ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Коллективизация и раскулачивание в Ленинградской области (1930-е гг.)
Коллективизация и раскулачивание в Ленинградской области (1930-е гг.)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 30-08-2015 11:02 |
  • Просмотров: 5494

С конца 1920-х гг. советским руководством был взят курс на свер­тывание нэпа и коллективизацию сельского хозяйства. И. В. Ста­лин в своей речи «К вопросам аграрной политики в СССР», произ­несенной 27 декабря 1929 г. на Всесоюзной конференции аграрни- ков-марксистов, провозгласил развертывание насильственной коллективизации и «ликвидацию кулачества как класса».1 Выступая на конференции, Сталин отмечал: «Теперь мы имеем возможность повести решительное наступление на кулачество, сломить его со­противление, ликвидировать его как класс и заменить его производ­ство производством колхозов и совхозов... Теперь раскулачивание в районах сплошной коллективизации не есть уже простая админист­ративная мера. Теперь раскулачивание представляет там составную часть образования и развития колхозов».2 Эти сталинские положе­ния вошли в принятое ЦК ВКП(б) 5 января 1930 г. постановление «О темпе коллективизации и мерах помощи государственному кол­хозному строительству», декларировавшее переход «от политики ог­раничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике лик­видации кулачества как класса».3

30 января 1930 г. было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплош­ной коллективизации», в котором предлагалось провести конфиска­цию у кулаков средств производства, скота, хозяйственных и жилых построек, предприятий по переработке сельскохозяйственной про­дукции и семенных запасов.4 Наконец, 1 февраля вышло постанов­ление ЦИК и СНК СССР «О мероприятиях по укреплению социа­листического переустройства сельского хозяйства в районах сплош­ной коллективизации и по борьбе с кулачеством», второй пункт ко­торого гласил: «Предоставить краевым (областным) исполнительным комитетам и правительствам автономных республик право приме­нять в этих районах все необходимые меры борьбы с кулачеством вплоть до полной конфискации имущества кулаков и выселения их из пределов отдельных районов и краев (областей)».5

Соответствующие меры предпринимались и в Ленинградской об­ласти. Еще в феврале 1928 г. на заседании президиума Ленинград­ского окружного исполкома было решено предложить окружному земельному управлению «принять меры ограничения выделения на хутора и дробимости крестьянских хозяйств <...>, проводя землеуст­ройство в соответствии с имеющимися на этот счет директивами пра­вительства, добиваясь большего распространения коллективных форм землепользования и интенсификации сельского хозяйства».6 Широ­кого распространения колхозное движение в Ленинградской облас­ти до начала 1930-х гг. не получило. На 1 января 1930 г. в Ленинград­ской области в колхозы было объединено 5,8 % крестьянства.7 И в дальнейшем уровень коллективизации в Ленинградской области был одним из самых низких по стране. Однако и активное сопротивле­ние политике коллективизации в области было редкостью. Органы ОГПУ в июле-октябре 1929 г. зафиксировали в Ленинградской об­ласти 44 антисоветских проявления в деревне (из них два убийства).8 Согласно статистическим сводкам, в Ленинградской области лишь против 10 процентов колхозов были совершены насильственные дей­ствия в той или иной форме, причем в основном не более одного раза9 — значительно меньше, чем во многих других краях и облас­тях. В частности, на заседании Парголовского райисполкома в кон­це января 1930 г. в выступлениях большинства представителей с мест отмечалось, что в их сельсоветах кулацких выступлений против кол­хозов не было, лишь в Мурино один кулак-лишенец высказывал не­довольство принципами налогообложения и говорил, что «лишен­ные избирательных прав труженики, на которых держится Совет­ская власть, сейчас выбрасываются за борт».10 В информационной сводке Леноблисполкома от 7 февраля о кулацких выступлениях про­тив коллективизации приводились примеры, относившиеся главным образом к окраинным Лужскому и Псковскому округам, в собствен­но Ленинградском округе[1] подобные выступления быши единичны­ми: «В Красногвардейском* * районе на одном из собраний предста­вителя района силой вывели с собрания, в деревне Озертицы Воло- совского района, с большинством населения евангелистов, члена партии, проводившего собрание, чуть ли не на руках вынесли из избы и прогнали; в деревне Орлово Ленинградского района кулаки сорва­ли собрание по переводу мелиоративного т-ва в колхоз».11 Но и пас­сивное сопротивление колхозам власти не собирались терпеть.

Особенностью Ленинградской области, в первую очередь Ленин­градского округа, был высокий процент среди населения нацио­нальных меньшинств, относившихся преимущественно к прибалтий­ско-финским народностям. В конце 1927 — начале 1928 гг. в районах округа (в сельской местности) насчитывалось примерно 122 тысячи ингерманландских финнов, 25 тысяч вепсов, 23 тысячи эстонцев (а также около 15 500 в Псковском округе, 7500 — в Лужском), 16 ты­сяч ижор, кроме того, около 7500 поляков, 4500 латышей (еще по несколько тысяч в Лужском и Псковском округах), более 4 тысяч немцев.12 Бедняцкая прослойка среди крестьянского населения этих меньшинств была относительно невелика, в то же время было нема­ло крепких хозяев-единоличников, хотя и настоящих богачей насчи­тывалось немного. В постановлении, принятом на совещании актива национальных меньшинств Ленинградского округа 21 декабря 1929 г., было записано: «В период реконструкции сельского хозяйства на кол­лективных началах и усиленного наступления на кулацкие элементы классовая борьба в среде национальных меньшинств приобретает за­частую особо острый характер. Распространенный среди ряда наци­ональностей округа хуторской тип хозяйства (эстонцы, финны), а отсюда — значительность зажиточно-кулацкой части, верхушки, ве­дущей усиленное сопротивление мероприятиям Советской власти, относительно сильное влияние духовенства, а также ряд других куль­турно-бытовых и экономических особенностей диктует необходи­мость особенно четкого и последовательного проведения классовой линии в нацменской работе».13 Крупное крестьянское землевладе­ние на российском Северо-Западе не получило широкого распрост­ранения. По расчетам, относящимся к середине 1920-х гг., на терри­тории тогдашней Ленинградской губернии среди крестьянских хо­зяйств насчитывалось свыше 1/3 бедняцких, около 2/3 середняцких и не более 1—2 % крупных или «кулацких». При этом среди серед­няцких хозяйств большинство составляли мелкие, владевшие одной лошадью и посевной площадью до двух десятин.14 Социальная ситу­ация в деревне мало чем отличалась от положения, существовавшего в предреволюционный период. Так что массовый характер репрес­сий в деревне в начале 1930-х гг. был совершенно неадекватным ре­альному положению дел. Раскулачивания и высылки затронули го­раздо более широкие слои сельского населения, чем те, которые дей­ствительно можно считать зажиточными. Термин «кулак» во многих регионах страны толковался весьма расширительно, и Ленинградс­кая область в этом отношении не была исключением: здесь доста­точно было иметь в хозяйстве больше двух коров, чтобы попасть в «кулаки» со всеми вытекающими последствиями.15 К тому же в ку­лацкие почти автоматически записывали хозяйства, которые сдава­ли часть своей земли в аренду. Однако занимались этим в основном не зажиточные крестьяне, а бедняки, которые не могли обрабаты­вать свои участки целиком либо из-за отсутствия рабочего скота и инвентаря, либо из-за нехватки рабочих рук.16

Декабрьский пленум 1929 г. Ленинградского обкома ВКП(б) поста­вил задачу коллективизировать к концу 1930 г. 20 % крестьянских хо­зяйств области. Однако Колхозцентр в феврале 1930 г. дал директив­ное предписание об увеличении контрольной цифры коллективиза­ции в Ленобласти до 45 %. В результате, как было признано в одном из изданий о коллективизации на Северо-Западе, «на местах были допу­щены “левацкие” перегибы, которые привели к неоправданной гонке темпов коллективизации».17 Коллективизация шла в области быстры­ми темпами: на 1 февраля было коллективизировано 5069 хозяйств, на 10 февраля — 11 639, а на 1 марта — уже 28 285 (вместо намеченных по плану 21 877), что составило 22,7 % от общего числа хозяйств (всего по области насчитывалось 124 400 крестьянских хозяйств).18 Количество колхозов в области выросло с 149 на 20 января до 556 на 1 марта.19

Наряду с коллективизацией в Ленобласти, как и по всей стране, начались аресты «кулаков» и конфискации их имущества. Всего по области намечалось раскулачить и выселить около 10 тысяч хо­зяйств — 2,3 % от всех хозяйств области, а в пограничных районах — 4 %. Ориентировочно предполагалось выселить 2014 хозяйств за пределы Ленинградской области, 4644 хозяйств переселить внутри области из округа в округ и 3365 — внутри округов.20 11 февраля президиум Ленинградского облисполкома разослал всем окружным исполкомам области секретное распоряжение «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективиза­ции».21 Руководствуясь этим распоряжением, исполком Ленинград­ского окружного Совета составил и 15 февраля разослал районным исполкомам секретный циркуляр, которым он обязал их «приступить к составлению оперативного плана проведения мероприятий по лик­видации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации Округа». Районные исполкомы должны были составить списки всех кулацких хозяйств и затем на основе решений бедняцких и колхоз­ных собраний выносить постановления «о лишении кулацких хо­зяйств земли, конфискации имущества и высылке за пределы райо­на, округа и области». Для проведения мероприятий в жизнь на местах создавались «тройки» в составе председателя райисполкома, секретаря местной партийной организации и представителя ГПУ.22 Всего по округу из районов сплошной коллективизации следовало выселить 2597 хозяйств из 72 356.23

Первые заседания «троек» начались сразу после получения цир­куляра. Например, на заседании парголовской районной «тройки» 18 февраля было принято решение о раскулачивании и выселении 88 хозяйств и о подготовке материалов еще на 11 семей. Из подлежав­ших высылке «кулаков» 40 хозяев были финны-ингерманландцы из деревень Юкки, Порошкино (Пороскюля), Мертуть (Меритуйту), Лупполово, Кавголово, Мистолово и некоторых других, один, по всей видимости, эстонец, остальные — русские и немцы из Ручьев, Граж­данки, Парголово и Мурино.24 На следующий день на заседании представителей окружных исполкомов Николаев из Ленинградского округа сообщал о 140 постановлениях сельских сходов и собраний колхозников и бедноты, при этом, по его словам, «нет ни одного постановления, где бы говорилось — выселить в пределах округа, только за пределы района, везде говорится — за пределы области».25

Многие семьи, квалифицированные как кулацкие или зажиточ­ные, облагались непомерно высокими налогами, которые они не были в состоянии заплатить, и тогда у них конфисковывали все или почти все имущество. Ингерманландский крестьянин из Кол- тушей, бежавший в Финляндию, свидетельствовал: «Собственность [нашей] семьи состояла <...> из 6 га земли, трех коров, одной ло­шади, трех свиней и овцы. Коров забрали еще до Рождества, так как семья не смогла уплатить неслыханно тяжелый налог — 2600 руб­лей, который мы должны были внести осенью. После Рождества нам нужно было уплатить 30 % от этой суммы <...> Поскольку и эту сумму мы не были в состоянии выплатить, у нас конфисковали все остававшееся имущество: скот, строения, сельскохозяйствен­ные орудия, домашнюю утварь и всю лучшую одежду».26 Другой единоличник, также уехавший в Финляндию, Ю. Куокканен из Все­воложского района, сообщал в своих показаниях: «В Финляндию я был вынужден приехать потому, что мой земельный участок в 8 га у меня отобрали весной 1930 г. У меня были две коровы и телка, от которых я должен был сдавать государству 400 литров молока с каж­дой головы в год. Я не мог выполнить это задание, так как коровы дали мало молока, а телка не дала совсем, за что на меня наложили штраф в 300 рублей. Кроме того, меня обложили налогом в 1060 руб­лей как кулака. Я обжаловал это решение через финское консуль­ство в Москву, налог снизили до 78 рублей, но так называемый кулацкий налог я должен был выплатить в местный Совет до при­нятия решения по моей жалобе в Москве. Несмотря на то, что на­лог мне снизили, Совет не вернул мне деньги. Кроме того, я дол­жен был уплачивать в Совет разные мелкие налоги по так называе­мому самообложению и налог на просвещение».27

Некоторые из зажиточных крестьян, стремясь избежать раскула­чивания, начали образовывать собственные объединения, но это, как правило, не спасало их: посланные в деревню двадцатипятитысяч­ники распускали выявленные ими «кулацкие» кооперативы и рас­пределяли конфискованное у них имущество среди настоящих кол­хозов.28 18,7 % собственности колхозов Ленинградской области со­ставляло реквизированное имущество (в колхозах соседней Карелии в то же время — 2,6 %).29 Нередко местные «тройки» и бедняцкий актив проявляли излишнее рвение, принимая решения помимо об­щих собраний колхозников, выселяя не подлежавшие раскулачива­нию семьи середняков и бедняков, бывших красных партизан, красно­армейцев, сельской интеллигенции. Следует заметить, впрочем, что в некоторых деревнях попытки властей опереться на бедняцкие слои при наступлении на «кулаков» нередко терпели неудачу: здесь насе­ление оказывалось более сплоченным, жители деревень, вместо того, чтобы грабить и изгонять своих односельчан, наоборот, зачастую бра­ли их под защиту. К примеру, в деревне Келози Красногвардейского (Гатчинского) района беднота сорвала общее собрание крестьян, на котором должны были приниматься решения о раскулачивании, за­явив представителям районного исполкома и местным активистам, что кулаков у них нет.30

В марте 1930 г. центральные власти, осознав пагубность «переги­бов», решили скорректировать темпы коллективизации. После публи­кации известного письма И. В. Сталина «Головокружение от успехов» ЦК ВКП(б) принял закрытое постановление «О борьбе с искривлени­ями партийной линии в колхозном движении». Руководствуясь этим постановлением, Ленинградский областной исполком 24 марта на­правил окружным и районным исполкомам циркуляр о порядке про­ведения раскулачивания и о ликвидации перегибов, в котором, в ча­стности, отмечалось, что «вся практика по раскулачиванию ни в коем случае не должна коснуться хозяйств середняков, бедняков, бывших красных партизан, членов семей рядового и командного состава Крас­ной Армии и Флота, сельской интеллигенции (сельские учителя и учительницы, агрономы)».31 Отмечалось, что «во всех сельскохозяй­ственных артелях <...> мелкий скот, домашняя птица, одна корова и приусадебные земли (сад, огород), не имеющие товарного значения, подлежат возвращению в единоличное пользование».32 Вслед за этим Ленинградский окружной исполком вынужден был своим циркуля­ром от 30 марта предложить пересмотреть списки раскулаченных и выселенных и указать, что раскулаченные и выселенные в результате «перегибов» должны быть возвращены обратно и им должно быть отдано конфискованное имущество.33 21 апреля Леноблисполком на­правил председателям окружных исполкомов указание немедленно пересмотреть списки лиц, лишенных избирательных прав, причем отмечалась необходимость «обратить особое внимание на устране­ние перегибов, допущенных в отношении нацменьшинств».34 В это же время начался массовый отток крестьян из колхозов, который был приостановлен лишь к середине лета. Авторы многих заявлений о выходе из колхоза указывали, что их вступление в члены колхоза не было добровольным. К примеру, в заявлении одной семьи из Моло- сковицкого района в конце марта 1930 г. говорится: «Просим нас <...> исключить <...> из числа членов колхоза <...> ввиду того, что мы в колхоз шли не добровольно, а потому что приходившая к нам бригада гор. Ленинграда определенно нам говорила, что все те, кто не запи­шется в колхоз, будут выселяться на самую плохую землю и с коопера­ции получать ничего не будут».35 К осени 1930 г. уровень коллективи­зации в Ленинградской области закрепился на цифре 6 %.36

В прибрежных районах Сойкинского и Курголовского полуост­ровов, населенных преимущественно ижорскими рыбаками, колхоз­ное строительство имело свою специфику. Хозяйства, объединяв­шиеся в рыболовецкие колхозы, получали определенные привиле­гии: члены колхоза обеспечивались сетями для ловли рыбы за счет государства, им оставлялось 1,5 килограммов рыбы от дневного уло­ва, а единоличникам — только 800 грамм, а за остальную часть уло­ва, сдаваемого государству, колхозники получали по восемь рублей за пуд, единоличники — вдвое меньше, остальная половина шла в счет налогов, страхования и других сборов. Практиковалась и такая мера — при обмене пропусков на выход в море лицам, считавшимся ненадежными, новые пропуска не выдавались.37

В 1930-1931 гг. по всей стране шли высылки «кулаков» в отда­ленные районы Севера, Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии.

18 марта 1930 г. было принято постановление СНК РСФСР «О ме­роприятиях по проведению спецколонизации в Северном и Сибир­ском краях и Уральской области».38 Публикация «Головокружения от успехов» не положила конец наступлению на кулака. В цитиро­ванном выше циркуляре Ленинградского обкома от 24 марта 1930 г. отмечалось, что поскольку кулаки могут использовать признание до­пущенных ошибок и кампанию по исправлению перегибов для выс­туплений против колхозов, необходимо продолжение борьбы против кулачества, «а в районах сплошной коллективизации — еще более решительная ликвидация кулачества как класса».39 В директивном письме районным прокурорам и народным судьям Ленинградской области от 27 сентября 1930 г. за подписью прокурора области Конд­ратьева власти на местах подверглись критике за то, что из-за боязни перегибов «борьба с кулачеством в большинстве районов недопусти­мо ослаблена», письмо подчеркивало, что «классовая борьба в дерев­не не только не утихает, но наоборот, разгорается и будет разго­раться» и что «кулак должен почувствовать твердую руку пролетар­ской диктатуры».40 После появления сталинской статьи ссылать ста­ли несколько меньше, однако с начала следующего года кампания по выселению «кулаков» возобновилась с особой интенсивностью.

1           февраля 1931 г. ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О пре­доставлении краевым (областным) исполкомам и правительствам автономных республик права выселения кулаков из пределов райо­нов сплошной коллективизации сельского хозяйства».41 15 марта появился меморандум НКВД за подписью Г. Г. Ягоды, в котором было записано: «В целях полной очистки от кулаков, с мая по сен­тябрь 1931 г. намечено провести массовую операцию по кулачеству с высылкой в отдаленные местности Союза со всех областей». Для осуществления намеченной «массовой операции» краевым и обла­стным властям предлагалось «установить количество кулацких хо­зяйств края <...>, подлежащих высылке», выявить кулаков, про­никших в колхозы, бежавших в города и устроившихся на работу в промышленности, не позднее 10 апреля представить количество ку­лацких семей, подлежащих высылке и план проведения операции.42 Всего по стране в 1930—1931 гг. депортации подверглись 356 544 се­мей или 1 679 528 человек, из них 551 330 человек (113 013 семей) в 1930 г. и 1 128 198 человек (243 531 семья) — в 1931 г.43 Из Ленин­градской области в 1930—1931 гг. были депортированы в общей сложности 8604 «кулацкие» семьи, из них 5344 — на Кольский по­луостров, 337 — на Урал, 1269 — в Западную Сибирь, 929 — в Вос­точную Сибирь и 725 — в Якутию.44

Рубеж 1920-х—1930-х гг. был также отмечен началом гонений против церкви, как православной, так и лютеранской, к которой принадлежала большая часть национальных меньшинств Ленобла- сти. «Культурная революция», провозглашенная на рубеже десяти­летий одновременно с коллективизацией, знаменовала собой но­вое наступление на религию. В сельской местности гонения на цер­ковь были тесно связаны с политикой коллективизации, так как церковь считалась духовным оплотом крестьянского сопротивле­ния мероприятиям властей. Правительственная пропаганда утвер­ждала, что выступления «кулаков» из числа национальных мень­шинств области против колхозов инспирировались лютеранскими пасторами, за которыми стояли определенные силы в Финляндии, Эстонии и Латвии.45 Начались аресты и высылки священнослу­жителей, закрытие приходов. Пастор финского лютеранского при­хода в Лемболово А. Куортти был даже приговорен тройкой ГПУ в феврале 1930 г. к смертной казни по обвинению в том, что он вел занятия приходской школы, организовал церковный хор, собирал церковный налог, возбуждал прихожан против советской власти, не сообщил в ГПУ фамилии тех прихожан, которые в 1929 г. уехали в Финляндию. Приговор Куортти был заменен заключением в ла­герь на побережье Белого моря.46 В некоторых случаях прихожане сами вынуждены были отказываться от содержания приходов, так как не были в состоянии выплачивать те высокие налоги, которы­ми их облагали. Некоторые церкви оставались действующими, од­нако богослужения в них проводились крайне редко. Публичное празднование Рождества было запрещено, и семьи верующих отме­чали его дома, за наглухо закрытыми шторами.

Репрессии периода коллективизации и культурной революции имели не национальный, а социальный характер. По всей стране сот­ни тысяч крестьян подверглись раскулачиванию и высылке из род­ных мест. В Ленинградской области террор затронул русских кресть­ян и православное духовенство и верующих не в меньшей степени, чем национальные и религиозные меньшинства. Однако обществен­ным мнением в Финляндии события в Ингрии воспринимались именно как целенаправленное притеснение ингерманландских фин­нов. От трех до четырех тысяч человек, спасаясь от репрессий, бежа­ли в 1930—1934 гг. из Ингрии и Восточной Карелии в Финляндию и Эстонию. 5 марта 1930 г. на собрании ингерманландских делегатов в Выборге было принято обращение к премьер-министру Финляндии К. Каллио с просьбой выступить на защиту притесняемого ингер- манландского населения, привлечь внимание Лиги Наций и руко­водства великих держав к ингерманландской проблеме.47 В финской печати была развернута энергичная антисоветская кампания, начало которой было положено статьей в номере газеты «Суомен хеймо», органа Карельского Академического общества, от 22 февраля 1931 г., под заголовком «Как Советская Россия выполняет обещания, дан­ные на Тартуских мирных переговорах».48 Советское руководство об­виняли в нарушении обещаний о гарантиях ингерманландской авто­номии, приложенных к Тартускому договору. В адрес финляндского правительства звучали призывы потребовать от советского руковод­ства прекратить депортации и разрешить высланным или вернуться на родину, или переехать в Финляндию.49

В советско-финляндских отношениях наступил серьезный кри­зис. 16 мая 1931 г. временный поверенный в делах Финляндии в СССР Э. Вестерлунд передал советской стороне ноту, в которой заявлялось, что высылки финских крестьян из Ленинградской об­ласти вызывают беспокойство в Финляндии, и содержалась просьба «найти средства, способные устранить причины беспокойства <...> и создать этим благоприятные условия для постоянного развития дружественных отношений, существующих между двумя страна­ми».50 В ответ 17 и 24 мая были переданы две ноты за подписью заместителя наркома иностранных дел Н. Н. Крестинского, в кото­рых осуждались поднятая в Финляндии «клеветническая кампания» по поводу «мнимого» преследования ингерманландцев и бездей­ствие правительственных органов по отношению к ней, заявлялось, что ингерманландские крестьяне сами «<...> решениями своих сель­ских сходов удаляют из своей среды кулаков, составляющих нич­тожную часть населения и старающихся всеми мерами, вплоть до применения террора, мешать подъему материального и культурно­го уровня подавляющего большинства финского крестьянства <...>»; нота финляндского правительства была расценена как вмешатель­ство во внутренние дела Советского Союза.51

Попытки МИД Финляндии побудить другие державы к вмешатель­ству в события в Советском Союзе не достигли результата. Однако определенное воздействие на поведение советских властей активность Хельсинки на международной арене все же оказала. Советское руко­водство не было заинтересовано в эскалации напряженности в отно­шениях с Финляндией, равно как и в международной огласке собы­тий в Ингрии. Беспокойство внушала и перспектива военного сбли­жения на антисоветской основе, в случае дальнейшего ухудшения двусторонних отношений, между Финляндией и Польшей, к которым могли также присоединиться прибалтийские государства. Поэтому, формально отклонив демарш финляндского правительства, советское правительство все же сочло возможным принять некоторые меры для преодоления дипломатического кризиса. Народный комиссар ино­странных дел М. М. Литвинов встречался в Женеве с министром ино­странных дел Финляндии А. С. Юрьё-Коскиненом (бывшим финлянд­ским посланником в СССР). Их неофициальные переговоры имели важное значение для урегулирования конфликта. В результате до­стигнутого компромисса советская сторона согласилась приоста­новить депортации ингерманландцев и разрешить некоторым из высланных вернуться в места прежнего проживания в обмен на обя­зательство Финляндии не поднимать ингерманландский вопрос в Лиге Наций. По слухам, именно кампания, поднятая за рубежом, была причиной отказа властей Ленинградской области от намечен­ной на май 1931 г. новой масштабной кампании по депортации ингерманландских «кулаков».52

Ослабление давления на деревню на Северо-Западе России было связано не только с отношениями с Финляндией, но и с корректи­ровкой политики коллективизации на правительственном уровне: инструкция ЦК ВКП(б) и СНК СССР № П-6028 от 8 мая 1933 г. объявила партийным и советским работникам, органам ГПУ, суда и прокуратуры об окончании массового террора против крестьян­ства и применения жестких форм репрессий в деревне.53 Масшта­бы депортаций в 1932-1934 гг. действительно заметно сократились: за эти годы из Ингрии было выслано «всего лишь» около тысячи человек.54 Впрочем, и в этот период борьба с «буржуазной нацио­налистической контрреволюцией» не прекращалась: в октябре 1932 — мае 1933 гг. ГПУ Ленинградского военного округа разрабатывало дело о так называемом «заговоре финского генштаба». В результате операции были ликвидированы 23 «контрреволюционные ячейки», из них 15 в Карелии и 8 — в Ленинградской области По данному делу в Ленобласти было арестовано 310 человек (в том числе 231 кресть­янин, включая 12 председателей и членов правлений колхозов, 19 свя­щеннослужителей).55 В то же время советское руководство стара­лось продемонстрировать, что автономные права ингерманландского и других меньшинств неукоснительно соблюдаются. С формальной точки зрения все так и обстояло: национальные сельсоветы и учеб­ные заведения действовали по-прежнему, продолжал существовать Куйвозовский финский национальный район. Более того, в начале 1930-х на основе латинской графики был создан алфавит для ижорского языка, никогда ранее своей письменности не имевшего, и в школах населенных ижорами деревень было введено семилетнее обучение на родном языке.56

Если говорить о собственно коллективизации в Ленинградской об­ласти, она была в основном завершена к середине 1930-х гг. По дан­ным на декабрь 1934 г., в 34 районах области коллективизация была осуществлена на 70 % (в 14 из них — более, чем на 80 %), в 35 райо­нах — на 50—70 %, в шести районах — менее, чем на 50 % (в Воло- совском районе — на 39,7 %).57 Материальное положение большин­ства обобществленных хозяйств было затрудненным. За свой труд в колхозах крестьянские семьи получали крайне незначительное воз­награждение. Один из ингерманландских беженцев в Финляндии сви­детельствовал: «Положение жителей деревни стало очень тяжелым. Все терпят нужду. Трудовой повинности подлежат все в возрасте с 12 лет. В колхозе за работу платят зарплату по 50 копеек в день. Продукты надо покупать в колхозном магазине. Цены на товары вы­соки <...>. Все работы нормированы. Каждый получает план работы на день. Если он по той или иной причине не сможет выполнить свою работу, на следующий день ему остается доделать эту же рабо­ту, а в книгу учета трудодней ему записывается отработка только одного дня. В колхоз берут теперь только таких крестьян, у которых имеется одна корова и лошадь. Их забирают в колхоз без какой-либо компенсации».58 Обеспечивать себя колхозникам приходилось глав­ным образом за счет небольшого приусадебного участка и единствен­ной коровы, которую позволялось держать. Крестьянки отвозили мо­локо в город, где у них, как правило, имелись постоянные клиенты, и обменивали его на хлеб. Ученый-филолог Э. Г. Карху, который в те годы, будучи ребенком, жил у родственников в деревне Алакюля прихода Хиетамяки (его родители были высланы в Хибины), вспо­минает: «Колхоз едва справлялся с обязательными госпоставками сельхозпродуктов, за которые выплачивали мизерные суммы — в де- сять-пятнадцать раз меньше рыночных цен, производить такую про­дукцию было себе в убыток. На денежную оплату трудодней колхоз­никам оставались гроши, низкой была и натуроплата зерном и кар­тофелем <...>. Но и индивидуальное хозяйство с коровой и огородом площадью в четверть гектара облагалось непомерными налогами. Го­сударству надо было отдать в год по 250 литров молока, 250 кило­граммов картофеля, немалую сумму денег <...>. Налогами облагалось абсолютно все — и овечка, и курица, и ягодный куст или фруктовое дерево».59 Не во всех колхозах дела шли одинаково плохо — в неко­торых жизнь была более зажиточной. Играли свою роль качество почвы, расстояние от рынков Ленинграда, деловые способности кол­хозного руководства. Э. Г. Карху пишет: «В деревнях Рюэмя и Райк- коси колхозники жили чуть получше, чем в Алакюля или Финно- Высоцком. Многое зависело от расторопности и деловитости пред­седателя, от того, осмеливался ли он хотя бы часть производимой колхозом продукции уберечь от обязательных госпоставок и про­дать на городском рынке за куда более высокую цену, чем платило государство. Такие торговые операции проводились тайком, на ры­нок направляли надежных людей, обычно женщин, которые про­давали колхозное молоко или картошку как свою, а выручка шла в общую кассу, чтобы было из чего платить за трудодни колхозни­кам. За подобную председательскую хитрость могли и под суд от­дать, но без риска колхозная касса была пуста. А между тем в Рюэ- мя за трудодень платили иногда даже по три рубля — почти неверо­ятную сумму по тому времени».60

Многие колхозные хозяйства Ленинградской области вели свои дела далеко не лучшим образом. Составленная авторами сборника «Документы об Ингерманландии» подборка сообщений из номеров ленинградской финноязычной газеты «Вапаус» за январь 1935 г. на­глядно свидетельствует об «успехах» колхозного строительства в Ин­грии. Вот некоторые из них: «Колхоз “Зерно” (Куйвозовский район) к 6 января еще не приступил к лесным работам. Не завершена также заготовка навоза и песка. Колхозные лошади стоят без дела, так как только у трех из них исправны упряжь и сани <...>. В колхозе “Буря” дела идут плохо. Окончательное распределение урожая не произве­дено. Бухгалтерская отчетность запущена. Культмассовая работа и подписка на газеты проводятся слабо. Заготовка навоза и удобрений к 17 января еще не начата. Сельскохозяйственные машины все еще не отремонтированы <...>. В колхозе “Новая жизнь” замерзло 2000 кг картофеля и 2000 кг моркови. Лошади находятся в плохом состоя­нии, поэтому весенние работы не могут производиться <...>. В “Пи­онере” Тосненского района слабая готовность к севу: семена не рас­сортированы, сельскохозяйственные машины не отремонтированы <...>. В скворицком колхозе “Пюринтё” еще не завершено распреде­ление урожая, не созывались ни производственное совещание, ни общее собрание. Трудовая дисциплина слаба и денежные дела хо­зяйства расстроены».61 Достаточно красноречива и справка «о нару­шении устава сельскохозяйственной артели по распределению дохо­дов в колхозах Тосненского и Парголовского районов», составлен­ная заведующим сельскохозяйственным отделом обкома ВКП(б) Сиротиным и датированная мартом 1938 г. Из этой справки следует, что в Тосненском районе из 116 колхозов, закончивших распределе­ние доходов, 35 колхозов ничего не выдавали деньгами на трудодни, в Парголовском — 13 из 18. В ряде колхозов имело место разбазари­вание средств: «В колхозе “Комсомолец” деньгами на трудодни ни­чего не выдают, в то время как колхозом израсходован 1721 рубль на пьянки под видом празднования революционных праздников; на административно-хозяйственные расходы по смете было намечено 723 рубля, а фактически израсходовано 2437 рублей (главным обра­зом на оплату председателя колхоза). Колхоз “Нива” истратил <...> на оплату наемных рабочих 5237 рублей, на административно-хо­зяйственные расходы 1880 рублей».62

Между тем репрессии против сельского населения Ленинградской области, после трехлетнего относительного затишья, возобновились с середины 1930-х гг. В 1935-1936 гг. 26-27 тысяч человек, преиму­щественно этнических финнов и эстонцев, были принудительно пе­реселены из приграничных с Финляндией и Эстонией районов Ле­нинградской области в восточную часть области и в Архангельскую область.63 «Большой террор» 1937-1938 гг. в Ленинградской области ударил в основном по сельским районам. В статье «О подрывной работе иностранных разведок в деревне», опубликованной в номере «Ленинградской правды» от 11 июля 1937 г., утверждалось: «По зада­ниям своих штабов — разведывательных органов буржуазных госу­дарств — шпионы, диверсанты, вредители прилагают все усилия к тому, чтобы расстроить в нашей стране не только промышленность и транспорт, но и сельскохозяйственное производство. Они стре­мятся подорвать урожайность наших полей, дискредитировать кол­хозный строй и на этой почве вызвать недовольство крестьян. Для достижения этих целей агенты иностранных разведок <...> нередко под видом специалистов проникают в земельные органы, колхозы, совхозы и МТС, создают там свою сеть из враждебных Советской власти элементов — троцкистов, бухаринцев, белогвардейцев, быв­ших эсеров, кулаков, попов — и с помощью этой черной сотни про­водят подрывную работу в деревне». В ходе операции «по репресси­рованию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских эле­ментов», начавшейся в области 5 августа 1937 г., до конца года было арестовано и осуждено особой тройкой УНКВД 28 588 человек, из которых 13 384 человека были приговорены к расстрелу, 15 204 ока­зались в тюрьмах и лагерях. При этом основной удар пришелся не по Ленинграду, а по районам области: по городу было репрессировано около 6 500 человек, а по области — свыше 18 тысяч.64 Аресты и расстрелы продолжались ив 1938 г., хотя и в меньших масштабах: в течение этого года было осуждено 4126 человек, из них 888 по Ле­нинграду и пригородным районам и 3238 — по области.65 В передан­ной А. А. Жданову докладной записке «о вредительской диверсион­ной деятельности правых в районах Ленинградской области в пери­од 1937—1938 гг.» утверждалось: «В течение 1937—1938 гг. в сельских районах области вскрыты различного рода организованные контр­революционные формирования, деятельность которых была направ­лена на развал сельского хозяйства и подготовку базы для реставра­ции капитализма <...>. Установлено, что правые создавали в райо­нах области и повстанческие кадры для вооруженного выступления против Советской власти, приурочивая выступления к моменту на­чала войны капиталистических стран против СССР. Активную по­встанческую и диверсионно-вредительскую деятельность вели в де­ревне контрреволюционные националистические элементы по зада­нию иностранных разведок».66 В 1930-е гг., таким образом, население Ленинградской области понесло огромный урон, последствия кото­рого, в сочетании с бедствиями и разрушениями периода Великой Отечественной войны, сказываются до сегодняшнего дня.

В. И. Мусаев

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Примечания

1 Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе кол­лективизации 1927—1932 гг. М., 1989. С. 295—297.

2 Цит. по: Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х гг.). М., 1996. С. 66.

3 Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 2. М., 2000. С. 85.

4 Данилов В. ^.Коллективизация сельского хозяйства в СССР // История СССР. 1990. № 5. С. 23.

5 Собрание законов рабоче-крестьянского правительства Союза ССР. 1930. № 9. С. 105.

ЦГА СПб. Ф. 2552. Оп. 1. Д. 2580. Л. 152 об.

7 Suni L. Inkerilaisen talonpoikaisluokan havittamisen alkusoitto vuonna 1930 // Inkeri: Historia, kansa, kulttuuri. Helsinki, 1991. S. 305.

Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 743.

Документы свидетельствуют. С. 491.

10         ЛОГАВ. Ф. р—407. Оп. 1. Д. 72. Л. 104.

11 Коллективизация сельского хозяйства в Северо-Западном районе (1927— 1937 гг.). Л., 1970. С. 162.

12 ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 8. Д. 110. Л. 38; ЛОГАВ. Ф. р—407. Оп. 1. Д. 59. Л. 8.

13 ЛОГАВ. Ф. р—407. Оп. 1. Д. 60. Л. 59.

14 Климин И. И. Крестьянское хозяйство Ленинградской губернии в середи­не 20-х годов // Социально-экономические и политические проблемы истории крестьянства Северо-Запада РСФСР IX—XX вв. Тезисы выступлений. Новгород, 1991. С. 93—94.

15 ЛОГАВ. Ф. 507. Оп. 1.Д.24.Л. 1.

16 Иванов В. А. Миссия ордена. Механизм массовых репрессий в советской России в конце 20-х — 40-х гг. (на материалах Северо-Запада РСФСР). СПб., 1997.С. 12.

17 Коллективизация сельского хозяйства в Северо-Западном районе. С. 406.

18 ЦГА СПб. Ф. 7179. Оп. 9.Д. 111. Л. 13 об.

19 Там же. Л. 14 об.

20 Там же. Оп. 3. Д. 128. Л. 181.

21 Там же. Л. 48—50.

22 ЛОГАВ. Ф. р—407. Оп. 3. Д. 4. Л. 119—122.

23 ЦГА СПб. Ф. 7179. Оп. 3. Д. 128. Л. 93.

24 ЛОГАВ. Ф. р—407. Оп. 3. Д. 4. Л. 128—128 об.

25 ЦГА СПб. Ф. 7179. Оп. 3. Д. 128. Л. 72 об.

26 Цит. по: Gummerus H. Finnama i Ingermanland // Finsk Tidskrift for vitterhet, vetenskap, konst och politik. T. CXI. 1931. S. 34.

27 ЛОГАВ. Ф. 507. Оп. 1. Д. 25. Л. 28—28 об.

28 Gelb M. The Western Finnic Minorities and the Origins of the Stalinist Nationalities Deportations // Nationalities Papers. Vol. 24. № 2. 1996. P. 239.

29 Suni L. Op. cit. S. 303.

30 Иванов В. А. Указ. соч. С. 22.

31 Коллективизация сельского хозяйства в Северо-Западном районе. С. 170.

32 ЦГА СПб. Ф. 7179. Оп. 9. Д. 111. Л. 83.

33 ЛОГАВ. Ф. р—407. Оп. 3. Д. 4. Л. 272.

34 ЦГА СПб. Ф. 203. Оп. 2. Д. 40. Л. 60—61.

35 Там же. Ф. 7179. Оп. 9. Д. 110. Л. 23.

36 Коллективизация сельского хозяйства в Северо-Западном районе. С. 406.

37 Nevalainen P. Inkerilaiset exoduksessa 1900-luvulla // Dokumentteja Inkerinmaalta. Helsinki, 1990. S. 83-84.

38 ГАРФ. Ф. 9479с. Оп. 1с. Д. 1. Л. 1.

39 ЦГА СПб. Ф. 7179. Оп. 9. Д. 111. Л. 83.

40 Там же. Оп. 3. Д. 128. Л. 294—295.

41 Известия. 1931, 2 февраля.

42 ГАРФ. Ф. 9479с. Оп. 1с. Д. 3. Л. 2—3.

43 РГА СПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 52. Л. 59.

44 Ивницкий Н. А. Указ. соч. С. 193.

45 Kolarz W. Religion in the Soviet Union. London, 1961. P. 254.

46                    Kuortti A. Pappina, pakkotyossa, pakolaisena. Inkerilaisen papin kokemuksia Neuvosto-Venajalla. Porvoo-Helsinki, 1934. S. 98, 101, 120. Куортти сумел потом бежать из лагеря и добраться до Финляндии.

47 ЛОГАВ. Ф. 507. Оп. 1.Д. 5.Л. 49.

48          Nygard T. Suur-Suomi vai lahiheimоlаisten auttaminen. Aatteellinen heimotyo itsenaisessa Suomessa. Helsinki, 1978. S. 172.

49 Ibid. S. 174.

50 Документы внешней политики СССР. Т. 14. М., 1968. С. 350.

51 Там же. С. 327-330, 348-350.

52 ЛОГАВ. Ф. 507. Оп. 1. Д. 25. Л. 28-28 об.

53 Иванов В. А. Указ. соч. С. 52.

54 Nevalainen P. Inkerilaiset ja Pietari // Suomi ja Pietari. Porvoo, 1995. S. 41.

55 Такала И. Р. Национальные операции ОГПУ/НКВД в Карелии // В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920—1950-е годы. Петрозаводск, 1998. С. 177-178.

56 ЦГАЛИ СПб. Ф. 258. Оп.11. Д. 4. Л. 54; Fishman O. M., Juhnjova N. V., Konkova O. I., Shangina 1.1., Zadneprovskaja A. J. Historical Ethnographic Composition of St. Petersburg and the Leningrad Region // Karelia and St. Petersburg. From Lakeland to European Metropolis. Joensuu, 1996. Р. 89.

57 Коллективизация сельского хозяйства в Северо-Западном районе. С. 337­338.

58 Nevalainen P. Inkerilaiset exoduksessa 1900-luvulla. S. 82.

59 Карху Э. Г. Малые народы в потоке истории. Исследования и воспомина­ния. Петрозаводск, 1999. С. 178.

60 Там же. С. 185.

61 Nevalainen P. Inkerilaiset exoduksessa 1900-luvulla. S. 75.

62 РГА СПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 334. Л. 14-15.

63 Подробнее см.: Мусаев В. И. Политическая история Ингерманландии в конце XIX-XX веке. СПб.; Кишинев, 2001. С. 231-235.

64 Иванов В. А. Указ. соч. С. 149-150.

65 Там же. С. 151.

66 РГА СПИ. Ф. 77. Оп. 1.Д. 681. Л. 1,5-6.



[1] Ленинградская область, образованная в 1927 г., включала в себя террито­рию бывших Ленинградской, Псковской, Новгородской, части Олонецкой, Во­логодской и Архангельской губерний и делилась на следующие округа — Ленин­градский, Лужский, Новгородский, Псковский, Великолукский, Боровичский, Лодейнопольский, Череповецкий, Мурманский.

Читайте также: