л. 1 об.

[7] См. там же. Л. 4 об.

[8]  См. там же. Л. 7—7 об.

[9] См.: Стой в завете своем... С. 13.

[10] См. там же.

[11] Там же. С. 14 (Муравьев Н.К. Автобиографическая заметка. Ч. 1).

[12] См.: Список присяжных поверенных округа Московской судебной палаты и их помощ­ников к 15 ноября 1916 г. М., 1917. С. 140.

<} См.: Стой в завете своем... С. 89.

[14] См.: Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 14—15. П.Н. Малянтович датировал образование мос­ковского кружка политзагциты 1895—1896 гг. (ГАРФ. Ф. 533. On. 1. Д. 284. Л. 41). См. об этом кружке: Розенталь Е.И. Московский кружок молодых адвокатов (К проблеме участия интеллигенции в освободительном движении конца XIX — начала XX в.) // Из истории Рос­сии. Материалы и исследования. М.: ГИМ, 1995.

[15] Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 15. Об отношении Муравьева к Плевако говорит тот факт, что только на этой странице Ф.Н. трижды назван «гениальным» и еще раз — «великим» адвокатом.

[16] Он жил в Москве на Пречистенке. Адрес для телеграмм на его именном бланке вы­глядел так: «Москва. Никому».

[17] Морозовскос дело // Судебные драмы. 1901. № 3. Прил. 3. С. 1—8.

[18] См. там же. С. 40, 50.

[19] См. там же. № 12. Прил. 2. С. 83—84.

[20] См. там же. № 3. Прил. 6. С. 68; № 12. Прил. 2. С. 89.

[21] См.: Политические процессы в России 1901—1917 гг. / Под ред. А.И. Гольдмана. Ч. 1 (1901—1905). М., 1932. С. 42.

[22] См. там же. С. 45.

[23] См.: ГАРФ. Ф. 533. On. 1. Д. 281. Л. 17 (доклад А.А. Иогансена о Батумском процессе 1903 г. во Всесоюзном обществе политкаторжан и ссыльнопоселенцев 7 июня 1934 г.).

[24] ГАРФ. Ф. 533. On. 1. Д. 281. Л. 3. Кроме Муравьева, на Батумском процессе выступали известные в то время адвокаты Л.Н. Андроников, А.Ф. Стааль, А.А. Иогансен, Л.А. Хоментов- ский, М.П. Иолшин.

1 Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 20.

[26] Утевский Б.С. Воспоминания юриста. М., 1989. С. 36.

[27] Н.К. Муравьев, Н.В. Тесленко, С.Е. Кальманович, А.Ф. Стааль, Ф.А. Волькенштейн, Е.И. Рапп, Н.А. Морев, А.А. Белоусов. Текст заявления защитники выработали сообща, в ходе «совещания между собою».

[28] Полный текст заявления был впервые опубликован в социал-демократической газете «Искра» (1902. N9 26. 15 октября) и в органе социалистов-революционеров «Революцион­ная Россия» (1902. N° 12. С. 10).

1 Искра. N9 1—52. Полн. текст под ред. П.Н. Лепешинского. Л., 1927. Вып. 4. С. 53.

’ Крестьянское движение в Полтавской и Харьковской губерниях в 1902 г. Сборник документов. Харьков, 1961. С. 227.

[31] Там же. С. 211.

[32] Цит. машинописный текст речи Н.К. Муравьева из семейного архива Т.Н. и А.Г. Вол­ковых.

[33] Молодая адвокатура. Сборник речей по политическим процессам. СПб., 1908. Вып. 1. С. 88.

[34] Там же. С. 101.

н Там же. С. 99.

[36] Суд над первой группой (41 чел.) во главе с лейтенантом П.П Шмидтом прошел в феврале 1906 г. См. о нем в очерке «А.С. Зарудный».

1     См.: Гсрнст М.И. История царской тюрьмы. М., 1963. Т. 5. С. 76.

[38] Стой в завете своем... С. 76.

[39] См.: Гернап М.И. Указ. соч. Т. 5. С. 76.

[40] Вместе с Н.К. Муравьевым — С.А. Андреевский, А.С. Зарудный, Н.Д. Соколов, В.А. Мак­лаков, П.Н. Переверзев.

[41] Маркелов К. Покушение на цареубийство в 1907 г. // Былое. 1925. № 3. С. 168.

[42] Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 24.

[43] Козлинина Е.И. За полвека. 1862—1912. Воспоминания, очерки и характеристики. М., 1913. С. 527.

[44] См: Стой в завете своем... С. 262—263.

[45] Цит. по: Заломов П.А. Запрещенные люди. М., 1985. С. 336.

[46] Всего в «Ориентировочном списке» политических, религиозных и литературных про­цессов с участием Н.К. Муравьева (список составлен Н.К. в начале 1930-х годов) зафикси­ровано, при «значительном количестве» пропущенных мелких дел, 117 номеров: Стой в за­вете своем.. С. 191 —200.

[47] Вместе с Муравьевым «павловцев» защищали П.Н. Малянтович и Н.В. Тесленко.

[48] Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 18.

[49] См.: Утевский Б.С. Указ. соч. С. 31.

[50] Муравьев Н.К. У каз. соч. С. 18. Подробно об этом и др. процессах см.: Варфоломеев Ю.В. Лидер московской «молодой адвокатуры» Н.К. Муравьев на судебных процессах над «толстовцами» // Интеллигенция и мир. 2004. № 3/4.

[51] См.: ГАРФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 362. Л. 9—10.

[52] См.: Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 17.

[53] Мандельштам М.А. 1905 год в политических процессах. Записки защитника. М., 1931. С. 55.

[54] Мицкевич С.И. Революционная Москва М., 1940. С. 358.

3     Будко В.В. Большевик В.А. Тарарыков // Классовая борьба и революционное движе­ние в Воронежском крае. Воронеж, 1983. С. 33.

[56] Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 23.

1    Там же. С. 15.

[58] Там же. С. 22.

[59] Горький и русская журналистика начала XX в. Неизданная переписка // Литератур­ное наследство. 1988. Т. 95. Переписка с Н.К. Муравьевым. С. 611.

[60] Сам Николай Константинович называл при этом 3 декабря 1902 г. (Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 19), но его дочь Татьяна Николаевна считала днем первой встречи своего отца с Толстым 15 октября того года, поскольку в настольном календаре Толстого именно в тот день записано: «Приезжали Муравьев и Абрикосов» (Стой в завете своем... С. 253. Хрисанф Николаевич Абрикосов — близкий знакомый Толстого).

[61] Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 19.

[62] Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. 82. С. 148. Ранее Лев Николаевич так писал о Муравьеве В А. Молочникову: «Он человек хороший, и смело обращайтесь к нему» (Там же. Т. 78. С. 140).

[63] Маковицкий АЛ. У Толстого (1904—1910). Яснополянские записки. М., 1979. Кн. 3. С. 78, 86.

[64] Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 83—96. Полный текст статьи впервые был опуб­ликован в 1908 г. в нелегальной типографии г. Тулы.

[65] Маковицкий АП. У Толстого. Кн. 3. С. 139 (Там же. С. 85). Маковицкий записал свое впечатление о Муравьеве: «Молодой, 28—30 лет, скромный, приятный, точно выражающий­ся, владеющий речью (поэт) и вдохновляющийся — нравственно чуткий».

[66] Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников. М., 1960. Т. 1. С. 423; Т. 2. С. 62. Знал бы Лев Николаевич, что в «демократической России» XXI в. будут превозносить «зверя и палача», а в Саратове чиновники воздвигнут ему памятник, и ректор местной Академии госслужбы (готовящей чиновников) печатно объявит: «Если мои студенты возьмут хоть ма­лую толику от того, каким деятелем был Столыпин, я буду считать, что моя миссия удалась!» (Новые времена. Саратов, 2002. 20 сентября). Отсюда вывод: если кто-то из студентов это­го ректора угробит «хоть малую толику» от 7,5 тыс россиян, вздернутых на виселицах («сто­лыпинских галстуках») только за 1907—1909 гг., ректор сочтет свою миссию удавшейся.

[67] Короленко В.Г. Собр. соч.: В 10 т. М., 1955. Т. 9. С. 472—527.

[68] Милюков П.Н. Воспоминания. М., 1990. Т. 1. С. 410. Кроме 7,5 тыс. повешенных и 43 тыс. угнанных на каторгу за годы премьерства Столыпина по судебным приговорам (см.: Гсрнет М.Н. Указ. соч. Т. 5. С. 68), были расстреляны без суда несчетные тысячи людей.

[69] Страницы автобиографии В.И. Вернадского. М., 1981. С. 219.

[70] Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания. СПб., 2003. Т. 2. С. 473.

1    Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 26—27.

[72] См.: Стой в завете своем... С. 267.

[73] Иогансен Аев. Тайное завещание. Как пытались ограбить семью Толстого // Совер­шенно секретно. 1994. № 10. С. 24—25.

[74] Розанова Сусанна, Волков Андрей. Лев Толстой в кармане у большевиков? Несостояв- шаяся сенсация // Литературная газета, 1994. № 51. С. 6.

[75] Карабчевский И.П. Что глаза мои видели. Берлин, 1921. Ч. 2. С. 123.

[76] См.: Аврсх А.Я. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства: за­мысел и исполнение // Исторические записки. М., 1990. Т. 118; Стой в завете своем... С. 286, 289.

[77] См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 354; В.И. Ленин. Биографическая хроника. М., 1973. Т. 4. С. 196.

[78] Падение царского режима: В 7 т. М.; Л., 1926. Т. 1. С. 18.

[79] Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 107.

[80] Эти «делегаты трудящихся» представляли собой организованную властями толпу «де­монстрантов», которая вломилась в зал суда и с «ревом» требовала смертной казни для об­виняемых (Там же. С. 110).

1 Цит. по: Янсен М. Суд без суда. 1922 год. Показательный процесс социалистов-револю- ционеров. М., 1993. С. 94.

[82] См.: Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 110—111.

[83] Там же. С. 112.

[84] К Вере Фигнер Муравьев неизменно сохранял почтительно-нежное чувство, о чем сви­детельствуют четыре его письма к ней за 1919—1932 гг., хранящиеся в ее архиве (РГАЛИ. ф. 1185. Оп. 1. Л 611). Посылая В.Н. 7 июля 1932 г. приветственный адрес к ее 80-летию от имени своих «друзей по старой политической защите», Н.К. приписал: «Шлю поздравление и от себя — самое искреннее и нежное, в соответствии с той глубокой и высоко Вас чтущей любовью, которую питал к Вам, кажется, всю мою сознательную жизнь» (Там же. Л. 7—8).

[85] См.: Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 121.

1 Подробно об этом см.: Угримова Т.А. Политический Красный Крест // Стой в завете своем... С. 122—139.

[87] Угримова Т.А. Указ. соч. С. 137—138.

[88] См. там же. С. 140—142.

[89] См.: А.И. Толстой и его близкие. М., 1986. С. 349.

[90] Муравьев Н.К. Указ. соч. С. 118. Т. н. Шахтинский процесс в Москве (18 мая — 6 июля 1928 г.) по делу о «заговоре специалистов Донбасса против советской власти» был так же подтасован и политизирован, как и процесс социалистов-революционеров 1922 г.

[91] См. там же. С. 119—120.

[92] См.: Л.Н. Толстой и его близкие. С. 298. Дочь Муравьева Т.Н. Волкова в письме ко мне от 13 марта 1980 г. сообщила, что пенсия была назначена Николаю Константиновичу по представлению его бывших подзащитных И.Г. Петровского, Е.Д. Стасовой, Н.А. Семашко.

[93] ГАРФ. Ф. 533. On. 1. Л- 270. Л. 10.

1 Подробно об этом см. далее в очерке «П.Н. Малянтович».

[95] См.: Стой в завете своем... С. 162, 319, 324—325.

[96] См. там же. С. 168—169.

[97] «Он умер, не дожив получаса до Нового года», — вспоминала дочь Муравьева Т.Н. Вол­кова, неотлучно бывшая с отцом в последние дни и часы его жизни (Там же. С. 185).

[98] Там же. С. 186.

[99] Там же. С. 185.

[100] Стой в завете своем... С. 329.

1     Литературовед Н.А. Таратута писала мне 7 сентября 1990 г., что дочери Муравьева от­бывали ссылку в одном с нею лагере (Инта Коми АССР).

[102]      Подробно о членах семьи Муравьева см.: Стой п завете своем... (ук. имен).

 

Читайте также: