ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Грузенберг Оскар Осипович (Израиль Иосифович, 1866-1940)
Грузенберг Оскар Осипович (Израиль Иосифович, 1866-1940)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 08-03-2016 19:06 |
  • Просмотров: 3491

Одним из крупнейших в России адвокатов и судебных ораторов XX в. был Оскар Осипович Грузенберг - правовед-эрудит, как В.Д Спа­сович; неукротимый боец, как П.А. Александров; язвительный поле­мист, как А.И. Урусов; почитатель А.И. Герцена и друг А.М. Горького. Жизнь, деятельность и личность Грузенберга отражены в обширном массиве источниковОдним из крупнейших в России адвокатов и судебных ораторов XX в. был Оскар Осипович Грузенберг - правовед-эрудит, как В.Д Спа­сович; неукротимый боец, как П.А. Александров; язвительный поле­мист, как А.И. Урусов; почитатель А.И. Герцена и друг А.М. Горького. Жизнь, деятельность и личность Грузенберга отражены в обширном массиве источников. Это в первую очередь — опубликованные воспо­минания, письма, очерки, речи самого Оскара Осиповича[1] и сохранив­шийся в Петербурге его, правда небогатый, личный архивный фонд[2], а также отрывочные сведения о нем в мемуарах юристов (В.В. Берен- штама, М.Л. Мандельштама, Б.С. Утевского) и других современников (П.Н. Милюкова, Н.А. Морозова, К.И. Чуковского)[3]. Но до сих пор, как ни странно, нет о нем специального, сколько-нибудь обобщающего исследования, хотя бы в форме статьи (не говоря уже о научной био­графии)...[4]

Грузенберг родился в 1866 г. в Екатеринославе (нынешний Днеп­ропетровск) на Украине. Отец его был купцом 2-й гильдии. Он умер в 1879 г., когда будущей знаменитости российской адвокатуры не ис­полнилось и 13 лет. Кстати, брат Оскара Матвей Осипович тоже стал видным адвокатом в Тифлисе (Тбилиси).

В 1885 г. Оскар Грузенберг окончил 4-ю Киевскую гимназию и в том же году поступил на юридический факультет Киевского университета. Еще студентом, в 1887 г., он женился на Розе Гавриловне Голосовкер, с которой прожил всю жизнь. На знаменитом двойном портрете рабо­ты В А. Серова «0.0. Грузенберг с женой Розой Гавриловной» (сентябрь 1909 г.) первый план занимает, прикрыв мужа своей, не слишком лад­ной фигурой, именно Роза Гавриловна. Кстати, в 1911 г. Серов написал и отдельный портрет Р.Г.[5] Можно поэтому предположить, что все ска­занное академиком И.Э. Грабарем о супругах Грузенберг («долго умо­ляли Серова изобразить их вдвоем, немилосердно с ним торговались и до смерти ему надоели», а Серов «им за это отомстил портретом, чего они, впрочем, не уразумели»)[6], — все это относится больше к Розе Гав­риловне, чем к Оскару Осиповичу.

В 1889 г. Грузенберг окончил Киевский университет, приехал в Пе­тербург и там (!) поступил в помощники к присяжному поверенно­му П.Г. Миронову — очень авторитетному адвокату, бессменному с 1886 по 1902 гг. члену Петербургского совета присяжных поверен­ных, который представлен в словаре-альбоме П.К. Мартьянова такими строками:

Не адвокат — певец, в суде — Мазини[7] сам,

Речами-песнью губит «уголовных дам»[8].

В звании помощника присяжного поверенного (оно, по определе­нию самого Грузенберга, «было лишь адвокатским ученичеством»[9]) Ос­кар Осипович задержался... на 16 лет. Хотя Петербургский совет каждый раз по истечении установленного 5-летнего срока рекомендовал при­нять его в присяжные поверенные, министр юстиции Н.В. Муравьев не пропускал его как еврея. И не только его: за все эти 16 лет «ни один ев­рей не был утвержден»[10] в звании присяжного поверенного. Между тем помощник присяжного поверенного Грузенберг уже обрел репутацию первоклассного адвоката. «И старые «патроны», — вспоминал В.В. Беренштам, — ходили к «помощнику» советоваться»[11].

Лишь 10 января 1905 г., на следующий день после начала первой русской революции (символическая деталь!), Грузенберг получил зва­ние присяжного поверенного[12].

С первых же шагов своей адвокатской карьеры Оскар Осипович им­понировал знатокам и коллегам редкостной эрудицией, изобретатель­ностью, настойчивостью, мастерством слова. Но всероссийски знаме­нитым он стал после т. н. максвелльского процесса 1899 г. (в тот год министр Н.В. Муравьев вторично отклонил рекомендацию Петербург­ского совета о зачислении Грузенберга в присяжные поверенные).

Предметом обвинения на максвелльском процессе была «Максвелльская оборона», т. е. «вооруженное сопротивление властям» (по ст. 271 Уложения о наказаниях) со стороны рабочих-стачечников текстильной фабрики Д.Д. Максвелля в Петербурге в ночь с 16 на 17 декабря 1898 г., когда целые отряды полиции врывались в жилые казармы к рабочим, истязали их, схватили первых попавшихся под руку 20 человек, которые и были преданы суду, а истязатели вызывались в суд как свидетели. По­литический мотив этого дела, кроме самого факта «сопротивления вла­стям», выражался еще и в том, что рабочие И.П. Малов, Ф.Ф. Филиппов и П.Н. Николаев — центральные фигуры стачки, «Максвелльской оборо­ны» и судебного процесса — примыкали к петербургскому Союзу борь­бы за освобождение рабочего класса и вели социалистическую пропаган­ду на своей фабрике[13].

Процесс максвелльских рабочих открылся в Петербургской судеб­ной палате 29 марта 1899 г. Защищали их представители и «старой» и «молодой» адвокатуры: Н.П. Карабчевский, П.А. Потехин, О.О. Гру­зенберг, Ф.И. Родичев, В.В. Беренштам, Я.З. Алапин[14]. До начала процес­са они провели совещание, где впервые за всю историю политической защиты в России договорились о том, кто будет на процессе их лиде­ром. Поскольку в дальнейшем адвокаты часто прибегали к лидерству в коллективной защите, здесь уместно процитировать его исчерпыва­ющее определение, тем более что принадлежит оно Грузенбергу: «Лидерствовать — это значит: 1) не иметь возможности отлучиться ни на минуту из судебного заседания; 2) знать дело во всем объеме назубок; 3) собачиться все время с прокурором по поводу каждого его ходатай­ства или заявления; 4) быть готовым, не заглядывая в книгу законов, ^

к даче заключения по юридическим вопросам, во время слушания дела возникающим, и 5) разгадать характер каждого из подсудимых, что­бы не оскорбить усердием защиты (как этим грешил «король адвока­туры» В.Д. Спасович. — И. Т.) политических его верований»[15].

«Само собою, — вспоминал Грузенберг о совещании адвокатов пе­ред максвелльским процессом, — лидерство на суде должно было быть предоставлено Потехину или Карабчевскому ввиду не только таланта, но и авторитета, которым они пользовались в судебной среде и обще­стве. Я высказался мотивированно в этом смысле». Однако Потехин и Карабчевский сочли более рациональным возложить лидерство на мо­лодого и сверхэнергичного помощника присяжного поверенного Грузен- берга. Тот согласился и уже как лидер изобретательно предложил: «Ордером министра юстиции закрыты двери суда, но не наши уста. Подсудимых — два десятка; значит, им принадлежит право ввести в зал заседания 60 человек без всяких объяснений[16], а кого ввести — это бу­дет наше дело: подберем авторитетных в разных общественных кругах людей — вот вам и публичное заседание, не намного уступающее обыч­ному при открытых дверях»[17].

Идея Грузенберга была реализована очень эффектно. «При откры­тии заседания, — рассказывал осведомленный современник, — подсу­димые начали заявлять просьбы о выдаче пропусков «родственникам». «Кто ваш родственник?» — спрашивает председатель суда первого под­судимого. «Михаил Иванович Туган-Барановский», — отвечает без за­пинки рабочий. «Чем он занимается?» — «Приват-доцент Петербург­ского университета». — «Как же он приходится вам родственником?» — «Тетка моей жены — двоюродная сестра его дяди». Приходится допус­тить. Второй подсудимый называет своим родственником Владимира Галактионовича Короленко. Третий — Николая Константиновича Ми­хайловского. Четвертый — моего дядю (историка В.Я. Яковлева — Богучарского. — Н. Т.). В результате скамьи для публики заполняются отъ­явленными врагами правительства. «Родственники» вынимают каждый по тетради и карандаши и приготовляются записывать все, что будет происходить «при закрытых дверях»[18].

Грузенберг до суда провел заседание и с подсудимыми, выяснил, что они пекутся не каждый о себе, а «об общей пользе и интересе»[19]. Поэтому защита сделала упор на изобличении беззакония и жестокости по­лицейской расправы с рабочими — жильцами казарм. Кульминацией процесса стал допрос, которому Грузенберг подверг главного карателя, полицейского пристава Н.П. Барача:

«— Скажите, свидетель, откровенно, из-за чего вышло такое страш­ное дело — неужели только из-за того, что двое рабочих, оскорбивших действием переодетого сыщика, проживали в казармах? Вы опытный полицейский, знаете, что такие дела подсудны мировому судье, кото­рый назначил бы небольшой денежный штраф или, в крайнем случае, несколько дней ареста. А вы врываетесь глухою ночью в семейные ра­бочие казармы, вызываете конных жандармов, полицию, ломаете рабо­чим ребра, истязаете их, подставляете под их удары полицейских и себя самого. Во имя чего гибель себя бысть?

—  Во имя авторитета власти, господин защитник. Власть не должна давать бунтарям спуска.

—  Авторитет власти — великое дело, но он подлежит охране в пре­делах закона, а закон воспрещает то, что вы сделали»[20].

После того как суд вынес максвелльцам умеренно-суровый приго­вор (от 3 недель ареста до 1 года тюрьмы при 4 оправданных), за­щита дважды в кассационном порядке добивалась его пересмотра, и на третьем процессе 9 ноября 1900 г. он был смягчен: 5 человек — к 6 месяцам тюрьмы, 4 — к аресту на 3 недели, и остальные — оправ­даны[21].

Максвелльский процесс уже со всей наглядностью показал, сколь добросовестно и тщательно изучал Грузенберг порученное ему (или взятое им на себя) дело. Близко знавший его юрист А .Я. Столкинд вспоминал: «Добросовестность его при изучении дела была изумитель­ной. Защищая в Тифлисе податного инспектора Романовского, обви­ненного в убийстве жены, Грузенберг в течение нескольких месяцев под руководством врача изучает строение сердца, читает медицинские учебники. На суде при допросе врачей-инспекторов и при исследова­нии характера раны, нанесенной в сердце, он поражает своими позна­ниями в этой области. А по делу о злоупотреблениях в Петербургском коммерческом ссудном банке, в котором должны были рассматри­ваться подлоги при составлении балансов, Грузенберг настолько изу­чил бухгалтерию, что мог на суде изумить опытных профессионалов- бухгалтеров. К выступлению Грузенберга готовился не только он сам, готовились и его противники и даже судьи. Как рассказывал мне сек­ретарь Петербургской судебной палаты, председатель Крашенинни­ков часто говорил ему: «Пришлите мне дело на дом, надо тщательнее подготовиться, так как выступает Грузенберг»[22].

Если Оскар Осипович мог в интересах дела профессионально судить о загадках анатомии и бухгалтерии, то собственно правовые вопросы он понимал, толковал и разрешал виртуозно — пожалуй, как никто из ад­вокатов после В.Д. Спасовича. «В уголовном праве он знает все, — свиде­тельствовал В.В. Беренштам. — Нет сенатора, нет профессора, который знал бы практику суда лучше его. Он на лету ловил кассационные пово­ды. Когда нас, несколько товарищей, защищавших по одному и тому же делу, берутся составить кассационную жалобу, мы находим два-три по­вода, он — двенадцать. И умеет так обставить их, сделать такими серь­езными, что мы только недоумеваем, как могли не заметить таких юри­дических слонов»[23].

Адвокатская изобретательность Грузенберга, так эффектно (и эф­фективно!) проявившаяся в максвелльском деле, не знала границ. Он все учитывал, вплоть до того, как и когда выбрать благоприятный мо­мент для разбирательства дела. По воспоминаниям Е.М. Кулишера, Гру­зенберг сам рассказывал ему, как он несколько раз срывал слушание дела П.Н. Милюкова и И.В. Гессена, обвинявшихся в том, что они напе­чатали в своей газете «Речь» манифест Петербургского Совета рабочих депутатов (октябрь 1905 г.), «а затем быстро добился его разбиратель­ства в тот момент, когда пошли слухи о поручении Милюкову сфор­мировать правительство. Как известно, слухи эти не оправдались, но Милюков и Гессен тем временем были оправданы»[24].

Во имя соблюдения законности Грузенберг искал (и находил) разные подходы к суду. 8 февраля 1906 г. в Петербургской судебной палате слу­шалось дело по обвинению редактора «Русской газеты» Н.П. Дульчин- ского в напечатании манифеста Совета рабочих депутатов. По ходу дела прокурор не только поддержал, но и усугубил обвинение, инкриминиро­вав Дульчинскому «намеренное возбуждение к противозаконным дей­ствиям». Грузенберг добился здесь почти невозможного. Показав, что литературные дела последнего времени «не встречают оплота в законе», он буквально воззвал к суду: «В наши дни, когда правосудие вершится штыками и саблями, велика тоска по закону. Должен же быть хоть где- нибудь чистый уголок, куда бы могла обратиться с надеждой на правосудие измученная общественная совесть!»[25] Суд внял призыву Оскара Осиповича и подыскал для Дульчинского «чистый уголок» правосудия, оправдав его.

Особый имидж адвоката-бойца создавала Грузенбергу его риско­ванная, буквально на грани правонарушений (но все-таки в рамках за­кона) манера «собачиться», по его собственному выражению, с про­курорами и даже судьями, если те позволяли себе манипулировать законностью. В этом отношении Грузенберг не знал равных себе из отечественных адвокатов после П.А. Александрова.

Вот колоритная зарисовка из воспоминаний В.В. Беренштама. 1906 г. Главный военный суд оставил в силе смертный приговор временного во­енного суда четырем рабочим, замеченным в толпе, когда она опустоши­ла железнодорожный вагон с оружием. Грузенберг, что называется, рвал и метал. «Где здесь грабеж?! — горячился он. — Восставший народ рас­хватал оружие. Не для наживы, не для присвоения! Нет, он брал его, что­бы обезоружить войско, не дать себя избивать. Ибо власти уже делали это. Быть может, отойдя в лес, рабочие с ненавистью ломали ружья и выбрасывали их как орудие истязания. Для чего народ расхватал ору­жие, — суд даже не поставил себе вопроса! Это, самое главное, как раз и не интересовало его. Грабеж без похищения, без всякой цели! Но ведь за восстание нет смертной казни, и любителям виселицы понадобился гра­беж! Пусть прокурор, это око закона, даст нам ответ: где здесь закон?! Ведь это — юридическое невежество! Если нужно вешать, то нельзя же вешать безграмотно! Иначе, для чего суд, а не простые застенки? Откры­вайте уж их скорее!»

«Он метался, точно разъяренный лев, могучий в своем великом него­довании. Казалось, он забыл, где находится, точно он был строгий судья, а они — подсудимые. Его захватила волна протеста. И речь его стано­вилась все сильнее и резче. Всегда красивый, теперь он был прекрасен. И каждое слово его било судей молотом стыда. Он был велик своей нрав­ственной силой. Председатель не решался прервать его резкие нападки, его упреки суду. Ибо напор негодования свалился на судей, как снежная лавина. Растерянные, они молчали. <...> Приговор отменили»[26].

В другой раз, на процессе жены П.М. Рутенбурга[27], обвинявшейся в сопротивлении властям, Грузенберг назвал статью Уложения, обязывающую суд понизить наказание до простого ареста, если доказано, что преступление было совершено в состоянии опьянения или возбужде­ния. Председатель суда Ф.О. Гредингер, который вел процесс предвзя­то и грубо, ухмыльнулся: «Что ж, по-вашему, подсудимая была в пьяном виде?», на что Грузенберг ответил запальчиво: «Неужели, господин председатель, можно быть пьяным только от алкоголя? Люди пьянеют от горя, от отчаяния, как пьян сейчас я при виде того, как вы нарушае­те судебные уставы!»[28] Разумеется, судьи злобствовали на Грузенберга за такие его эскапады, но осадить его не могли, ибо каждую свою дерзость он мотивировал юридически неотразимо.

Не меньше злобились судьи и прокуроры на Грузенберга за его ядо­витую (как у того же П.А. Александрова или А.И. Урусова) иронию, с которой он разваливал несостоятельные обвинения и против которой они тоже часто не находили аргументов, но и не хотели уступать язве-адвокату. Так, в речи по делу о злоупотреблениях на Балтийской и Псковско-Рижской железных дорогах 1903 г.[29], защищая штабс-капи­тана запаса Ивана Кованько, Оскар Осипович подчеркнул, что даже обвинение признает репутацию его подзащитного хорошей, но инкри­минирует ему без всяких доказательств такое нехорошее дело, как ра­страта казенных денег. «Жалко Кованько. Очень жалко, — иронизиро­вал Грузенберг. — Сколько раз эти слова повторялись и прокурором, и гражданским истцом! Приведет г-н прокурор обвинительный довод, остановится и пожалеет Кованько. Вздохнет и снова пожалеет. И так как обвинительных доводов было пять, то пять раз и пожалел он его. Особенно г-н обвинитель пожалел Кованько в заключительной части своей речи, когда требовал применения к нему... самой строгой статьи карательного закона. Поверенный управления железных дорог не толь­ко пожалел, но и заявил, что он не видит против Кованько никаких улик: одни только подозрения! Но так как суд может все-таки обвинить Кованько, то и он поддерживает обвинение. Своеобразная жалость! Жутко становится от нее, и мне остается заявить моим противникам покорную просьбу не утруждать себя жалостью и приберечь ее для тех, кто в ней нуждается. Кованько обойдется и с одной правдою!»[30] Суд, однако, вопреки правде обвинил Кованько, приговорив его к 9 месяцам тюрьмы[31].

Показательно для Грузенберга, что он «считал для себя оскор­бительным, когда его поздравляли с блестящей речью. «Блестящая, — говорил он, — значит бессодержательная, бьющая на внешний эф­фект». Сильная, умная, жестокая и, превыше всего, убедительная — вот те эпитеты, которыми он сам награждал понравившуюся ему речь»[32].

Итак, сила Грузенберга как адвоката заключалась в совокупности достоинств гражданина, юриста, оратора, рыцарски безупречного бой­ца, которыми он обладал. «Всегда во всеоружии юридических знаний. Настойчивый, несмотря ни на какие неудачи. Не теряющийся ни при каких условиях. Смелый до дерзости и самозабвения», — таким запом­нился он друзьям и коллегам. «Наш блестящий защитник», «с огнен­ным темпераментом»[33], — вспоминал о нем П.Н. Милюков.

Как и большинство других корифеев «молодой адвокатуры», Грузен­берг в политике придерживался либерально-демократических взглядов. Из письма к нему его патрона П.Г. Миронова от 5 июля 1894 г. явству­ет, что Оскар Осипович был горячим (безоговорочным, в отличие от Миронова) поклонником А.И. Герцена[34]. Дружил он и с народовольцем Н.А. Морозовым, и с кадетом П.Н. Милюковым, и с пролетарским пи­сателем А.М. Горьким, причем каждого из них юридически опекал. Так, после освобождения Морозова (7 ноября 1905 г.) из Шлиссельбургской крепости, где он отсидел 21 год, его обязали «ежедневно утром являть­ся в охранное отделение и получать там новое письменное удостовере­ние на право прожить следующий день». Грузенберг, узнав об этом, взялся «вести все дела» Морозова и выхлопотал ему разрешение при­писаться к сословию мещан с правом свободного проживания «по всей империи»[35].

С Горьким Грузенберг познакомился еще до Кровавого воскресенья 9 января 1905 г. В квартире Оскара Осиповича Алексей Максимович в 1903 г. читал только что написанную им программную поэму «Чело­век», а весь сбор с этого литературного вечера шел в пользу антиправи­тельственных организаций[36]. Когда же, после 9 января, Горький был арестован за его протест против расстрела мирного шествия рабочих, Грузенберг взялся его защищать, но в условиях нарастания революции царизм предпочел «залаять» дело Горького — суд над ним, назначенный на 3 мая 1905 г., не состоялся[37]. В дальнейшем Грузенберг вел литератур­ные дела Горького, а благодарный писатель подарил ему шесть томов своего собрания сочинений с дружественной дарственной надписью[38].

Видный историк, председатель ЦК Конституционно-демократичес­кой партии и министр иностранных дел Временного правительства

1917    г. П.Н. Милюков тоже считал Грузенберга своим «другом и посто­янным защитником» и признавал не случайным тот факт, что черносо­тенец Смирнов в 1907 г. имел поручение убить и самого Милюкова, и его «постоянного защитника»[39] Грузенберга.

Зато своему коллеге, присяжному поверенному А.В. Бобрищеву-Пушкину после его инсинуаций против революционного движения на процессе Г.А. Гершуни (1904) Грузенберг отказался подавать руку[40].

О политической оппозиционности Грузенберга самодержавию сви­детельствует его участие в собрании 676 «представителей интелли­гентных профессий» в Петербурге 20 ноября 1904 г. Собрание вы­работало резолюцию с требованием, «чтобы весь государственный строй России был реорганизован на конституционных началах». Под­писали резолюцию, наряду с литераторами (В.Г. Короленко, А.М. Горь­ким, А.Н. Андреевым, П.Ф. Якубовичем), учеными (В.И. Семевским, Н.П. Павловым-Сильванским, Е.В. Тарле, Н.А. Бердяевым), деятелями искусств (М.Ф. Андреевой, ТА. Щепкиной-Куперник), многие адвока­ты — и «старые» (Д.В. Стасов, А.Н. Турчанинов), и «молодые» (О.О. Гру­зенберг, Б.Г. Барт и др.)[41].

Однако в отличие от адвокатов, которые были членами кружков политзащиты, Грузенберг никогда не ставил профессиональный долг за­щитника в зависимость от своих или своего подзащитного политичес­ких взглядов, усматривая «величие адвокатуры именно в том, что она становится на защиту жертв политического преследования и государ­ственного произвола, кто бы ни были эти жертвы и от кого бы ни ис­ходило гонение»[42]. «Государственный строй меняется, — говорил он на собрании адвокатов в 1906 г. — Власть приходит и уходит. Партии сла­гаются и распадаются. Но незыблемыми остаются те принципы права и свободы, во имя которых адвокат встает на защиту личности»[43]. Впро­чем, Грузенберг защищал А.М. Горького и В.Г. Короленко, Л.Д. Троц­кого и М.Т. Бейлиса, членов Государственной думы и Всероссийского Крестьянского союза, но ни разу не выступал защитником явно реак­ционного, на его взгляд, лица или дела.

Прославляя «величие» российской адвокатуры, Оскар Осипович даже переоценивал ее защитительные возможности. Вот что он сказал в речи по делу 1909 г. о присяжном поверенном А.И. Гиллерсоне: «Как бы суров ни был ваш приговор, он русскую адвокатуру — я твердо верю — не запугает. Куда бы историческая судьба ни забросила ее членов, — в ре­акционный ли застенок или в революционный трибунал, — всюду они отдадут своим подзащитным все помыслы, всю силу души, и в этой все­поглощающей работе не останется ни минуты для малодушной тревоги за себя»[44]. По поводу этих слов Грузенберга Е.М. Кулишер резонно заме­тил: «Судьбы русской адвокатуры, увы, сложились иначе. Ей не суждено было гордо встать в революционном трибунале на защиту тех, кого ре­волюционная власть преследовала и истребляла за их убеждения. В страшные годы этих преследований славная корпорация русской адво­катуры была уже разгромлена»[45].

Грузенберг не так часто выступал на политических (или с полити­ческим оттенком) процессах, как А.С. Зарудный, Н.К. Муравьев или Н.Д. Соколов, но каждый раз он играл при этом среди защитников одну из главных либо даже главную, лидирующую роль. Так было, к приме­ру, на процессе в Кишиневской судебной палате 6 ноября — 7 декабря 1903 г. по делу о грандиозном, вызвавшем международный резонанс, еврейском погроме в апреле того года[46]. Здесь Оскар Осипович высту­пил — вместе с Н.П. Карабчевским, А.А. Куперником, А.С. Зарудным, Н.Д. Соколовым и другими корифеями — в качестве поверенного граж­данских истцов, т. е. потерпевших от погрома евреев. Именно Грузен­берг и Карабчевский потребовали в интересах истцов «доследовать де­ло» с целью «изобличить истинных виновников погрома», т. е. привлечь для допросов губернатора фон Раабена, начальника кишиневской ох­ранки барона Аевендаля, полицмейстера Ханженкова[47]. Поскольку суд это требование отклонил, поверенные гражданских истцов ушли с про­цесса, а перед уходом Грузенберг дал отповедь защитнику А.С. Шмакову, заявившему, что те, кто за евреев, «унижают Россию». «Нам гово­рят, — возмущался Оскар Осипович, — что мы унижаем Россию. Чем? Разоблачением ужасов, которые творила озверевшая толпа, и желани­ем привлечь к суду истинных виновников? Я считаю вправе утверждать, что разбойники, насильники и грабители в те ужасные дни не бросили большего позора на наше отечество, чем те, которые явились сюда за­щищать их перед судом!»[48]

С еврейским вопросом, всегда — с юных лет — болезненным для Гру­зенберга, он вновь остро соприкоснулся, будучи уже на пике своей адво­катской карьеры, в1913г. С25 сентября по 30 октября того года в Кие­ве шел привлекший к себе внимание мировой общественности процесс по делу приказчика кирпичного завода Менделя Бейлиса — еврея, кото­рый якобы (по версии охранки) с ритуальной целью получения христи­анской крови для выпечки мацы[49] убил христианского мальчика Андрея Ющинского[50]. Грузенберг выступил здесь защитником в первоклассной компании с Н.П. Карабчевским, А.С. Зарудным и В.А. Маклаковым.

Перед началом суда адвокаты засомневались, как быть, — защищать ли конкретно Бейлиса или «еврейство вообще». Грузенберг сформули­ровал позицию защиты, которая и была одобрена: «Раз вызваны экс­перты по вопросу еврейской религии, путь они и возятся со всем этим вздором. Мы, со своей стороны, вызвали русских ученых с мировыми именами, как академик Коковцов[51], профессор Троицкий[52] и москов­ский общественный раввин Я. Мазе... Смешно же нам путаться в рабо­ту корифеев. Конечно, для церемоний, чтобы не вызвать недовольства со стороны еврейских «общественных деятелей», надо кому-нибудь из нас делать вид, что и мы занимаемся этой экспертизой»[53].

Итак, адвокаты защищали на том процессе не «еврейство вообще» а конкретно Менделя Бейлиса, доказывая (и в конце концов доказали!), что он невиновен, ибо обвинение не смогло выставить против него ни одной улики, полагаясь лишь на предположения. По существу, как это доказала защита, власти инсценировали ритуальное убийство и очень старались превратить весь процесс в такую же инсценировку: не зря часть публики, обслуживающий персонал и курьеры, являвшиеся к при­сяжным заседателям в их комнату, были переодетыми чинами охранки, и даже «сам председатель суда под видом сторожа для услуг присяжных заседателей ввел в их совещательную комнату переодетого жандарма»[54].

Инсценировка не удалась: присяжные оправдали Бейлиса. Россий­ская и мировая общественность встретила такой исход процесса с удов­летворением. Однако сам Бейлис, опасаясь мести со стороны черносо­тенцев, уехал со всей своей семьей в Палестину, где и умер в 1934 г.

Пожалуй, самым впечатляющим из выступлений Грузенберга на политических процессах была его судебная «дуэль» с авторитетным в «верхах», отличавшимся «садистской жестокостью»[55] председателем Пе­тербургской судебной палаты Н.С. Крашенинниковым по делу Петер­бургского Совета рабочих депутатов (19 сентября — 19 октября 1906 г.). Условия той «дуэли» были крайне невыгодны для Оскара Осиповича. Процесс шел в обстановке мстительной реакции после событий 1905 г. Власти сделали его почти закрытым, чтобы суд меньше церемонился с подсудимыми и адвокатами. «Крашенинников принял все меры к тому, чтобы было как можно меньше присутствующих. Здание суда было объявлено на военном положении. Улица возле суда кишела воинскими и жандармскими отрядами, полицией и сыщиками из охранного отде­ления. В суд допускались по специальным пропускам»[56].

Грузенберг, уже получивший к тому времени звание присяжного поверенного, был на процессе лидером защиты, представленной та­кими именами, как А.С. Зарудный, Н.К. Муравьев, П.Н. Малянтович, Л.Н. Андроников, Н.Д. Соколов, А.Ф. Керенский, П.Н. Переверзев. Адвокаты сразу определили юридическую недоказанность предъяв­ленного 52 подсудимым обвинения в организации «преступного сооб­щества» с целью ниспровергнуть существующий строй (ст. 102 Уло­жения о наказаниях) и, особенно, в «приготовлении вооруженного восстания» (ст. 101). Чтобы опровергнуть обвинение, они избрали от­менно продуманный ход.

В самом начале процесса Грузенберг от имени всей защиты заявил ходатайство о вызове в суд бывшего председателя Совета министров графа С.Ю. Витте, а также министра внутренних дел П.Н. Дурново, во­енного министра генерала от инфантерии А.Ф. Редигера и морского ми­нистра вице-адмирала А.А. Бирилева в качестве очень важных свиде­телей. Дело в том, что Витте, будучи главой правительства, вступал в переговоры с Советом рабочих депутатов отнюдь не как с «преступным сообществом», и для суда было бы важно выяснить смысл и подробно­сти этих переговоров[57]. Суд отказал защите в ходатайстве. Грузенберг саркастически прокомментировал этот отказ: «Юрист не может при­мириться с тем, что из числа вызываемых на одинаковом основании свидетелей Иванова, Петрова и т. д. можно вызвать, а Витте, Бирилева, Редигера и прочих нельзя»[58].

По ходу процесса защита сумела заполучить копию письма бывше­го директора Департамента полиции А.А. Лопухина от 14 июня 1906 г. к председателю Совета министров П.А. Столыпину, сменившему на этом посту Витте. В письме подробно сообщалось о «погромно-литератур­ном» творчестве полиции, сочинявшей, якобы от имени русских рабо­чих Петербурга, призывы к еврейским погромам и обвинения Совета рабочих депутатов в мошенничестве, растрате рабочих денег, полити­ческой лжи. Грузенберг потребовал приобщить письмо Лопухина к делу и начал было зачитывать его текст. «Нет! — остановил его Крашенин­ников. — Скажите вкратце, о чем это письмо!»[59]

Тогда Грузенберг «вкратце», но емко и громко изложил содержание письма, а затем от себя добавил: «Эти обстоятельства важны не только для подсудимых, но и для истории. Помимо вопроса о виновности, гос­пода судьи, вам предстоит еще решать вопрос о наказании. Это вопрос вашей совести. И мы увидим еще, что скажет ваша совесть, когда вы уз­наете, что в Петербурге тоже подготавливался погром и что только этим людям, которых вы теперь судите, но на которых, как это доказа­но, не было ни капли крови, вы обязаны тем, что Петербург избег этих ужасов»[60]. Закончил Оскар Осипович свое выступление ходатайством о вызове Лопухина в качестве свидетеля.

Крашенинников объявил перерыв в заседании, а после перерыва огласил решение суда отказать защите и в приобщении к делу пись­ма Лопухина и в вызове самого Лопухина как свидетеля. Тогда защи­та, со своей стороны, потребовала объявить перерыв для обсуждения возникшей коллизии, после чего Грузенберг заявил следующее:

«Господа судьи, подсудимые пришли сюда только для того, чтобы вы­яснить правду дела о Совете рабочих депутатов. Всю правду — и ниче­го, кроме нее. Широко, как будто, и, как будто, свободно развертывает­ся вот уже в течение месяца судебное следствие. Но не с первого ли дня мы встречаем отказ в том, что является содержанием дела? Мы проси­ли о вызове графа Витте, Дурново, военного и морского министров, всех тех, при которых протекала деятельность Совета, всех тех, кто разре­шал ею заседания и легализировал его деятельность... Обвинение не хочет понять, что на смену отжившей власти явился Совет так же есте­ственно, как на смену опавшим листьям является весной молодая ли­ства. Раскрытие деятельности Департамента полиции, охватившего, как доказывает в своем письме Лопухин, всю Россию железным кольцом преступлений, вы отвергли. Но ведь это значит убить душу процесса. <...> Для вас невозможно расширить судебное исследование до того предела, который предсказывается запросами правды. Для нас, защит­ников, невозможно работать без нее. С согласия подсудимых мы уходим»[61].

Вслед за тем Грузенберг зачитал текст совместного заявления за­щиты и подсудимых из пяти пунктов. Заключительный пункт гласил: «Защита находит, что деятельность Совета рабочих депутатов как од­ного из крупнейших этапов народного освободительного движения не получит в рамках нынешнего судебного разбирательства освещения, требуемого общественными интересами, а поэтому мы, нижеподпи­савшиеся, считаем своим профессиональным и гражданским долгом, по соглашению с нашими подзащитными, отказаться от дальнейше­го участия в разбирательстве настоящего дела, в котором мы, ввиду постановления судебной палаты, не можем выяснить ни историчес­кой, ни юридической правды, как мы и наши подзащитные ее пони­маем»[62].

После этого все защитники ушли с процесса. Вслед за ними подня­лись подсудимые и начали, один за другим, требовать их удаления из залы суда. Крашенинников, эпатированный таким оборотом дела, не стал их насильно задерживать.

Заседание суда возобновилось абсурдно — без защиты и, главное, без подсудимых. В такой ситуации суд предпочел не нагнетать вокруг про­цесса и без того уже ощутимую напряженность. Прокурор В.А. Бальц даже отказался от обвинения подсудимых в «приготовлении вооружен­ного восстания», и в результате приговор оказался мягче того, на ко­торый рассчитывали устроители процесса: 15 человек (в том числе из­вестные социал-демократы Л Д. Троцкий, П.А. Хрусталев, Д.Ф. Сверчков, Б.М. Кнунянц[63]) — к ссылке на поселение, большая часть — к различным срокам тюрьмы, а 12 (среди них — видный большевик Н.Г. Полетаев) — оправданы[64].

Как личность Грузенберг был неоднозначен: безусловно, крупный и яркий, он и привлекал к себе людей, и отталкивал их своими личностны­ми качествами. По мнению его коллеги и соперника В.А. Маклакова, «в нем знаменатель был много больше числителя»[65], и вообще он страдал «эгоцентризмом, которого не могли отрицать в Грузенберге даже близ­кие друзья его и который от него часто отталкивал, несмотря на его та­лант, заслуги и многие хорошие стороны»[66]. Однако факты свидетель­ствуют, что Грузенбергу свойственны были и глубокая порядочность, и скромность в самооценках. Так, в 1908 г. он демонстративно отказался защищать писателя М.П. Арцыбашева (автора романа «Санин»), против которого было начато дело по обвинению его в порнографии и кощун­стве. А.М. Горький об этом так написал директору издательства «Зна­ние» К.П. Пятницкому: «Недавно Грузенберг прислал мне письмо, в коем мотивирует свой отказ от защиты Арцыбашева. Это, знаете, подей­ствовало на меня, как пощечина. Но — Грузенберг прав, сто раз прав! Защищать автора «Санина» — значит защищать пошлость»[67]. О скром­ности же Грузенберга говорит его самокритичная оценка «молодой ад­вокатуры» и адвокатов «первого призыва»: « Какими кроткими в срав­нении с ними кажемся мы, протестанты 900-х годов!»[68]

Своего рода обобщением многочисленных отзывов о личности Гру­зенберга надо признать сказанное В.В. Беренштамом: «Иные не любят его, другие завидуют ему. Но его славное имя известно всей России. Ког­да он участвует в деле, уже только по одному этому дело становится и громким, и большим, и серьезным»[69].

После Февральской революции 1917 г. заслуги Грузенберга как юри­ста и гражданина были оценены по достоинству: он стал сенатором и депутатом Учредительного собрания. Восприняв свержение царского режима как венец возможного тогда для России, Оскар Осипович слу­жил молодой российской демократии не за страх, а за совесть. Характерным был диалог Грузенберга с Л.Д. Троцким летом 1917 г. на пуб­личном собрании в Александринском театре. Троцкий высказался там за немедленный выход России из войны, а в перерыве подошел к Грузенбергу и спросил, как тот оценивает его речь. Грузенберг ответил: «За годы вашего пребывания за границей я вас не слышал. Вы не утратили своей эрудиции, своего блестящего ораторского таланта. Но в качестве сенатора у меня для вас готов каторжный приговор». Троцкий отшу­тился: «Вы хотите исправить ошибку, которую сделали когда-то, защи­щая меня»[70].

Октябрьскую революцию Грузенберг не принял, как и многие другие корифеи отечественной адвокатуры (Н.П. Карабчевский, В А. Маклаков, М.М. Винавер, Ф.И. Родичев, П.Н. Переверзев, Е.И. Кедрин, Н.П. Шубинский), но и в отличие от С.А. Андреевского, В.И. Танеева, А.С. Зарудного, Н.К. Муравьева, М.Л. Мандельштама, П.Н. Малянтовича, Н.Д. Соколова, А.Н. Андроникова, Б.Г. Барта-Лопатина — эмигрировал. С 1921 г. он жил в Берлине, в 1926—1932 гг. — в Риге, а с 1932 г. — в Ницце.

Не приемля советский режим, Грузенберг, однако, и в эмиграции ос­тавался патриотом России. Он с тревогой следил за агрессивными шага­ми фашистской Германии, предугадывая ее нападение на Советский Союз. В письмах 1938—1939 гг. Оскар Осипович клеймил «незанумеро- ванного в списках о судимости убийцу Гитлера» и, как только началась Вторая мировая война, убежденно предсказывал: «Немцы должны быть разбиты и будут разбиты!»2

Оскар Осипович Грузенберг умер в Ницце 27 декабря 1940 г. Он не дожил лишь несколько месяцев до вторжения гитлеровских пол­чищ в пределы СССР. Но можно не сомневаться: если бы дожил, он как истинный патриот своего отечества без колебаний определился бы, на чью сторону встать — фашизма или коммунизма. Ведь, в конце концов, как говорил он в 1906 г. на собрании петербургских адвока­тов, «государственный строй меняется, власть приходит и уходит», а родная страна, ОТЕЧЕСТВО остается.

Н.А. Троицкий

Из книги «Корифеи российской адвокатуры»

 



[1] См.: Грузенберг 0.0. Вчера. Воспоминания. Париж, 1938; Он же. Очерки и речи. Нью- Йорк, 1944; Горький и русская журналистика начала XX в. Неизданная переписка // Лите­ратурное наследство. 1988. Т. 95. С. 993—1033: переписка с О.О. Грузенбергом.

1    См.: ЦГИА СПб. Ф. 2093 (О.О. Грузенберг).

[3]  Удивительно, что Грузенберг даже не упомянут в 8 томах сочинений А.Ф. Кони, хотя он питал к Анатолию Федоровичу глубочайшее уважение (см. его письмо к Кони от 30 де­кабря 1923 г.: ИРЛИ РО. Ф. 134. Оп. 3. Л- 490).

[4]  Единственное исключение — обзорно-вступительная статья Е.М. Кулишера «О.О. Гру­зенберг как адвокат» в изд. «Очерков и речей» Грузенберга.

[5] См.: Грабарь И.Э. В.А. Серов. Жизнь и творчество. М., 1965. С. 370.

[6]  Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. А., 1971. Т. 2. С. 174.

[7] М а з и н и Анджело (1844—1926) — итальянский артист оперы (тенор), один из величайших певцов XIX в.

[8]        Мартьянов П.К. Цвет нашей интеллигенции. Словарь-альбом русских деятелей

XIX века. 3-е изд. СПб., 1893. С. 181.

[9]  Грузенберг 0.0. Вчера. С. 39.

[10] Там же.

[11] Беренгитам В.В. В огне защиты. 2-е изд. Пб., 1912. С. 138.

[12] См.: Список присяжных поверенных округл Петербургской судебной палаты и их по­мощников к 31 января 1914 г. СПб., 1914. С. 62.

[13] См.: Кочсртн К. И. 90-е годы на фабрике «Рабочий» // Красная летопись. 1931. N° 5— 6. С. 195—197, 200.

[14] Одинокое свидетельство об участии в этом процессе Ф.Н. Плевако (Беренштам В.В. В боях политических защит. Л.; М., 1925. С. 11) ничем более не подтверждается.

[15] Грузенберг 0.0. Вчера. С. 152.

1     По три родственника на каждого подсудимого.

[17] Грузенберг 0.0. Вчера. С. 151, 152.

[18] Сверчков ХФ- На заре революции. А., 1926. С. 30.

[19] Грузенберг 0.0. Вчера. С. 152—153.

[20] Грузенберг 0.0. Вчеря. С. 154—155.

[21] См.: Рабочее движение в России в XIX в. Документы. М., 1952. Т. 4. Ч. 2. С. 272—274,

[22] Столкинд А.Я. Памяти О.О. Грузенберга // Грузенберг О.О. Очерки и речи. С. 28—29.

1 Беренштам В.В. Указ. соч. С. 138.

[24] Кулкшер Е.М. О.О. Грузенберг как адвокат // Грузенберг О.О. Очерки и речи. С. 9.

[25] Право. 1906. №8. С. 730.

1     Ьерснштам В.В. Указ. соч. С. 140—142.

[27] Рутенбург Пинхус (Петр) Моисеевич (1878—1942) — член партии социалистов- революционеров, активный участник революции 1905—1907 гг. 28 марта 1906 г. с группой рабочих казнил священника Г.А. Гапона, разоблаченного как агента охранки.

[28] Грузенберг 0.0. Очерки и речи. С. 22.

[29] Это громкое дело вела Петербургская судебная палата, а в числе защитников высту­пали Н.П. Карабчевский, А.Н. Турчанинов, ФА. Волькенштейн.

[30] Цит. по: Никитин Н.В. Преступный мир и его защитники. М., 1996. С. 380.

[31] См. там же. С. 381.

[32] Кулишср ЕМ. Указ. соч. С. 12.

1    Там же. С. 8—9; Милюков П.И. Воспоминания. М., 1990. Т. 1. С. 426; Т. 2. С. 60.

[34] См.: ЦГИА СПб. ф. 2093. О п. 1. Д. 182. Л. 25 об.-26.

[35] Морозов И.А. Повести моей жизни. М., 1947. Т. 3. С. 64, 67.

[36] См.: Стасова Е.Д. О Горьком // М. Горький в эпоху революции 1905—1907 гг. М., 1957. С. 69; Утевский Б.С. Воспоминания юриста. М., 1989. С. 259.

[37] Подробно об этом см.: Гсрнет М.Н. История царской тюрьмы. М., 1962. Т. 4. С. 187—

196.

[38] См: Горький и русская журналистика начала XX в. С. 994.

[39] Милюков П.Н. Воспоминания. Т. 1. С. 426; Т. 2. С. 60.

[40] В архиве Грузенберга сохранилось письмо к нему обиженного Бобригцева-Пушкина с жалобами на то, что после дела Гершуни он порвал «с близкими людьми, с частью сосло­вия, с редакциями» (ЦГИА СПб. Ф. 2093. On. 1. Д. 49. Л. 1—6 об.).

[41] См.: ГАРФ. Ф. 102. Особый отдел. 1904. Д. 1250. Л. 69—71.

[42] Грузенберг 0.0. Очерки и речи. С. 18.

[43] Грузенберг 0.0. Очерки и речи. С. 18.

1    Там же. С. 75.

[45] Там же. С. 19.

[46] Подробнее о нем — в очерке «А.С Зарудный».

[47] См: Кишиневский процесс // Революционная Россия. 1903. № 38. С. 13.

[48] Кгшшнсвсгсий процесс // Революционная Россия. 1903. № 38. С. 14.

[49] Маца — пасхальный хлеб из пшеничной муки (тонкие круглые лепешки) в религи­озном быту у евреев.

[50] Подробно об этом см: Тагер А.С. Царская Россия и дело Бейлиса. М., 1934.

[51] Коковцов П.К. (1861 —1942) — семитолог и гебраист, профессор Петербургского университета, с 1912 г. — академик.

[52] Троицкий И.Г. (1858 — после 1904) — доктор богословия, профессор еврейского языка Сибирской духовной академии.

[53] Грузенберг 0.0. Вчера. С. 114.

[54] Грузенберг 0.0. Вчеря. С. 128.

1     Утевский Б.С. Воспоминания юриста. М., 1989. С. 36.

[56] Там же.

[57] См.: Балъц В.А. Суд над первым Советом рабочих депутатов (Воспоминания прокуро­ра) // Былое. 1926. № 2. С. 73.

[58] Там же.

[59] Глазунов ММ., Митрофанов Б.А. Первые Советы перед судом самодержавия (1905—

1907 гг.). М., 1985. С. 151—152.                                                   '

[60] Там же. С. 152.

[61] Цит. по: Бальц В.А. Указ. соч. С. 77.

[62] Цит. по: Немцов Н.М. Процесс Петербургского Совета рабочих депутатов // Совет­ская юстиция. 1931. № 1. С. 5.

[63] В дальнейшем Кнунянц стал жертвой царского (1910), а трое остальных — револю­ционного (!) террора: Хрусталев — в 1918, Сверчков — в 1938, Троцкий — в 1940 г.

[64] См.: Балъц В.Д. Указ. соч. С. 100.            _

[65] Маклаков В.А. Из воспоминаний. Нью-Йорк, 1954. С. 180. Числитель, по Маклакову, — то, что человек собой представляет, а знаменатель — то, что он о себе думает.

[66] Там же. С. 179—180.                                                                        '

[67] Цит. по: Утсвскгш Б.С. Указ. соч. С. 144.

[68] Грузенберг 0.0. Очерки и речи. С. 86.

[69] Беренштам В.В. Указ. соч. С. 138.

[70] Грузенберг 0.0. Очерки и речи. С. 219, 221.

 

Читайте также: