ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Германская дружина и попытки сравнения ее со славянской дружиной. Историографический обзор
Германская дружина и попытки сравнения ее со славянской дружиной. Историографический обзор
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 30-08-2015 11:29 |
  • Просмотров: 3873

Русскому слову «дружина» в современном немецком языке соответствует слово Gefolgschaft. Эта лексема — сравнительно позднее искусственное образование, воз­никшее, когда ученые XIX в. прибавили суффикс к известному с XVII в. слову Gefolge («спутники», «свита», «сопровождение»; от глагола folgen — «следовать»). Тем самым был предложен прямой перевод латинскому слову comitatus, которое использовал Тацит в описании нравов, обычаев, верований и общественного устрой­ства древних германцев («О происхождении германцев и местоположении Герма­нии»). Имел ли термин, выбранный Тацитом, какое-либо более или менее прямое соответствие в языке тех древних германских племен, о которых он писал, неясно; новейшие разыскания лингвистов склоняют скорее к отрицательному ответу на этот вопрос. В то время как в немецкой исторической науке слово Gefolgschaft стало об­щепринятым специальным термином, в других национальных историографических традициях латинское comitatus не получило одного какого-либо специального соот­ветствия и часто употребляется без перевода[1]. Это обстоятельство не случайно и от­ражает определенную тенденцию немецкой историографии (помимо традиционного стремления к унифицированной и «прозрачной» терминологии), а именно попытки придать германской дружине важное историческое значение как основополагаю­щему социально-правовому учреждению в институционально-юридической истории (Verfassungsgeschichte) германских народов от античности до высокого средневеко­вья.

Не случайно также то, что большая часть исследований, так или иначе касаю­щихся германской дружины, написана на немецком языке и стоит в прямой связи с общим развитием немецкоязычной историографии древних и средневековых гер­манцев. Соответственно на этой последней сконцентрировано наше внимание, хотя учитываются некоторые работы и на английском языке. Акцент в настоящем обзоре сделан на работах послевоенного периода и на таких проблемах, как сущность гер­манской дружины, принципы ее организации и историческое значение. Прежде всего нас интересуют общая оценка явления в связи с изменениями в базовых тенденци­ях историографии и дискуссионные вопросы. Марксистскую историографию, вклад которой в проблематику древнегерманской дружины ограничился в сущности лишь разработкой понятия «военная демократия»[2] и которая представлена исключитель­но работами историков бывшей ГДР, мы оставляем в стороне. Поскольку исходным в нашем обращении к исследованиям германской дружины является стремление расширить возможности изучения древнерусской дружины, то будем также обра­щать внимание на возможные аспекты сравнения двух родственных (как это было бы логично допустить a priori) явлений. Рассмотрим также суждения тех исследо­вателей, которые, будучи знакомы с опытом западноевропейской историографии, уже пытались каким-то образом оценить данные о дружине в ранних славянских государствах в той или иной связи с этим опытом.

Прежде чем переходить к обзору, отметим те источники, на которых основыва­ются современные представления о древней германской дружине. Хронологически первый и самый важный комплекс источников — это свидетельства античных писа­телей (главным образом Тацита). Другой комплекс — это раннесредневековые источ­ники эпохи создания германскими племенами на обломках Римской империи неза­висимых политических образований, которые в отечественной историографии счи­таются государствами, а современными западными историками обычно таковыми не называются[3]: речь идет о произведениях раннесредневековых хронистов и агиогра- фов и «варварских правдах» V-IX вв. К этому комплексу можно также причислить данные об англосаксонской дружине, среди которых приоритет принадлежит эпи­ческой поэзии и прежде всего «Беовульфу». Скандинавские материалы составляют отдельную, третью группу источников относительно позднего происхождения. Пер­востепенное значение здесь имеют исландские саги, которые начали записывать с конца XIII в., и сборники законов, регулирующих организацию норвежской дружи­ны (Hirdskra) и датской ( Witherlagh), конца XII — XIII в.

* * *

Определения германской дружины, которые можно найти в работах обобщающе­го или теоретического характера, справочно-энциклопедических и учебных издани­ях, в главном и сущностном расходятся между собой незначительно[4]. После выхода в 1953 г. работы Вальтера Шлезингера и последовавших за ней дискуссий (о чем ниже) окончательно оформилось «классическое» представление о германской дру­жине, если и корректируемое, то только в деталях. Новейшее, при этом наиболее детальное, определение принадлежит Дитеру Тимпе. По его словам, дружина «обо­значает двусторонние отношения между предводителем (Gefolgsherr), занимающим более высокое социальное положение, экономически превосходящим и определяю­щим политические вопросы, и дружинниками (Gefolgsleute), зависящими от него, но в то же время извлекающими выгоду из этих отношений. В зависимость такого рода добровольно вступают свободные или даже знатные молодые люди, но это не умаляет их чести. Эти отношения не являются в принципе неразрывными, но они мыслятся как постоянные и непрекращающиеся с решением ближайших задач. За­боту предводителя составляют обеспечение и защита, возможно, также вооружение его людей, он одаривает их, благодаря нему они получают долю в добыче; взамен они оказывают ему безусловную поддержку советом и делом, особенно в военных действиях и прежде всего в его частных предприятиях на собственный страх и риск. Дружинники принадлежат к дому предводителя (Hausgenossen ihres Gegolgsherrn), их число повышает его социальный престиж, а их успехи — его власть и автори­тет, т. е. они служат его репрезентации и воплощению его военных и политических амбиций. Взаимообязывающая верность (которая представляет собой не индивиду­альную добродетель, а обязательство правового характера и социальный стандарт поведения, конкуренцию которому могут составлять другие обязательства) скреп­ляет дружину; с одной стороны, она обеспечивает защиту, покровительство и обога­щение, а с другой — требует повиновения и самоотдачи до предела. Под последним, согласно преобладающему мнению, имеется в виду, что дружинник не имеет права жить после гибели вождя или, по крайней мере, для него позор бросить вождя в критической ситуации. Дружины — это социальные союзы, крепость которых зави­сит от отдельных личностей и временных успехов, динамичные, но не стабильные, существующие в условиях племенного строя».

Несмотря на обширность и кажущуюся предельную точность этого определения, оно не может быть признано ни исчерпывающим, ни единственно верным. Это хо­рошо осознает и его автор, который отмечает, что хотя «концепция (германской дружины. — /?. С.) представляет большое историческое и социоэтнологическое зна­чение, она оставляет основные вопросы открытыми и поэтому во многих пунктах спорна»[5]. Действительно, классическая концепция германской дружины является некоей условностью и едва ли может удовлетворить кого-либо из современных ис­следователей германских древностей и раннесредневекового общества. Однако для современной историографической ситуации характерен, скажем даже, симптомати­чен тот факт, что альтернативных определений в настоящее время никто не реша­ется предложить. Попробуем разобраться, почему дело обстоит так и что именно является спорным в понимании германской дружины.

Уже в XIX в. немецкие историки, которые строили свои суждения главным обра­зом на основе описания Тацита, признали дружину в качестве одного из элементов общественного строя древних германцев, хотя и отводили ей второстепенное, подчи­ненное положение. Не без влияния романтически-либеральных идей своего времени они представляли этот строй как «германскую свободу», т. е. демократический по существу, а главную роль в своих построениях уделяли народу (Volk) — свободным гражданам, организованным в общины, а в военное время составлявшим «народное ополчение». Большое, едва ли не определяющее, значение придавалось «народному характеру», важнейшей чертой которого виделась «германская верность» (german- ische Тгеие). Такого рода идей придерживался, например, Георг Вайтц, одним из первых давший систематическое описание германской дружины. Его определение основных характеристик дружины (добровольное объединение под началом вождя, взаимная верность, вступление молодежи с принесением клятвы и т.д.) сохраняет значение и сегодня, хотя общая ее оценка как вспомогательной военной силы, ко­торая предоставлялась выборным князьям (таковыми он считал тех, кого римляне обозначали как princeps) так сказать по должности (Amtsgefolge), сейчас имеет лишь историографическое значение[6].

В традиционном для рубежа XIX-XX вв. духе были выдержаны воззрения Генри­ха Бруннера, изложенные в фундаментальном труде «Немецкая юридическая исто­рия». Ему дружина представлялась институтом, имевшим, в общем, только военное значение, отчасти также административное. В несколько высокопарных выражени­ях, характерных для историков эпохи подъема немецкого национализма, он харак­теризовал дружину германцев как «школу воспитания военной доблести и навыков государственного управления»[7]. Реконструируя дружину как «юридический инсти­тут», характерный для всех германцев на этапе племенного строя, Бруннер широко использовал англосаксонские и скандинавские материалы, пытаясь выделить общее и дополняя пробелы в источниках, происходящих из одного региона одной эпохи, за счет данных, почерпнутых из источников, созданных в другом месте в другое вре­мя. Так, например, если историк не находил у Тацита прямого указания на клятву, которую молодой человек должен был приносить вождю при вступлении в дружину, он обращался к норвежской Hirdskra, находил там упоминание о такого рода клятве и, подкрепляя это наблюдение косвенными данными из англосаксонских и средне­вековых немецких источников, делал вывод не только о том, что присяга была необ­ходимым элементом института германской дружины, но и что вассальные обряды (оммаж и пр.) восходят к этой дружинной присяге[8]. Такого рода реконструкции, основанные на прямолинейно понятом и примененном компаративном методе, ти­пичны не только для Бруннера, но и для других немецких историков юридической школы, которые пытались найти одну общую для всех германцев модель эволюции общественного строя от племени до национального государства.

Среди суждений по поводу германской дружины, высказанных или поддержан­ных и подробно развитых Бруннером, два, связанные между собой, имели особое значение в немецкой историографии. С одной стороны, опираясь, в частности, на вывод о происхождении оммажа от присяги дружинника, историк утверждал, что дружинные отношения древних германцев стали одним из «зародышей вассально- ленных». С другой стороны, тем основополагающим принципом, который и обес­печил эту преемственность, и, главное, цементировал сам дружинный строй, были «отношения службы и верности, характерные для германцев (егп den Germanen charakteristisches Dienst- und Treuverhaltnis)»[9]. Именно так выстраивая логику сво­их рассуждений, Бруннер отдавал дань идее «германской верности», которая наряду с идеями о «германской свободе» и тому подобными способствовала формированию представлений о неких базовых, специфически германских началах общественной организации, определивших историю немецкого народа, и стала частью «велико­го мифа» о национальном характере немцев. Эта идея была разработана в целую теорию в 30-е годы XX в. и была активно и широко использована идеологами нацио­нал-социализма. По словам современных историков, уже отстраненно оценивающих развитие немецкой историографии в период до Второй мировой войны, верность по­нималась «(мета)психологически» как специфически германская добродетель и как «всеобщий принцип немецкого права; наряду с дружинной верностью речь шла о верности родственников и сформировавшейся по ее образцу верности по клятве и по договору», а также, разумеется, о вассальной верности[10]. Идея «германской верно­сти» повлияла на многих историков, в том числе и прямо не связанных с политикой и идеологией Третьего рейха, работавших и после его падения.

Придание такого большого значения принципу верности у германцев имело след­ствием и выдвижение дружины в число структурообразующих элементов в эволю­ции общественного строя германцев, и расширение самого понятия дружины. Так, один из видных представителей немецкой исторической науки середины XX в. Ген­рих Миттайс, подчеркивая особый характер средневековой государственности, свя­зал его именно с дружинными отношениями верности. Признание населением вла­сти короля интерпретировалось как дружинная верность, и предлагалось выделить особый тип государства— «дружинное государство» (Gefolgschaftsstaat)[11]. Эта идея была горячо поддержана Йозефом Плассманом, который попытался, опираясь на «Деяния саксов» Видукинда Корвейского и «Хронику» Титмара Мерзебургского, показать, что королевство Оттонов X в. не восприняло каролингское наследство и, основываясь на германских традициях, функционировало как «дружинное государ­ство»[12].

Другой видный немецкий медиевист Вальтер Шлезингер не использовал выраже­ния «дружинное государство», однако в эволюции форм господства (Herrschaft) он также отводил дружине особое место. В статье, опубликованной впервые в 1953 г., он предложил наиболее полную институционально-юридическую разработку понятия германской дружины, которая хотя и вызвала критику и оживленные дискуссии, за­крепила «классическую» концепцию этого явления. Центральным для Шлезингера был вопрос о происхождении отношений господства-подчинения у германцев ввиду идеи, выдвинутой Генрихом Даннебауером и поддержанной Отто Бруннером, Тео­дором Майером, Гердом Телленбахом и другими ведущими медиевистами середины XX в., о том, что социально-политическое и экономическое господство знати в сред­невековых германских государствах было не новым явлением относительно мифиче­ской древней «германской свободы», а логическим продолжением господствующего положения знати и в германских племенах эпохи Цезаря и Тацита (Adelsherrschaft). Шлезингер признал дружину следующей после «дома» формой осуществления од­ним человеком господства над другими людьми, которые при этом не теряли личной свободы. Традиционно используя главным образом данные Тацита в сопоставлении с англосаксонскими и отчасти скандинавскими материалами, он пытался показать, что первоначальными в дружине были «добровольность подчинения» и черты «до­машнего товарищества» (Hausgenossenschaft) и давал свое определение дружины: «отношения между господином и человеком (zwischen Herrn und Mann), в которые вступают добровольно, которые основаны на верности и обязывают этого челове­ка к совету и (военной) помощи, а господина —к защите и “ласке” (“Milde”)»[13]. Признавая такого рода отношения структурообразующими для общества древних германцев, Шлезингер считал, что как бы ни обозначался в римских источниках по­вышенный социальный (знатный) статус того или иного германца (nobilis, princeps, rex и т.п.), одним из «отличительных моментов» его «положения господина» (Her- renstand) (наряду с происхождением, достатком и т.д.) было обладание дружиной. Таким образом, оказывалось, что эти отношения, принимая разные формы, носили всеобщий характер —от объединения «крестьян» во главе с кем-либо из их среды в качестве вождя (groflbauerliches Gefolgschaftswesen) до всего «племени». В эпоху Великого переселения народов дружина переживает своеобразный расцвет и способ­ствует становлению власти «военных князей» (Heerkonige), т. е. предводителей тех объединений дружинного характера, которые, пережив под их начальством войну и переселение и осев, признали их власть[14]. С принятием христианства власть прави­теля получает новое, религиозное, обоснование — как богоустановленная «по долж­ности». Однако «дружинные представления» не теряют своей силы, и в каролинг­ском законодательстве историк пытается выявить идею о короле как «дружинном вожде» (Gefolgsherr) всех свободных подданных, которые выступают в качестве его «дружины» (здесь Шлезингер присоединяется к Миттайсу и Плассману). Вассали­тет сам по себе, согласно Шлезингеру, не мог быть опорой королевской власти, и его появление объясняется лишь как трансформация в новых условиях германской дру­жинной верности, «поглощавшей» галло-романские элементы. Наконец, и развитие частного землевладения в раннее средневековье выводится немецким историком из власти знатного господина над домашними и дружиной. «И зависимые крестьяне, — заявляет он, — должны были считаться скорее дружинниками их господина»[15]. Это заявление сопровождается общим выводом: «власть знати над землей и людьми (die

Herrengewalt des Adels tiber Land und Leute)... выросла из власти в доме и в дру­жине», а альтернативные объяснения происхождения этой власти (право частной собственности, узурпация прав короля и др.) отвергаются[16].

Как видим, в этой концепции институт германской дружины становится ключом, открывающим двери к разгадке происхождения не только вассально-ленной систе­мы, но и едва ли не всех отношений господства-подчинения, известных в Средние века. И это говорит о том, что хотя Шлезингер существенно расходился с немецки­ми учеными XIX — начала XX в. в том, какое значение придавал этому институту, но общий подход, который он продемонстрировал, в сущности лежал в русле тра­диционной немецкой Verfassungsgcschichte. Однако во второй половине XX в. такой подход уже не мог не вызвать критики.

В 1956 г. с возражениями Шлезингеру в статье с характерным названием «Гра­ницы германской дружины» выступил лингвист и филолог-скандинавист Ганс Кун. Кун поставил своей задачей «проследить терминологию дружинного строя и прояс­нить ее происхождение, применение и отношение к лексике родственных сфер»[17]. Хотя он исходил из приблизительно такого же «классического» определения дру­жины, какое дал Шлезингер[18], выводы лингвиста резко разошлись с построениями историка. Куну удалось показать большое разнообразие и крайнюю неоднородность в обозначении служебно-договорных отношений и разного рода военных объедине­ний у континентальных германцев в разное время (от времени первых контактов с кельтами до первых источников, написанных на их родных языках, т. е. прежде всего библейских готских и нижнесаксонских текстов), англов и саксов в Брита­нии в VI-VIII вв., датчан и норвежцев в X -XIII вв. Несколько разных обозначе­ний собственно дружин Кун находит только у скандинавов и несколько терминов предполагает для древнего германского языка времен Тацита. Но ни одно из этих обозначений не может возводиться ко времени раньше первых заимствований из кельтского языка[19]. Это обстоятельство Кун использует в ряду аргументов в пользу тезиса, что институт дружины был не намного старше свидетельств Тацита и воз­ник, скорее всего, не без влияния кельтов. Другим важным тезисом Куна был тот, что дружина, в собственном смысле слова, вообще существовала или, по крайней мере, сколько-нибудь надежно фиксируется, среди германцев до эпохи Великого пе­реселения народов только у тех племен (южных), с которыми сталкивались более всего римляне, а затем только у викингов X —первой половины XI в. Причем ни­какой преемственности между первой и второй формами дружины не было — они возникли независимо друг от друга в силу похожей констелляции нескольких фак­торов (повышенная мобильность, наличие ярко выраженного слоя знатных воинов (Oberschicht) и др.). Не останавливаясь на этом выводе уже исторического характе­ра, Кун выдвигает следующий: вообще, по его мнению, для архаического общества значительно важнее дружины была служба разного рода несвободных зависимых людей (unfreie Dienstmannschaft). Последний институт он выявляет в разных фор­мах как у германцев, так и кельтов, подчеркивает связь с ним вассалитета (отрицая соответственно преемственность вассалитета с германской дружиной) и настаивает на его всеобщем характере[20]. Здесь Кун заходит настолько далеко, что, например, у англосаксов вообще не признает существование дружины, но находит только разные формы несвободной или полусвободной службы[21]

С другой аргументацией против Шлезингера выступил чешский медиевист Фран­тишек Граус. Его возражения пересеклись с доводами Куна в одном: как и немецкий лингвист, чешский историк отказывался видеть в дружине древних германцев спе­цифически германское явление. Но в отличие от Куна, ссылавшегося на кельтов, Граус опирался на данные о дружинах, зафиксированных у некоторых славянских народов. Дружина у славян не только типологически представляла собой аналог германской, но и сыграла, по мнению Грауса, такую же генерирующую роль в ста­новлении новых форм власти и господства и мобилизирующую роль в этнических процессах. Ничего «типично» германского он не видел и в идее верности. Он счи­тал, что в древности она «в примитивном виде» была как у германцев, так и у славян, а полнокровное развитие получила только с христианизацией. Именно хри­стианство, связывая «верность» с «верой», наполняет эту идею высоким морально­религиозным содержанием, и понятие fides развитого феодального общества уже не имеет ничего общего ни с германской, ни с какой бы то ни было другой дружинной верностью[22].

Отвечая на критику Куна и Грауса, Шлезингер упрекнул Куна за слишком «уз­кое и статичное» понимание дружины. Он предпочитал говорить о разных формах одного явления, выделяя «основные понятия “идеологии” дружины» — «доброволь­ность и верность»[23]. Таким образом, понимание Шлезингером дружины оказыва­лось предельно широким.

Признание возможности по-разному понимать дружину — в более узком и более широком смысле — позволило и позволяет многим немецким историкам примирить позиции Шлезингера и его критиков. Так, австрийский историк Райнхард Венскус, делая уступки в пользу нового понимания дружины, в то же время пытался при­держиваться традиционного наследства Verfassungsgeschichte, представленного тео­рией Шлезингера. Одна глава его фундаментального исследования «Формирование и устройство племени: становление раннесредневековых gentes» посвящена герман­ской дружине. По мнению Венскуса, то, что имел в виду Кун, когда говорил о дружине в собственном смысле слова, подпадает под понятие Hausgefolgschaft («до­машняя дружина», т. е. небольшая дружина «тацитовского» типа). Однако австрий­ский историк призывал не забывать, что сам термин «дружина» — современный, в немецком языке сконструированный искусственно, поэтому его можно употреблять как «собирательное понятие»[24]. Он считал вполне уместным подводить под это соби­рательное понятие и другие формы, родственные тацитовской дружине, например, «крестьянскую дружину» (bauerliches Gesinde), военное объединение широкого со­става (Heerhaufen), а также, при определенных оговорках, и выросшее из такого объединения новое племенное образование раннегосударственного характера. Более того, признавая заслугу Куна в демонстрации существования и большого значения слоя зависимых слуг в кельтских и германских обществах, Венскус полагал, что тот, разделяя те или иные термины как относящиеся к сферам несвободной службы или дружины, неправомерно разделяет соответствующим образом реальные явления: на самом деле, как термины могли в разных условиях наполняться разным содержа­нием, так и в реальности отношения зависимости и службы могли переплетаться с дружинными. Понятие службы, делал вывод австрийский историк, не может слу­жить критерием различия, «важнее критерий взаимного обязательства, который выражается в признании общности: общности в борьбе и общности за столом»[25].

В вопросе о происхождении германской дружины Венскус также отчасти при­знал правоту Куна — в том, что касается отрицания специфики «германской верно­сти», а отчасти существенно уточнил его тезис о кельтском влиянии. В принципе ученый признал, что «дружина в общем смысле является одним из тех базовых со­циальных типов, которые при известных условиях могут возникать независимо друг от друга в разных местах»[26]. Именно так — независимо друг от друга — существо­вали определенные дружинные «начала» у кельтов и германцев приблизительно до рубежа новой эры. Венскус предполагает приоритет кельтов в переходе к разви­тым формам дружины (так он интерпретирует данные Полибия о ezaipeia и Цезаря о soldurii и ambacti у кельтов) и некоторое их влияние на германцев. Среди тех «ранних форм» дружины, которые Венскус предполагает у германцев, он особен­но подчеркивает значение службы чужаков могущественным вождям (правителям) других племен и народностей. Он фиксирует разные варианты такой службы, в том числе привлекая данные о славянских народах раннего средневековья, и считает ее важным инструментом усиления власти вождя и, тем самым, элементом, который укреплял дружину как институт господства .

Окончательное образование дружины у германцев Венскус связывал с явлением, названным им «галльско-западногерманской “революцией”» (и под таким названи­ем вошедшим в современную историографию) — т. е. появлением в I в. до и. э. — I в. и. э. вождей нового типа (Heerkonigtum), распадением старых племенных общностей и началом масштабных людских перемещений, которые в конце концов вылились в Великое переселение народов и образование новых германских народностей. И именно дружинам он придавал решающее значение в укреплении власти Heerkonige. Правда, в описании этой «революции» и других явлений, связанных с социально­политическими и этническими процессами в первой половине I тысячелетия н.э., Венскус уже реже употреблял термин Gefolgschaft и писал более неопределенно об «объединениях, которые были исполнены этосом, происходящим из сферы дру­жинных отношений»[27]. Такое словоупотребление следует объяснять, видимо, тем,

что Венскусу было важнее показать роль этих «объединений» в становлении новых форм власти и господства, чем разбираться в тонкостях терминологии Шлезингера и Куна. «В какой бы значительной степени отношение между вождем и знатными дружинниками ни было основано на добровольности и взаимных обязательствах, действие его вовне несло власть (nach auflen wirkte es machtvoll)...                                                                                                          — писал историк и тут же добавлял: «эта властная составляющая, разумеется, была сильнее выражена там, где в дружинах преобладали зависимые слуги и профессиональные воины (Dienstrriannen- und Reckentum)»[28].

Таким образом, Венскус пытался сочетать идеи Шлезингера с доводами и на­блюдениями Куна. Однако, безусловно простившись с наследством национальной романтики, в главном он был все-таки скорее на стороне Шлезингера: широкое по­нимание дружины как «собирательного понятия» давало возможность сохранить за ней ключевую роль в становлении форм власти и господства у германцев. Отказ от широкого понимания дружины ставил под вопрос всю теорию происхождения господства знати и властных институтов в средневековых государствах континен­тальной Европы. Работа Венскуса существенно способствовала тому, что эта теория все-таки сохранила свое значение до сегодняшнего дня как некая, пусть и условная, основа, от которой можно отталкиваться. Именно в таком плане высказывается в но­вейшей работе (2000 г.) австриец Вальтер Поль, ученик Хервига Вольфрама (Herwig Wolfram), который, в свою очередь, учился у Венскуса: «В целом, развитое в 40-е годы институциональное учение все еще, хотя и с оговорками, признается. Разуме­ется, после десятилетий фундированной критики теория господства знати (Adelsh- errschaft) у древних германцев, которое было основано на наследственной харизме (Gebliitsheiligkeit), крепилось дружиной и характеризовалось обеспечением защиты и покровительства в обмен на верность, едва ли сохраняет силу как модель. Но ведь совершенно отсутствует альтернативная теория. Правда, относительно эпохи динамического общественного развития любая попытка поиска “сути” германско­го “строя” — поиска, который бы дал возможность восстановить то, о чем молчат источники, — с самого начала обречена на провал»[29].

Хотя мы не думаем, как Поль, что поиски модели общественного строя (в смысле Verfassung) германцев зашли в тупик из-за невозможности вообще описать какой- либо моделью «динамически» меняющееся общество (ср. ниже), с ним можно только согласиться в констатации отсутствия концепций альтернативных теории Шлезин­гера. Под «фундированной критикой» Поль имел в виду не только работы Куна и Грауса, но и исследования еще целого ряда ученых, посвященные самым разным во­просам истории германцев. Мы отметим здесь только несколько наиболее глубоких и интересных работ, в которых прямо затрагивается проблема дружины. Для них характерны две связанные между собой тенденции: во-первых, то, что Карл Кре- шелл назвал «этимологизацией», т. е. углубленное изучение значения аутентичных терминов и понятий древнего происхождения, и во-вторых, стремление рассмотреть термин или явление в тесной связи с тем источником, откуда он или оно проис­ходит, отрешившись от тех «подсказок», которые дают источники другого рода и происхождения. Нетрудно заметить, что эти новые тенденции спровоцированы тер­минологическими спорами и вообще проблемой соответствия современных понятий древним, а также проблематичными обобщениями историков юридически-институ- циональной школы и их компаративными поисками той самой «одной модели», о которой пишет Поль.

Неудивительно, что в русле этих тенденций особую ценность приобрело слово лингвистов и филологов и появилась целая серия терминологических исследований. Так, Клаус фон Зее на древнескандинавской лексике, относящейся к сфере права, попытался проверить идею о германской верности как своего рода моральном импе­ративе. В частности, он пришел к выводу, что слово tryggd (родственное современ­ному немецкому Treue — верность) «от первого сохранившегося упоминания в XI в. до исчезновения в XIII в. едва ли имело какое-либо другое значение, кроме стро­го юридического (“договор (неограниченного действия) о безопасности, договорные отношения доверия”). Общее понятие “верности” с этическим содержанием или да­же понятие верности как добродетели (Tugendbegriff) из него не развилось». Только в источниках второй половины XIII в. (прежде всего в норвежских «Королевском зерцале» и Hirdskra) появляется достаточно разработанная терминология верности, но это обстоятельство фон Зее без сомнений связывает с «церковным и государ­ственно-теоретическим идейным достоянием высокого средневековья», пришедшим в Скандинавию с континента[30].

Таким образом, фон Зее однозначно поддержал Куна и других критиков тео­рии «германского континуитета», выражавшегося, в частности, в преемственности всеобщей идеи верности. Несколько более осторожную позицию в этом споре за­нял английский исследователь Дэннис Ховард Грин, попытавшийся реконструиро­вать значения древнейших германских понятий власти и господства. С одной сто­роны, он, возражая Куну, не признал связи понятий вассалитета с галло-романской терминологией. С другой стороны, Грин согласился с тем, что по крайней мере в некоторых случаях преемственность древнегерманских понятий господства-подчи­нения и раннесредневековых подтверждается. Примером ему послужила этимоло­гия староверхненемецких слов truht (группа, компания, банда) и truhtin (господин, вождь). Сопоставляя эти слова с родственными в других германских языках ран­него и высокого средневековья и реконструируя древнегерманский термин *druhtiz, Грин считал этот последний германским соответствием латинскому comitatus и та­ким образом устанавливал «континуитет» в терминологии[31]. Отметим, кстати, что в вопросе этимологии и значении слов truht и truhtin немаловажную роль играет сопоставление со славянским словом «дружина», которое многие считают родствен­ным соответствующим древнегерманским словам или даже происходящим от них. Этот сюжет обсуждается и Грином, и в других лингвистических и исторических работах[32].

Общий вывод Грина о значении термина *druhtiz был поддержан американским лингвистом Джоном Линдоу, сосредоточившимся преимущественно на древнескан­динавской лексике. Он считал возможным возводить к этому слову скандинавское слово drott, известное по древней скальдической поэзии, и отвергал распространен­ное мнение о возможном соответствии германского *gasindia (спутники, сопровож­дение), к которому восходит основное обозначение рядового дружинника в древне­английском gesid, латинскому comitatus[33]. В то же время им было хорошо-показано разнообразие скандинавской лексики для обозначения воина, военного объединения и чести воина, только частично восходящей непосредственно к неким общегерман­ским корням с похожей семантикой. В частности, весьма характерным представ­ляется то обстоятельство, что в Скандинавии X-XII вв. для обозначения военных объединений дружинного характера, собственно говоря, не было одного слова — кро­ме drott употреблялись еще слова lid, verdung и hird. Причем последнее из этих слов, к XIII в. ставшее более или менее общепринятым обозначением королевской дружины, является заимствованием из древнеанглийского (от hhred — домашнее хо­зяйство, члены семьи, дома)[34].

Терминологические разыскания лингвистов были поддержаны историками. Карл Крешелл именно в таком духе пытался противопоставить конкретно-исторический подход «идеально-типическим понятиям» Verfassungsgeschichte. Сопоставляя терми­ны, относящиеся к сфере дома и характеризующие носителей власти и господства, в законодательных памятниках раннего средневековья, он опровергал исходный тезис Шлезингера о происхождении отношений господства-подчинения из власти хозяина дома[35]. Анализируя понятия fides и fidelitas у античных писателей и в раннесред- певековых источниках, Крешелл пришел к выводу, что ни за одним из них нельзя найти отражение этического принципа взаимной верности[36].

В обширном труде Габриеле фон Ольберг специально рассматриваются терми­ны, которые употреблялись в «варварских правдах» германцев для обозначения социальных групп и слоев, в том числе военно-дружинных объединений. В частно­сти, она связывает слово truht (druht) с франкским латинизированным термином antrustio, который несколько раз встречается в правдах (в том числе в одной из ранних редакций Салической правды) и меровингском и каролингском законода­тельстве вплоть до конца IX в. Очевидно, что этим термином обозначалось некое военное объединение на королевской службе, но в историографии всегда было спор­ным, можно ли видеть в этом объединении дружину. Фон Ольберг приходит к выво­ду, что под antrustio могли иметься в виду группы вооруженных людей (преимуще­ственно свободные франки— ingenui, но, возможно, также и несвободные), которые несли полицейскую или военную службу, и в том случае, когда речь идет о людях в непосредственном подчинении у короля и прослеживаются некие черты товари­щества (Gemeinschaft) между ними, можно видеть в них королевскую дружину[37]. Этот вывод современной исследовательницы важен постольку, поскольку именно в связи с упоминанием antrustio наука располагает единственным бесспорным приме­ром принесения присяги королю человеком, который вступает в военное объедине­ние дружинного типа. Эта присяга описывается словами trustem et fidelitatem, и при этом явно имеется в виду клятва верности. Обычай приносить клятву верности дру­жинником вождю в германской дружине всегда признавался немецкими историками прямым отражением принципа верности, и в нем видели происхождение вассальной клятвы. Однако Кун и другие критики традиционной концепции германской дру­жины поставили под сомнение факт существования такого обычая. Действительно, упоминание sacramentum у Тацита (Germania, 14) и примеры клятв в англосаксон­ских и скандинавских источниках могут быть истолкованы очень по-разному и не дают опоры для однозначных суждений по этому вопросу. Однако если за antrustio признается дружинный характер, тогда клятва, принятая при вступлении в него, служит веским аргументом в пользу традиционного мнения. Именно такой логи­ки придерживается, например, исследователь раннего вассалитета Вальтер Кинаст, который критикует суждения Куна и, признавая, что «основной закон всего дру­жинного строя» состоял в «безусловной верности господину», присоединяется, таким образом, к концепции Шлезингера[38].

80-е —начало 90-х годов XX в. характеризовались всплеском интереса к таци- товскому описанию древних германцев. Вышли два новых издания «Германии», подготовленные учеными ФРГ и ГДР, с новыми переводами на немецкий язык и комментариями[39]. Появились и новые исследования.

Работа датской исследовательницы Анне Кристенсен представляет собой попыт­ку рассмотреть данные Тацита о германской дружине, так сказать, сами по себе, без традиционных сопоставлений их с другими источниками. В своей интерпрета­ции этих данных Кристенсен в качестве исходного берет тезис о тождественности comites, из которых, по утверждению Тацита в главах 13 и 14, состоял германский comitatus, с теми comites, которых римский историк упоминает в главе 12 как членов сотен (centeni), окружающих principes при исправлении последними суда на местах (в pagus). Такое отождествление дает ей возможность далее утверждать, что и в главе 6, посвященной военной тактике германцев, Тацит имел в виду дружину, ко­гда писал, что войско германцев состояло из всадников и пехотинцев, набранных по сотням. Сопоставляя все эти данные, она пришла к выводу, что эта дружина фактически совпадала с сотнями, которые составлялись из молодежи племени, а ее состав и начальство того или иного princeps над нею утверждались на тинге всем племенем[40]. Тем самым дружина оказывалась публично-правовым учреждением — примерно таким, каким она виделась еще Георгу Вайтцу (ср. выше). Принципиаль­ным новшеством в оценке дружины Кристенсен по сравнению с Вайтцем и другими ее предшественниками, также сопоставлявшими дружину с сотнями и видевшими в ней I губличIга-правовой институт, было отнесение дружины типологически к кате­гории так называемых «мужских союзов».

Термин «мужские союзы» придумал еще в конце XIX в. немецкий ученый Генрих Шуртц, связывая это явление с делением племени на половозрастные «классы», а законченный вид эта теория приобрела в трудах Лили Вайзер и Отто Хефлера[41]. Для определения и описания этого «института» древнегерманские данные сопостав­лялись с аналогиями в историческом прошлом других народов и у современных так называемых «примитивных» или «первобытных» народов, у которых фиксирова­лось существование военизированных объединений молодых мужчин, более или ме­нее строго и последовательно отделенных от племенных («общинных») структур. В настоящее время под «мужским союзом» (Mannerbund) этнологи понимают «тер­риториальное объединение молодежи мужского пола со своими отдельным культом и социальными функциями», причем принятие в это объединение и исключение из него осуществляются посредством специальных обрядов инициации[42]. В современ­ной науке далеко неоднозначно решается вопрос, подпадают ли в действительности под это понятие древнегерманские явления. Кристенсен — одна из очень немногих ученых, которые считают германскую дружину «мужским союзом». Делая такой вывод, Кристенсен исходила из публично-правового характера той дружины, кото­рую она реконструировала по данным Тацита, и подчеркивала, что между вождем и молодым человеком, вступавшим в дружину, устанавливались отношения «патро­нажа» или «шефства» (Initiationspatenschaft), характерные для «мужских союзов». Однако ей приходилось оговариваться, что по описанию Тацита дружина германцев не обнаруживает черт ни культового объединения, ни возрастного класса[43].

Выводы Кристенсен вызвали у немецких историков и филологов критические за­мечания, итог которым был подведен Райнхардом Венскусом в статье под заглавием «Новейшая дискуссия о дружине и власти в “Германии” Тацита», опубликованной в объемном сборнике работ, посвященных «Германии». Венскус, в частности, указал на те противоречия, которые обнаруживаются в свидетельствах Тацита, если прини­мается отождествление comites и centeni, а также вообще признал неправомерным изначальное стремление Кристенсен рассматривать эти свидетельства изолирован­но[44]. С другой стороны, Венскус решительно выразился против скептического под­хода некоторых ученых, которые, пытаясь преодолеть пороки традиционной немец­кой институционально-юридической школы, обращаются к постмодернистской тео­рии. Эти ученые считают «цивилизационную пропасть» между германцами и рас­суждающим об их нравах и обычаях Тацитом настолько большой, а цели и способ изложения материала римским историком настолько специфическими, что отрица­ют возможность объективного познания той реальности, которую собственно на­блюдал Тацит и описывал—или точнее, делал вид, что описывает. Так, например, Дитер Тимпе расценивает тацитовское описание дружины как «непропорциональ­ное» и «перегруженное смыслом» по сравнению с реальностью, т. е., по его мнению, оно в принципе представляет собой некий искусственный конструкт, за которым нельзя распознать какого-либо «конкретного института»[45].

Одним из главных аргументов, которые развивал Венскус в полемике с Тимпе и с другими исследователями германской дружины, было также указание на специфи­ку общественных отношений архаического общества, которые складывались не как юридические или политические «институты», связанные в некую рациональную си­стему, а на основе личных связей, обычного права и традиционных представлений, обеспечивавших «социальное принуждение». Не случайно и поиск такого «институ­та», как дружина, потерпел в конце концов крах. Реальное явление, которое Тацит обозначил словом comitatus, было, по мнению Венскуса, очень сложного характера, разнообразным и текучим в своих формах. Попытки понять его сущность в рамках абстрактных теорий вроде противопоставления начал «власти» и «товарищества» (Herrschaft und Genossenschaft) или в поиске одного точного «узкого» определения для него историк считает обреченными на неудачу. Более перспективными, с точ­ки зрения Венскуса, является использование наблюдений, накопленных этнологами, которые обнаруживают «объединения, организованные по дружинному принципу, причем необязательно везде домашние дружины (Hausgefolgschaften) — прежде все­го у народов, вступивших в контакт с более развитыми культурами (в форме граби­тельских набегов, приносящих богатую добычу)», и расценивают эти объединения «в качестве предпосылки процессов “государствообразования”»[46]. Именно отталки­ваясь от разработок этнологов, Венскус предлагает в оценке сущности обществен­ного строя древних германцев (а также славян) исходить из «мыслительной мо­дели» (Denkmodell), условно названной им Vorrangordnung — строй, основанный на преимуществе[47]. В основе этого строя лежит принцип primus inter pares, противоре­чивый с точки зрения новоевропейских юридических представлений, но действен­ный в условиях архаического общества, поскольку позволял сочетать выдающиеся способности (харизму) отдельной личности и эгалитарно направленное «социальное принуждение». Дружину Венскус считает как раз прекрасным примером выраже­ния этого принципа. Определяя таким образом историческое значение и принцип функционирования дружины, историк не мог обойти вопрос о внешних характери­стиках этого, пусть и размытого или текучего, «института». Развивая свой давний тезис, что кельтская или германская дружина могла включать и служебно-клиен- тельные отношения разного рода, Венскус предлагает понимать ее очень широко, ориентируясь в сущности на один главный определяющий признак: «такого рода отношение к одному человеку — необязательно родственнику, которое имеет эмоци­ональный характер и которое с течением времени приобретает институциональные черты». Впрочем, тут же историк оговаривается, что этого признака, который он сам относит к сфере «менталитета», недостаточно для характеристики дружины как «идеального типа». Для создания нового «идеального типа» дружины, по его мне­нию, требуется объединение усилий специалистов разного профиля, что остается пока в области desiderata[48].

Эта статья Венскуса стала практически последним словом в немецкой тради­ции концептуального изучения германской дружины. Можно еще упомянуть работу медиевиста Герда Альтхоффа, который, исследуя разные формы объединения лю­дей в группы, подчеркивал личный характер любых связей и отношений, скрепляв­ших раннесредневековое общество. Пытаясь определить «правила игры», которых придерживались участники того или иного общественно-политического конфлик­та, Альтхофф показывает, что они исходили не из неких абстрактных принципов, а, учитывая всю сумму конкретных факторов, определявших ситуацию, руковод­ствовались личными интересами и общими весьма неопределенными и каждый раз заново переживаемыми и формулируемыми представлениями прежде всего о чести (достоинстве, статусе), а также о праве, справедливости и т.д. «Абстрактное по­нятие верности» историк расценивает как один из таких принципов и считает, что «на консолидацию групп влиял больше расчет на соответствующее вознаграждение, которое складывалось в основном из доли в добыче»[49].

Таковы итоги развития немецкой или, точнее, немецкоязычной историографии германской дружины на сегодняшний день. Главным среди них надо, видимо, при­знать тот, что трактовка этой дружины как специфически германского явления безвозвратно принадлежит прошлому. Нельзя также сказать, что идея о герман­ской дружине как одном конкретном институте, характерном для разных герман­ских народов на определенном этапе их общественного развития (die Gefolgschaft), более или менее общепризнанна. Если принимается одно сравнительно детальное и четкое («узкое») определение дружины, даже, например, такое «очищенное» от на­следства Verfassungsgeschichte, которое дал Дитер Тимпе и которое было приведено выше в начале нашего обзора, то всегда оказывается, что в том или ином пункте оно не подтверждается либо античными данными, либо скандинавскими, либо ан­глосаксонскими, или даже прямо им противоречит. Более перспективной видится идея о том, что германцы знали разные варианты дружины, понимаемой широко как своего рода «идеальный тип». Однако поиск в этом направлении всегда чреват опасностью, что такое понятие дружины окажется слишком общим и расплывча­тым и под него подпадут явления слишком разнородные. В любом случае пока этот «идеальный тип» не разработан; и очевидно, что, поскольку при этом речь уже не идет ни о каких специфически германских явлениях, его разработка потребует мас­штабных сравнительно-исторических исследований, желательно с учетом данных современной этнологии.

* * *

Рассмотрим теперь некоторые из тех работ, авторы которых пытаются интерпре­тировать данные о славянских дружинах с учетом исследований германской дружи­ны.

В отечественной историографии уже давно были замечены сходные черты древ­нерусской дружины с германской — главным образом по описаниям последней у Та­цита и в исландских сагах. Среди ученых XIX в. больше других эти черты подчер­кивал М. П. Погодин[50]. Для Н. П. Павлова-Сильванского, систематически прибегав­шего к историческим сравнениям древнерусского общества и раннесредневекового западноевропейского, сходство это было принципиального характера[51]. Он доказывал феодальную сущность удельного строя средневековой Руси, и ему было важно подчеркнуть, что на Руси, как и на Западе, «вассальные отношения развились из дружинных»: «вассалитет — это отделившаяся от князя, оседлая, землевладельче­ская дружина». Выдвигая этот тезис, Павлов-Сильванский опирался на выводы Ге­орга Вайтца и Генриха Бруннера, изложенные нами выше. Однако нельзя сказать, что применение выводов и наблюдений этих историков к древнерусским реалиям было проведено им совершенно логично и последовательно. Так, если Бруннер от­личал «домашнее товарищество» (Hausgenossenschaft) от других видов дружинных объединений, то Павлов-Сильванский, отмечая сходство древнерусской дружины именно с этим видом, далее сравнивал ее уже без всяких оговорок и с другими фор­мами военных объединений германцев (кроме «народного ополчения»). Из харак­теристики германской дружины Вайтцем русский историк выделяет идею о фун­даментальном отличии дружинников от знати, подыскивая аналогию в «земском боярстве», игнорируя тот факт, что Вайтц это отличие объяснял публично-право­вым (а никаким не «домашним») характером дружины, предоставляемой quasi орган государственного управления выборным (!) principes. О том, что как для Вайтца, так и для Бруннера и сам институт дружины, и трансформация его в вассалитет были типично и исключительно германским явлением, поскольку покоились на спе­цифически германской верности, Павлов-Сильванский не упоминает вовсе. Таким образом, его компаративный «метод» сводится к иллюстративному подбору данных источников и вырванных из контекста выводов исследователей, удобных для до­казательства собственного тезиса. Сглаживая острые углы, обходя дискуссионные вопросы и отбрасывая «ненужные» детали и подробности, Павлов-Сильванский по­лучал красивую картину, состоящую как будто только из убедительных аналогий. К сожалению, эта картина, очевидно, и сегодня удовлетворяет отечественных исто­риков. Во всяком случае, попытки пересмотреть ее или хотя бы уточнить нам не известны.

Правда, нельзя не упомянуть опыта привлечения данных о германской дружине в годом ранее вышедшем (1909 г.) труде А. Е. Преснякова «Княжое право в Древ­ней Руси. Очерки по истории X-XII столетий». По сравнению с Н. П. Павловым- Сильванским Пресняков продемонстрировал значительно более глубокое знание как этих данных, так и историографии, им посвященной. Впрочем, в ориентации прежде всего на труд Бруннера и в основном постулате относительно сущности дружины оба историка совершенно сходятся. Пресняков тоже признает, что дружина —это Hausgenossenschaft: «дружина, по существу, ни у нас, ни у германцев — не учре­ждение политического строя; это явление частного быта... ». Признавая дружину «явлением общеевропейским», Пресняков дает ей такое определение: «частноправо­вой, личный союз, построенный на общности очага и хлеба господина со слугами, союз, выделяющийся из общего уклада народной общины в особое, самодовлеющее целое. Она имеет и свой строй, свою организацию, как дом, двор господина». Так же, как немецкие историки того времени и Павлов-Сильванский, Пресняков основную тенденцию развития дружинных отношений видит в смене их феодальными, когда дружинники обзаводятся собственными имуществами и землями[52].

В древнерусских источниках Пресняков различал два значения слова «дружи­на» — более широкое («спутники» и т.п.) и более узкое. Именно второе, «более тех­ническое значение» описывало «дружину в собственном смысле слова», т. е. в том самом «общеевропейском»: «круг лиц, постоянно состоящий при князе, живущий при нем, разделяя все его интересы»[53]. Эту дружину историк считает главнейшим элементом системы «княжого права», т. е. организации, которая служила опорой княжеской власти и пользовалась ее особым покровительством. Особенностью Древ­ней Руси, сближавшей ее и с древней Польшей, и с англосаксонской Англией, но различавшей с меровингской Францией было сохранение зависимости дружины от князя. Правда, Пресняков признает, что со временем в течение XI-XII вв. из бояр­ства как высшего слоя дружины развился «влиятельный класс», ставший «во главе общественных сил» отдельно от княжого двора и тем самым разрушавший дружин­ную организацию настолько, что «едва ли даже правильно говорить о политическом и общественном значении дружины в ее целом»[54]. В то же время он наблюдает и новое перерождение термина «дружинаЮ, который к концу XII в. снова становит­ся «широким» по значению, — но теперь охватывая «влиятельные верхи общества и всю военную силу княжества»[55]. И, как можно понять из становящихся все бо­лее туманными и сбивчивыми рассуждений историка, в этом смысле дружина все же продолжает сохранять свое «политическое и общественное значение». Правда, теперь читателю совершенно не ясно, на чем же держалось значение этой новой «дружины»: с одной стороны, Пресняков отмечает, что «городская вечевая стихия в XI-XII вв. втягивает в себя дружинные, боярские элементы», с другой — признает, что не устранялся и «особый характер дружинных отношений, влияние которых на положение князя среди населения, чем дальше, тем больше его преобразовывало, подготовляя превращение князя в вотчинника удела, политической единицы, в ко­торой все отношения будут определяться личным отношением к князю составных ее элементов»[56]. Более того, к концу раздела книги, посвященного дружине, историк, как будто забывая собственные слова о боярстве как «влиятельном классе», утвер­ждает: «боярство до конца рассматриваемого периода (то есть, очевидно, до начала XIII в. —77. С.) оставалось, несмотря на глубокие перемены в его положении, клас­сом княжих мужей»[57]. В заключении ко всей книге Пресняков уже твердо говорит о развитии «с падением вечевого строя» «силы князя», опирающейся на «принцип специальной княжеской защиты», в удельно-вотчинный строй, а также, не находя в XI —XII вв. «признаков связи боярского землевладения с началами вотчинной юрисдикции», отводит этому землевладению второстепенное значение; вся поздней­шая служилая система оказывается, таким образом, по происхождению частным «огнищем» князя[58]. Лишенные возможности задать автору закономерный вопрос: «Куда же подевался тот самый боярский класс, который вышел из дружины, и на чем держалась его сила?», мы можем лишь констатировать, что Пресняков, начав с западноевропейских аналогий, закончил утверждениями, акцентирующими силу княжеской власти и, очевидно, исключающими всякий разговор о перерождении дружинных отношений в вассально-ленные (феодальные).

После трудов Павлова-Сильванского и Преснякова сравнение германской и древнерусской дружин предпринималось только эпизодически в работах отдель­ных зарубежных исследователей. Отметим несколько наиболее интересных из них.

Известный немецкий историк Манфред Хельман в серии статей 50-х годов XX в. пытался оценить главные черты общественного строя средневековой Руси в свете «вопроса о русском феодализме» и построений немецких историков школы Verfas­sungsgeschichte[59]. Опираясь в основном на классиков дореволюционной историогра­фии и работу П. Б. Струве[60], Хельман настаивал на своеобразии общественных от­ношений на Руси и их лишь относительно поздней частичной «феодализации» (в связи с развитием поместно-вотчинной системы). В частности, отличной от герман­ской он считал и древнерусскую дружину, исходя прежде всего из тезиса о герман­ской верности. По его мнению, если на ранних этапах русской истории и обнару­живаются какие-то следы идеи верности в отношениях между князем и дружиной, то это лишь отголоски того влияния, которое на Русь принесли скандинавы, и в любом случае они быстро исчезают. Характерной же для восточного славянства бы­ла «добровольная служба», покоившаяся только на материальной заинтересованно­сти сторон. Наиболее ярким свидетельством такого рода службы Хельман называет «право боярского перехода», которое возводит к древнейшим временам. В отличие от Преснякова и Павлова-Сильванского он отводит «товарищеский» элемент в древ­нерусской дружине на второй план, а подчеркивает элемент господства (подчинение и послушание), который развивается в службе бояр и вольных слуг[61]. Строй Киев­ской Руси Хельман называет «господством дружинных предводителей, осуществ­лявшимся через сбор дани и отправление суда» (Tributs- und Gerichtsherrschaft von Gefolgsherren)[62]. He находя в позднейшей Руси ни бенефиция (лена), ни иммуни­тета и выделяя кормление как основную форму вознаграждения служилых людей, а затем формирование московского двора на новых началах, Хельман видит пере­рождение дружинных отношений не в «феодальные», а в «очень своеобразные и характерные формы служебного права»[63].

По-видимому, вследствие того, что Хельман ориентировался на традицию Verfas­sungsgeschichte, многие положения которой позднее были пересмотрены или отбро­шены, современные немецкие исследователи, касающиеся древнерусской дружины, скорее критически воспринимают его выводы. Так, Хартмут Рюсс, отвергая тезис о «вольной боярской службе», именно верность полагает основанием отношений князя и знати в средневековой Руси и считает возможным возводить ее к общеславянским корням[64]. Кристиан Любке решительно отвергает идею «германской верности» и подходит к проблеме определения дружины прагматически: «чтобы избежать недо­разумений, будем говорить о “дружине” только там, где действительно найдутся указания на то, что речь идет о “группе”, члены которой осознают принадлежность к ней как свою идентичность, а себя самих в первую очередь как воинов на служ­бе, доставляющей им материальный достаток»[65]. Разворачивая свой главный тезис о значительной роли «чужаков» (Fremden) в раннегосударственных образованиях на территории Восточной Европы в IX-XI вв., Любке предлагает также доволь­но подробный и очень ценный обзор собственно исторических данных о дружинах у франков и саксов в это время, скандинавов, славян, венгров, кочевых народов причерноморских и среднерусских степей, а также о скандинавах на службе визан­тийских василевсов и IX-XI вв.[66] К сожалению, историк, отмечая некоторые дис­куссионные проблемы дружинной тематики (соотношение начал «товарищества» и «господства», роль дружины в становлении форм власти и др.), отказывается от какого бы то ни было решения их на тех конкретных материалах, которые сам же приводит, и не ставит центральный вопрос о принципах, которые объединяли во­ждя (князя) и дружинников между собой, хотя от ответа на этот вопрос зависит и освещение его собственной темы (например, от чего зависело восприятие чужака как человека князя или наемника). Даже не обсуждая мнение о том, что аналогии между германскими дружинами и древнерусской, о которой больше всех остальных славянских сохранилось данных в источниках, могут быть структурно обусловлены (и не объясняя отличий), Любке пошел по самому простому, однако далеко не са­мому перспективному пути — эти аналогии он объявил просто скандинавским вли­янием, и здесь он принял как раз самый слабый, с нашей точки зрения, довод в аргументации Хельмана.

Среди зарубежных работ, в которых предпринимается сравнение германской и славянской (древнерусской) дружин, стоит отметить также польские и чешские. Оценивая степень учета западноевропейской историографии, выделим две работы — статью Франтишека Грауса о начале государственности у западных славян и раз­дел о дружине фундаментального труда Хенрика Ловмяньского «Начала Польши». Для обеих работ характерно направление мысли, которым двинулся в свое время Н. П. Павлов-Сильванский, а именно искать параллели прежде всего в трансформа­ции дружинных отношений в феодальные.

Для Грауса, продолжавшего давний спор со Шлезингером, важнее всего было подчеркнуть всеобщий характер института дружины как «простой и действенной формы организации». Как и у германцев, Граус предполагает у западных славян дружины частноправового характера «до централизации власти», но выделяет за­тем особый подъем княжеской дружины, которая «значительно расширилась и пре­образилась в своего рода “государственную дружину” (Staatsgefolge)». Несмотря на утверждение об особой по сравнению с соседней Германской империей силе княже­ской дружины в Польше и Чехии, Граус, несколько противореча, как нам кажется, самому себе, в то же время заявляет о «быстрой феодализации» в этих странах уже в XI в. и ослаблении центральной власти, которая начинает искать другие средства укрепления, например, через создание «служебной организации»[67].

Логика рассуждений Ловмяньского строится следующим образом. Предполагая преемственность основных социальных установлений и форм от «племенного» строя к государственному, он задается вопросом, каким образом государственная (кня­жеская) власть могла заставить служить себе «племенную старшину», т. е. знать, способную обеспечить себя дорогим вооружением (эту племенную знать Ловмянь­ский называет уже даже «рыцарством»). Справедливо отвергая возможность в ран­ний период «публично-правовой формы служебного отношения», он выделяет две другие формы — дружинную и «частноправовую или вассальную» — и сразу же за­являет, что «дружинная служба становилась собственно разновидностью вассаль­ной, имея, подобно ей, характер частноправовой»[68]. Опираясь на довольно подроб­но разобранную им историографию германской дружины, Ловмяньский однознач­но присоединяется к тем, кто не считал дружину специфически германским явле­нием, и дает ей свое определение «в классическом понимании», ориентируясь на тацитовское описание. Дружина, по его мнению, должна была иметь четыре чер­ты: 1) «функциональную, выражавшуюся в военной деятельности»; 2) «экономиче­скую» — обеспечение дружинников вождем; 3) «организационную, вытекавшую из постоянной готовности к войне по приказу вождя»; 4) «идеологическую» — «вер­ность или искренняя преданность» дружинников друг другу и вождю и забота и покровительство над ними со стороны вождя. Понимание дружины, предложенное Шлезингером, Ловмяньский отверг как неоправданно широкое. Его же собственное определение дружины — конечно, значительно более конкретное и «узкое»—дава­ло ему возможность отвести ей весьма ограниченное место в судьбе германских и славянских народов, а перенести акцент именно на «вассальную службу», которая, по мнению польского историка, «развивалась одновременно другим путем, независи­мым от дружины». «На славянской почве» эти вассальные отношения Ловмяньский видел как «военную службу, выполняемую на основе добровольного соглашения, однако без вступления в собственную дружину, предполагающую “домашнюю общ­ность” с предводителем». С обзаведением дружинников собственным имуществом, прежде всего землями, начинался процесс «дезинтеграции» дружины, которая «рас­творялась в общем явлении вассалитета»[69]. Более или менее гипотетически расцвет дружины у славян Ловмяньский относил к VI в., а в более позднее время наблю­дал уже ее разложение. Именно этой «дезинтеграцией» и поглощением дружины «вассалитетом» историк объяснял многозначность и неопределенность древнерус­ского термина «дружина». Подробно разбирая древнерусские данные, Ловмяньский приходил к выводу, что собственно «институт» дружины представляли лишь от­носительно небольшие группы «отроков» в непосредственном окружении князей, а служба бояр и прочих вольных людей была «вассалитетом»[70]. Укрепление го­сударственной власти и обеспечение безопасности государства зависели как раз не столько от этих «домашних» дружин «отроков», сколько от вассальной служ­бы знати и, конечно, традиционно сохранявшего свое значение «народного опол­чения»[71]. Естественным выводом этих построений было признание «рыцарей» и «вассалов» древних славянских государств за носителей феодального начала, ко­торое расцветает после окончательной «дезинтеграции» дружины приблизительно к XII в.

Таким образом, выделение в отдельный институт «вассальной службы» позволи­ло Ловмяньскому преодолеть противоречие, замеченное нами в суждениях Грауса: не признавая развитие древней дружины в «своего рода государственную дружину» в ранних славянских государствах, польский историк получал возможность более логично объяснить «феодализацию» этих стран в XI-XII вв. К отрицанию такого развития Ловмяньский приходил, обращаясь к немецкой историографии и настаивая на «узком», «классическом» понимании дружины. Однако если в этом пункте своей аргументации он был строг и логичен, упрекая немецких историков за недостаточ­ную четкость понятий, то в понимании «вассалитета» явно позволил себе слишком свободные интерпретации. Акцент на «вассальной службе» «рыцарей», восходящей якобы к догосударственной эпохе, является очевидным слабым и спорным моментом концепции Ловмяньского.

* * *

Думаем, из нашего историографического обзора хорошо видно, насколько слож­ным явлением была древняя дружина и насколько трудно она поддается истори­ческой интерпретации. Трудности связаны и с состоянием источников, и с самой сущностью архаических «институтов», не укладывающихся в рационально-система­тические схемы, и, наконец, с тем обстоятельством, что проблему дружины нельзя оторвать от таких более общих вопросов, как устройство догосударственного («пле­менного») общества, становление структур власти и господства, происхождение фе­одализма и др.[72]

Важнейшими для современной отечественной историографии итогами изучения германской дружины западными, главным образом немецкими, учеными мы бы при­знали следующие. Во-первых, сегодня уже окончательно ясно, что типично герман­ской дружины, основанной на специфически германской верности, никогда не суще­ствовало. Дружина — это, как совершенно справедливо полагал еще в начале XX в.

А.Е. Пресняков (вразрез с господствовавшим мнением тогдашней немецкой исто­риографии), «общеевропейское» явление и даже, как говорят современные этноло­ги, всемирное. Хотя вместе с тем нельзя сказать, что дружина имела универсальное значение: многие архаические общества древности и современности не знали или не знают этого явления; в том числе, например, у поморских и полабских славян находят лишь слабые и очень неопределенные ее следы.

Во-вторых, тоже совершенно ясно, что поиск одной модели германской дружи­ны как конкретного, четко определяемого «института» зашел в тупик, что являет­ся, может быть, одним из самых ярких свидетельств кризиса традиционной немец­кой Verfassungsgeschichte. Немецкие историки этой школы XIX — первой половины XX в. пытались выстроить систему логичной последовательности юридических ин­ститутов от «племени» до развитой вассально-ленной (феодальной) системы. Валь­тер Шлезингер, с трудами которого связан последний взлет Verfassungsgeschichte, пытался придать дружине принципиальное значение в этой системе как институ­ту, основному для формирования власти и господства (Herrschaft). Такое развитие мысли натолкнулось, однако, на резкую критику со стороны как историков, так и лингвистов. Развернувшаяся дискуссия спровоцировала отход от институциональ­ных построений и конкретно-исторические разыскания в стремлении понять, что же следует понимать под дружиной. Эти поиски привели в конечном итоге к установ­лению крайнего разнообразия форм одного явления, которое пришлось определять очень широко. Такое понимание дружины уже не вписывалось ни в какие стро­гие юридические модели. Однако, с нашей точки зрения, главная причина кризиса Verfassungsgeschichte даже не в отсутствии общепризнанного понимания и четко­го определения дружины и не в невозможности систематически описать «общество переходных форм», как полагает Вальтер Поль, — в конце концов, любое общество является в любой момент времени «переходным», меняющимся, с нашей точки зре­ния, время институционально-«моделирующих» подходов вообще прошло. Вслед за французскими историками Средних веков и раннего нового времени историки в дру­гих странах в течение последних десятилетий также признали, что изменился глав­ный предмет интереса гуманитарной науки — на место политико-юридических форм пришло «человеческое измерение». В сегодняшней западной медиевистике преобла­дает трезво-скептическое отношение к обобщающим конструкциям, составленным из такого рода форм, и основное внимание уделяется уникальным чертам конкрет­ного исторического факта или явления, понятого прежде всего в контексте данной культуры. Если и ведутся поиски новых моделей, то уже на совсем других путях, а именно в культурно-антропологическом направлении.

В связь с этими тенденциями современной исторической науки следует, с нашей точки зрения, поставить также один из выводов, который мы можем сделать в пер­спективе сравнения германской и славянской дружин, в частности, древнерусской. Речь идет о компаративном методе. Накопленный в историографии германской (да и славянской) дружины опыт заставляет признать важность этого метода, но и пре­дупреждает против его неосторожного использования и, главное, заставляет четче осознать, с какими целями мы применяем его. Об этом несколько лет назад очень точно, по нашему мнению, сказал А. Я. Гуревич: простая демонстрация сходств ве­дет «к нарушению самих принципов, по которым строится историческое знание, описывающее конкретные ситуации, они же, строго говоря, никогда ие повторяются и повториться не могут. Мы сравниваем для того, чтобы резче проявить особенности сопоставляемых феноменов... »[73]. Историки XIX —первой половины XX в. исполь­зовали сравнительно-исторический метод, так сказать, по принципу конструктора или «простого добавления»: имея в виду построение некоей модели или реконструк­цию одного института они, не находя в источниках, происходящих из одного места и одного периода, всей полноты данных, добирали остальные «необходимые» данные из источников другого происхождения, свидетельствующих как будто об одном и том же (ср. выше описание методики Г. Бруннера). Такая методика вызвала вполне обоснованную критику. Сегодня мы должны ясно осознать, что путь к универсаль­ному (если таковое вообще возможно) лежит через понимание своеобразия данного конкретного факта в контексте данной культуры.

Что еще дает представленный в настоящем обзоре историографический опыт для решения главных вопросов «дружинной проблематики» в Древней Руси?

По вопросу об историческом значении дружины русская паука в каком-то смыс­ле опередила немецкую. Если Вальтер Шлезингер только в середине XX в. признал дружину важнейшей формой происхождения и утверждения Herrschaft, то А. Е. Пресняков уже в 1909 г. писал о ней как главном элементе «княжого права». Конечно, Шлезингер и Пресняков имели в виду не совсем одно и то же: первый, например, говорил о происхождении власти, другой — о ее инструменте; первый —о дружинах у всех знатных, второй — о дружине княжеской и т. д. Но в главном их мысль была сходна —они подчеркивали, что дружина стоит в тесной и даже нераз­рывной связи с укреплением власти и отношений господства и подчинения («по- тестарных» структур). Эту мысль надо признать основополагающей, а попытку X. Ловмяньского умалить значение дружины (переставив акцент в пользу «вассальной службы») оценить как шаг назад.

Пожалуй, самым сложным в этой проблематике является вопрос о принципах объединения людей в дружине. Долгое время в науке не было особых сомнений по этому поводу: фундаментом объединения признавалась идея верности. Однако, когда стали подвергать критическому разбору представление о специфически гер­манской верности, выяснилось, что этот принцип вообще чем глубже в древность, тем слабее прослеживается. В частности, специальные исследования показали, на­пример, что один и тот же идеал верности, даже если как будто прослеживается его «континуитет», мог очень по-разному преломляться и осмысляться в античной литературе, в англосаксонской или скандинавской и служить разным политико-про­пагандистским целям, но что в то же время возможны были также и «перекрест­ные» заимствования и в конечном итоге этот идеал в чистом виде нигде и никогда вообще, видимо, не существовал. Ф. Граус и другие ученые подчеркивали значе­ние христианства для становления идеи верности. Однако какие-то следы особой «эмоциональной связи», как выражался Р. Венскус, между вождем и дружинника­ми видны и в дохристианское время. Можно их назвать «примитивной верностью» или мимикрией либо искусственным конструированием родственных отношений, но это все равно не разъясняет, что на самом деле заставляло людей разрывать род­ственные или соседские связи и налагать на себя узы совсем другого рода. Попытки выяснить этот вопрос привели к обращению к наблюдениям этнологов, открываю­щим разные пути. Если, например, интерпретация дружины как «мужского союза» наталкивается скорее па критическое отношение историков, показывающих ее несо­ответствие конкретно-историческому материалу, то в последнее время все больше внимания в историографии обращается па роль дара не просто как вознаграждения и даже не только способа установления социальной связи, но как «одушевленной» вещи, несущей определенный «заряд» человеческой личности, во владении которой она находилась.

В настоящее время в вопросе о принципах дружинного объединения очень много неясного, и перед исследователем, в том числе и древнерусских источников, здесь открываются самые широкие перспективы.

Наконец, выделим и вопрос о судьбе дружины в ранпесредневековом обществе, т. е. о ее упадке или перерождении, который связан с «проблемой феодализма», особенно острой именно для Древней Руси. Многое здесь зависит от того, что мы понимаем не только под дружиной, но и под вассалитетом и феодальными отноше­ниями. Однако, какие бы варианты определений этих понятий не предлагались, в случае, если принимается тезис о принципиальном значении княжеской дружины в формировании ранних славянских государств как «своего рода государственной дружины» («Staatsgefolge»), по выражению Грауса, то о «быстрой феодализации» уже говорить очень трудно. Такой фундаментальный институт не мог быстро, без­болезненно и бесследно «дезинтегрироваться» и должен был сохранять значение, по крайней мере, в XI-XII вв., пусть и в видоизмененных формах. В таком направ­лении, хотя и несколько непоследовательно, рассуждал А. Е. Пресняков. В таком же духе высказываются и современные польские историки, например, ведущий на сегодняшний день польский медиевист Кароль Модзелевский, весьма критически относящийся к идее раннего польского феодализма и, в частности, к суждениям X. Ловмяньского по этому поводу[74].

П. С. Стефанович (Москва, Россия)

Из сборника «ROSSICA ANTIQUA: Исследования и материалы», СПб., 2006



[1]B славянских странах, включая Россию, ситуация сложилась иначе, чем в германских и роман­ских: не только известно древнее славянское слово для обозначения того явления, которое Тацит называл comitatus — «дружина», но это слово сохранилось и в современных славянских языках (по крайней мере, во многих из них, насколько мы знаем). Именно оно используется в русскоязычной историографии для перевода и латинского, и немецкого слов. Несмотря на то, что, с нашей точки зрения как семантика древнерусской лексемы «дружина», так и сами реалии, ею обозначаемые, имели существенную специфику по сравнению с аналогами в других языках и культурах, для простоты дела мы будем в дальнейшем тоже пользоваться этим общепринятым термином.

© П. С. Стефанович, 2006

[2]Впрочем, само это выражение было придумано Льюисом Генри Морганом. В марксистской науке, вслед за Энгельсом, «военной демократии» было просто придано универсальное значение как этапу развития первобытного общества, предваряющему образование классов и государства.

[3]Не вдаваясь в вопрос, кто и что понимал и понимает под «государством», отметим только, что западные медиевисты, по крайней мере, те из них, кто не вдается специально в теоретические штудии (а таких, естественно, подавляющее большинство), предпочитают говорить не о государ­стве, а о власти, управлении и господстве. В немецкоязычной историографии, например, словом примерно таким же по частоте употребления и широте семантики, как наше «государство», являет­ся Herrschaft («господство, власть»). Применительно к средневековью термин Staat (государство) используют либо в кавычках, либо каждый раз оговариваясь, что имеется в виду, либо со специ­альными определениями, которые маркируют специфику средневековых форм государственности (например: Personenverbandsstaat).

[4]Среди таких изданий отметим относительно недавние и наиболее удачные: Schulze Н.К. Grundstrukturen der Verfassung im Mittelalter. (3. Auflage). Bd 1. Stuttgart etc. 1995; Pohl W. Die Germanen, Miinchen, 2000 (=Enzyklopadie deutscher Geschichte, Bd 57). Большое значение как син­тез и квинтэссенция исследований древних германцев имеет фундаментальная энциклопедия «Сло­варь реалий в области германских древностей», первый том которой вышел в 1973 г.: Reallexikon der germanischen Altertumskunde. (2. Aufl.). Berlin; New York (далее — RGA; в 2005 г. вышел 28-й том с последней статьей «Skiringssal»).

[5]Timpe D. «Gefolgschaft: Historisches» // RGA. Bd X (1998). S. 537-546.

[6]Waitz G. Deutsche Verfassungsgeschichte: Die Verfassung des deutschen Volkes in altester Zeit (4. Aufl.). Darmstadt, 1953. Bd 1, S. 46-47, 371- 401. Это издание повторяет последнее прижизненное (третье, с поправками), вышедшее в 1879 г. Первое издание вышло в 1844 г.

sBrunner Н. Deutsche Rechtsgeschichte. (2. Aufl.). Bd 1. Leipzig, 1906. S. 185-186 (1-е изд. 1892 г.).

[8]Ibid. S. 180-195, bes. 190.

[9]Ibid. S. 192, 195.

[10]Pohl W. Die Germanen. S. 70; Kroeschell К. 1) Die Treue in der deutschen Rechtsgeschichte // Kroeschell K. Studien zum friihen und mittelalterlichen deutschen Recht. Berlin, 1995. S. 158 (впервые статья вышла в 1969 г.); 2) Fiihrer, Gefolgschaft und Treue // Ibid. S. 183 ff. (впервые опуб­ликована в 1994 г.).

[11]Mitteis Н. Der Staat des hohen Mittelalters. Grundlinien einer vergleichenden Verfassungs- geschichte des Lehnszeitalters. (4. Aufl.). Weimar, 1953, S. 10 und 45 £Т. (первое издание—1940 г.).

[12]PlaBmann J.O. Princeps und Populus. Die Gefolgschaft im ottonischen Staatsaufbau nach den sachsischen Geschichtsschreibern des 10. Jahrhunderts. Gottingen 1954. — Идея «дружинного государ­ства» в недавнее время была озвучена в отечественной историографии Е. А. Мельниковой. Однако исследовательница в своих рассуждениях отталкивается от теории американских «неоэволюцио­нистов» (Фрида и Сервиса), а знакомства с трудами немецких историков никак не обнаруживает (Мельникова Е.А. К типологии предгосударственных образований в Северной и Северо-Во­сточной Европе (Постановка проблемы) // ДГ. 1992—1993 гг. М., 1995. С. 16-33).

[13]S с h 1 е s i n g e r W. Herrschaft und Gefolgschaft in der germanisch-deutschen Verfassungsgeschichte // Schlesinger W. Beitrage zur deutschen Verfassungsgeschichte des Mittelalters. Bd I: Germanen, Franken, Deutsche. S. 18-19 (впервые в: Historische Zeitschrift. 1953. Bd 176). Gottingen, 1963.

[14]Ibid. S. 19, 22.

[15]Ibid. S.30-35, 38-39.

[16]Ibid. S.48.

[17]Kuhn Н. Die Grenzen der germanischen Gefolgschaft // Zeitschrift der Savigny-Stiftung fiir Rechts- geschichte: Germanistische Abteilung. Bd LXXIII. Weimar, 1956. S. 20.

[18]Вот определение дружины, данное Куном: «союз свободных мужчин на постоянной, но, как правило, не пожизненной, службе какому-либо более могущественному человеку, которые принад­лежат его дому, функция которых состоит только в военной службе и репрезентации и которые находятся в почетном положении и в отношениях взаимной верности с их предводителем» (Ibid. S. 12). Определение дружины, данное Шлезингера, Кун считал слишком широким, так как оно включало «военное объединение под начальством одного вождя (Heerhaufen) и даже свободных работников и других, которые выполняли в основном невоенные функции», и упрекал Шлезингера за то, что на деле он не соблюдал «границы» своего и без того широкого определения (Ibid. S.32).

[19]Ibid. S. 77.

[20]  Ibid. S. 78-83.

[21]  Одним из основных аргументов ему здесь служит этимология древнеанглийского слова редп (родственное с древнескандинавским pjonn, от которого произошло древнерусское «тиун»), древ­нейшим значением которого он считает «мальчик, слуга». И если обычно считается, что этим словом обозначались знатные люди, ближайшие соратники короля, его дружинники, то для Куна оно «указывает на вассалов и министериалов и ничего более» (Ibid. S. 35—36).

[22]G г a u s Ft. 1) Deutsche und slawische Verfassungsgeschichte // Historische Zeitschrift. 1963. Bd 197. S. 265-317; 2) liber die sogenannte germanische Treue // Historica. Т. I. Praha, 1959. S. 71-121;

3)  Herrschaft und Treue // Ibid. Т. XII. Praha, 1966. S. 5-44.

[23]Schlesinger W. Randbemerkungen zu drei Aufsatzen uber Sippe, Gefolgschaft und Treue // Schlesinger W. Beitrage. .. S. 300, 313-315 (впервые опубликована в 1963 г.).

[24]Wenskus R. Stammesbildung und Verfassung. Das Weiden der friihmittelalterlichen gentes. Koln; Graz, 1961. S. 348.

[25]Ibid. S. 353-354.

[26]Ibid. S. 355-356.

[27] Ibid. S. 427.

[28]Ibid. S.374. — Слово Recke, которое мы здесь условно перевели как «профессиональный воин», обозначает собственно «герой, витязь, богатырь», однако в специальном анализе этого термина Венскус заостряет внимание на его этимологии и, выделяя первоначальное значение «изгой», де­лает вывод о связи «геройского» поведения воина в дружине с его социальным происхождением и положением (в собственном социуме как изгоя и приход как чужака в дружину могущественного Heerkdnig) (Ibid. S. 371).

[29]Р о hi W. Die Germanen. S. 72.

[30]See К. von. Altnordische Rechtsworter. Philologische Studien zur Rechtsauffasung und Rechts- gesinnung der Germanen. Tubingen, 1964. S. 214, 220-221.

[31]Green D.H. The Carolingian Lord: Semantic Studies on Four Old High German Words: balder, fr6, truhtin, herro. Cambridge, 1965. P. 91-114, 272-273, 398.

[32]См. в последней книге Грина: Green D. Н. Language and History in the Early Germanic World. Cambridge, 1998. P. 108-112.

[33]Lindow J. Comitatus, Individual and Honor: Studies in North Germanic Institutional Vocabulary. Berkeley etc., 1976. P. 10-41.

[34] Современный обзор лексики, которую считают возможным так или иначе возводить к сфере германской дружины (как реконструируемые термины, так и исторически зафиксированные в гер­манских языках), и соответствующих лингвистических проблем см.: Landolt Ch. «Gefolgschaft: Sprachliches» // RGA. Bd X (1998). S. 533-537.

[35]Kroeschell K. Haus und Herrschaft im friihen deutschen Recht // Kroeschell K. Studien... S. 113-156 (впервые опубликована в 1968 г.).

[36]Kroeschell К. Die Treue in der deutschen Rechtsgeschichte// Kroeschell K. Studien... S. 157-181, bes. 178 (впервые опубликована в 1969 г.).

[37]01berg G. von. Die Bezeichnungen fur soziale Stande, Schichten und Gruppen in den Leges bar- barorum. Berlin; New York, 1991, S. 124-134.

[38]К ien as t W. Die frankische Vassalitat. Von den Hausmeiern bis zu Ludwig dem Kind und Karl dem Einfaltigen / Ilrsg. von P. Herde. Frankfurt a. М., 1990. S. 51-73, bes. 61-63.—В то же время Кинаст не видит возможности связывать присягу в antrustio с вассальными ритуалами (оммажем и пр.) — Ibid. S. 22-23. Ср. статью Кинаста, также отчасти посвященную проблеме верности: Kienast W. Germanische Treue und «Konigsheil» // Historische Zeitschrift. 1978. Bd 227. S. 265-324.

[39]Tacitus. Germania / Hrsg. G.Perl. Berlin, 1990; Cornelius Tacitus. Germania / Hrsg. A. A. Lund. Heidelberg, 1988.

[40]Kristensen A. K. G. Tacitus’ germanische Gefolgschaft. K0benhavn, 1983. S. 23-70, bes. 53-57.

[41]Schurtz Н. Altersklassen und Mannerbunde: Eine Darstellung der Grundformen der Gesellschaft. Berlin, 1902; Weiser L. Altgermanische .Junglingsweihen und Mannerbunde. Buhl, 1927; Hofler O. Kultische Geheimbiinde der Germanen. Bd I. Frankfurt a. М., 1934.

[42]Hasenfratz II. P. Der indogermanische «Mannerbund»: Anmerkungen zur religiosen und sozialen Bedeutung des Jugendalters // Zeitsclirift fiir Religions- und Geistesgeschichte. 1982. Bd 34.

[43]Kristensen A. K. G. Tacitus’ germanische Gefolgschaft. S. 61-70.

[44]Wenskus R. Die neuere Diskussion um Gefolgschaft und Herrschaft im Tacitus’ Germania // Beitrage zum Verstandnis der Germania des Tacitus. Bd II. Gottingen, 1992. S. 323-325.

[45]Ti in pe D. Zum politischen Charakter der Germanen in der «Germania» des Tacitus //Timpe D. Romano-Germanica. Gesammelte Studien zur «Germania» des Tacitus. Stuttgart; Leipzig, 1995. S. 162­167 (впервые опубликована в 1988 г.).

[46]Wenskus R. Die neuere Diskussion... S. 327.

[47]Эта идея была развита Венскусом еще в вышеупомянутой статье и, насколько мы можем су­дить, вне какой бы то ни было связи с теорией американских «нео-эволюционистов» (прежде всего антрополога Мортона Фрида) о «ранжированном обществе» (rank-society). В этой статье Венскус упоминает теорию Фрида, однако замечает о ней, что «историк во многом выражался бы по- другому и в отношении самого понятия, и частностей» (Ibid. S.312).

[48]Ibid. S. 330.

[49]Althoff G. Verwandte, Freunde und Getreue. Zum politischen Stellenwert der Gruppenbindungen im friiheren Mittelalter. Darmstadt, 1990. S. 12-13, 134-181, bes. 149.

[50]Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. III. М., 1846. С.228- 232.

[51] Павлов-Сильва некий Н.П. Феодализм в удельной Руси / / Павлов-Сильванский Н. П. Фе­одализм в России. М., 1988. С. 425-429 (впервые опубликовала в 1910 г.).

[52]Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси: Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 186, 189-190.

[53]Там же. С. 192-193.

[54]Там же. С. 201, 203.

[55]Там же. С. 214.

[56]Там же. С. 225.

[57]Там же. С. 228.

[58]Там же. С. 246-247, 249.

[59]Hellmann М. 1) Staat und Recht in Altrufiland // Saeculum. 1954. V. 5; 2) Grundfragen der slaw- ischen Verfassungsgeschichte des friihen Mittelalters // JfGO. 1954. Bd 2; 3) Slawisches, insbesondere ostslawisches Herrschertum des Mittelalters // Das Konigtum / Hrsg. von T. Mayer. Sigmaringen, 1956;

4)  Herrschaftliche und genossenschaftliche Elemente in der mittelalterlichen Verfassungsgeschichte der Slawen // Zeitschrift ftir Ostforschung. 1958. Bd 7; 5) Probleme des Feudalismus in RuBland // Stu­dien zum mittelalterlichen Lehenswesen. Vortrage gehalten in Lindau am 10.-13. Oktober 1956. Lindau; Konstanz, 1960.

[60]Струве П.Б. Социальная и экономическая история России. Париж, 1952.

[61]Hellmann М. 1) Probleme des Feudalismus... S. 242-247; 2) Herrschaftliche und genossen­schaftliche Elemente... S. 328, 331-332.

[62]Hellmann M. Probleme des Feudalismus... S. 248.

[63]Ibid. S. 258.

[64]RuB H. Herren und Diener. Die soziale und politische Mentalitat des russischen Adels 9-17 Jh. Koln; Weimar; Wien, 1994. S. 275.

[65]Lubke Ch. Fremde im ostlichen Europa: von Gesellschaften ohne Staat zu verstaatlichen Gesellschaften (9.-11. Jahrhundert). Koln etc., 2001, S. 261.—Ставя слова «дружина» и «группа» в кавычки, Любке хочет подчеркнуть тем самым условность этих терминов, связанную в первом случае с тем, что нет одного общепризнанного понимания дружины, а во втором — что в настоя­щее время слишком широкий термин «группа» призван покрыть те явления, часть которых ранее в немецкой историографии описывалась словом Genossenschaft.

[66]Ibid. S. 261-317.

[67]Graus Fr. Die Entstehung der mittelalterlichen Staaten in Mitteleuropa // Historica. Т. X. Praha, 1965. S. 39-46.

[68]Lowmiariski Н. Pocz^tki Polski. Z dziejow Slowian w I tysisjcleciu n. e. Т. IV. Warszawa, 1970. S. 163—164.

[69] Ibid. S. 165-170.

[70]Этот тезис развил подробнее Т. Василевский: Wasilewski Т. Studia nad skladem spolecznym wczesnosreniowiecznych sil zbrojnych na Rusi // Studia wczesnosreniowieczne. Т. IV. Wroclaw; Warszawa, 1958. S. 301-352.

[71]Lowmianski H. Pocz§,tki Polski. Т. IV. S. 170-178.

|4Об освещении вопроса «русского феодализма» в западной историографии см. наш обзор: Стефанович Г1. С. Древнерусская знать в работах современных западных историков-славистов // Мир истории. Электронный журнал. 2001. №1 (http://www.historia.ru).

[73]Гуревич А. Я. Выступление на круглом столе по проблеме «Социальность, рожденная за пир­шественным столом» // Одиссей. Человек в истории. 1999. М., 1999. С. 42.

[74]См. идеи Модзелевского в сжатой и четкой формулировке в заключении к его последней книге: Modzelewski К. Barbarzyriska Europa, Warszawa 2004. S. 452-454. Ср. нашу рецензию на эту книгу в «Отечественной истории» (2006, №4).

Читайте также: