ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Формирование новой школьной этики (на материалах Карелии 1920-1930-х гг.)
Формирование новой школьной этики (на материалах Карелии 1920-1930-х гг.)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 30-08-2015 10:52 |
  • Просмотров: 853

В совокупности изменений, наблюдавшихся в обществе с уста­новлением власти советов, трудно переоценить значение перемен, происходивших в сфере образования: ведь именно через систему об­разования, и прежде всего через школу, шла трансляция новой куль­туры. Школа провозглашалась орудием классового перерождения об­щества и рассматривалась большевиками как третий фронт, вслед за промышленностью и сельским хозяйством. Задача формирования «нового человека» с присущим ему коммунистическим мировоззре­нием была составной частью культурной революции.1

При неизменности главной задачи школы — подготовки «нового человека», строителя коммунистического общества, — на протяже­нии 1920-1930-х гг. происходили изменения в методах, стиле рабо­ты школы, характере взаимоотношений учителя с учениками. Идеа­лы новой школы, провозглашение ее свободы, служение интересам народа, вдохновляли учителей, являлись источником энтузиазма. Но творческий поиск новых подходов, осуществлявшийся в 1920-х гг., был свернут к концу десятилетия, и в дальнейшем нарастал диктат власти в отношении школы и учителя.

В связи с задачей укрепления социальной базы власти большеви­ков определились и новые приоритеты школы. Во главу угла был поставлен классовый подход. Он нашел свое выражение как в подго­товке и подборе учительских кадров, так и в отношении к ученикам. В первые годы советской власти основным и безусловным требовани­ем к учителю была поддержка нового режима или, по меньшей мере, лояльность к нему, профессиональные качества отодвинулись на зад­ний план. По данным Наркомпроса КАССР лишь в 1924 г. при под­боре школьных работников стали обращать внимание на их профес­сиональную подготовленность. Пригодность учителей к работе опре­деляли проверкомы, созданные при уездных отделах народного образования. Контроль над составом учительства, особенно тщатель­ный в пограничных районах, взяло в свои руки ГПУ. В ноябре 1923 г. по требованию ГПУ Наркомпрос Карелии в недельный срок предос­тавил списки всех учителей, находившихся на территории Карелии с указанием социального происхождения, образования, партийной при­надлежности в прошлом и настоящем, семейного положения, долж­ности, адреса, также было зафиксировано отношение к советскому строю. За предоставление неточных сведений виновным грозило при­влечение к судебной ответственности. К началу 1930-х гг. заведующие школами утверждались не только в Наркомпросе, но и на президиу­мах РИКов, а заведующие учебной частью — в райкомах партии.2

Школы пограничной полосы были объектом повышенного вни­мания руководства республики. Костяк учительских кадров в нацио­нальных районах составили финны-эмигранты, с решимостью и упор­ством взявшиеся за дело. Профессор Д. А. Золотарев, побывавший в 1922 г. в Ухтинском районе в составе этнографической экспедиции Русского музея, отмечал колоссальное влияние финского учителя-ком­муниста на все население волости: «Учитель финн-коммунист — не только преподаватель. Он, для молодежи особенно, руководитель во всем. Он вместе с другими работает, гуляет, танцует, поет, устраивает народный праздник, читает лекции, ставит концерт. <...> Учитель на­учил петь, танцевать, познакомил со старинными народными играми и танцами. Он внес то здоровое культурное влияние, которое привя­зало к нему молодежь и заставило старшее поколение относиться к нему с уважением. В русской деревне очень редко видишь подобных учителей. Правда, надо сказать, что учитель голодающей Карелии по­лучал в августе оклад профессора Петроградского университета».3 Спу­стя три года, в 1926 г. Золотарев вновь побывал в Северной Карелии и был поражен происходившими в крае переменами. Он опять обратил внимание на роль «красных» финнов и пришел к выводу, что Ухтин­ский уезд «ушел намного вперед» по сравнению с соседним Кемским уездом в организации культурной жизни.4

Инспектора Наркомпроса Карелии также подчеркивали особую активность педагогов- финнов в проведении культурно-просветитель­ной и спортивной работы. В то же время отмечалось отставание «фин­ских» школ по уровню преподавания и, как следствие, по успехам учащихся. Причины отрицательного отношения населения к «фин­ской» школе в первые годы ее существования Наркомпрос видел в педагогической неподготовленности учителей-финнов, имевших по­чти исключительно начальное образование, вынужденных работать поначалу без книг и учебников.5 С 1925 г. пограничные (нацио­нальные) районы были определены как ударный пункт работы раз­личных ведомств, в том числе и Наркомпроса Карелии.6 В Москве, при Совете национальных меньшинств Наркомпроса в марте 1926 г. была организована финская секция, однако из-за отсутствия квали­фицированных кадров она не смогла выполнить возлагавшиеся на нее задачи по методическому руководству школами.7 В аппарате Нар­компроса Карелии лишь отдельные сотрудники владели одновремен­но русским и финским языками, поэтому контакты с пограничными районами, где в 1931/32 учебном году завершился переход школ на финский язык преподавания, осуществлялись через переводчика, а материалы с мест не рассматривались месяцами. Инструктивно-ме­тодическая работа Наркомпроса Карелии с национальными района­ми заключалась, в основном, в переводе на финский язык и пере­сылке мало приспособленных к местным условиям материалов, по­ступавших из Москвы.8 Специальная литература на финском языке практически не издавалась. Для смягчения проблемы с января 1933 г. в журнале «Punainen Valistustyo» стали публиковаться конкретные ме­тодические рекомендации учителю.9 В результате усиленной подго­товки преподавателей из числа карелов и финнов, к 1932 г. они уже составляли 44 % учителей начальных школ республики .10

В школах пограничных районов, вследствие комплектования их «красными финнами», среди учителей стали преобладать мужчины, хотя еще до революции учительская профессия в Карелии стала по преимуществу «женской». В остальных районах тенденция фемини­зации учительской профессии устойчиво сохранялась. За счет «крас­ных финнов» значительную прослойку учителей в школах приграни­чья стали составлять выходцы из рабочего класса. В 1933 г. в началь­ных школах их было 18 % (в целом по республике — 17 %), в школах повышенного типа — 37 % (по республике — 20 %).11

В начале 1920-х гг. ряд школ Карелии еще оставался в руках старых специалистов с их этикой и знаниями. В 1924 г. в отдельных уездах четвертую часть учителей составляли лица духовного сосло­вия и мещане. Среди учителей, получивших образование в дорево­люционное время и принявших советскую власть, значительную долю составляли дети священнослужителей. Их перемещали в шко­лы, удаленные от родительского дома, от «идейно чуждой» среды. В 1924 г. проверочная комиссия из Москвы отмечала, что значи­тельная часть учителей, происходящих из духовного сословия, не отстает от других в отношении политической и педагогической под­готовки. При этом указывалось, что «одни из них искренне осуществляют заветы Ильича в области народного образования, дру­гие — из-за боязни быть уволенными».12

В борьбе за «классовую чистоту» школы учителя непролетарско­го происхождения постепенно вытеснялись в ряды технического персонала, а потом и вовсе за пределы школы. В 1933 г. по данным секретариата ОК ВКП(б) десятую часть учителей еще составляли выходцы из «чуждой социальной среды».13 Классовая неприязнь или ненависть зачастую становились решающим фактором в кадровом вопросе. В январе 1933 г. Наркомпрос Карелии организовал специ­альную проверку в районах по определению «социального и поли­тического лица» работников народного образования. В результате было выявлено 44 «классово чуждых» и «политически вредных» ра­ботника. Из них к 1 мая 1933 г. 31 человек был уволен. Эта цифра явно не устраивала руководящие органы, поэтому уже в мае 1933 г. последовало вторичное обследование, проведенное Наркомпросом совместно с отделом по культпросветработе обкома ВКП(б) по ма­териалам районных парткомиссий. Были выявлены еще 56 канди­датов на увольнение. По решению Наркомпроса 24 из них были немедленно уволены, другие отстранены от работы до завершения перепроверки материалов.14

Всего в ходе двухэтапной чистки были сняты с работы 87 работ­ников образования. В их числе: членов семей кулаков и лишенцев — 31; бывших офицеров и прапорщиков — 6; детей духовенства — 3; детей торговцев — 3. Выходцам из кулацких семей инкриминиро­валась «связь с кулачеством»; имевшим родственников в заключе­нии — «связь с УСЛАГом». Распространенной причиной увольнения были также т. н. антисоветские или «политически вредные» выступле­ния, к числу которых относились и попытки учителей правдиво оце­нить экономическую ситуацию в стране, объяснить детям причины голода. В конце концов, в запасе у борцов за классовую чистоту шко­лы всегда была такая расплывчатая формулировка, как «производ­ственная слабость» или «педагогическая непригодность».15

Размытость критериев позволяли навесить ярлык педагогической непригодности любому неугодному учителю. Например, учительница О. Я. Смирнова из Сегежи была уволена по итогам проверки «за гру­бое обращение с детьми». Однако в отчете Наркомпроса по этому факту содержится информация другого рода: «<...> Смирнова О. Я. — дочь псаломщика, замазывала факты проявления классово-чуждой идео­логии в школе. Например, учащимися в газету была дана заметка с таким содержанием: “Брюхо голо, лапки в клетку (лапти. — О. И.), строим пятилетку”, на стол учительнице была подброшена записка “Долой Советы, да здравствует капитал!” — она эти документы пыта­лась замазать. Когда это было вскрыто, при обсуждении в сельсовете она заявила: “Нет хлеба и люди голодные, ходят в лаптях, — трудно доказать, что это не так”».16

Для усиления работы по «очищению» классового состава учите­лей обком требовал от Наркомпроса повысить революционную бди­тельность самих просвещенцев, организовать на местах ежедневную проверку работы педагогов, уделяя особое внимание выходцам из социально чуждой среды, а также тем, чье происхождение достовер­но не установлено.17

Официальный идеал учителя новой школы вполне определился уже к началу 20-х гг. Для властей на первом плане была обществен­но-политическая активность, общественно-политическое «лицо», тогда как преподавательские способности оказывались второстепен­ными. На практике приближение учителя к новому идеалу осуще­ствлялось весьма успешно. В начале 1920-х гг. учительство Каре­лии было политически пассивно. Оценивая участие просвещенцев в агитационно-пропагандистской работе в деревне, Наркомпрос Карелии отмечал в 1923 г.: «учительство оказалось плохим материа­лом», не доставало напористости и решимости.18 Спустя десять лет уже не оставалось такой сферы общественно-политической жизни, в которой бы не участвовали работники школы. У наиболее активных учителей было по 2—3 постоянных общественных поручения. Еже­годно они были вовлечены в десятки политических кампаний, похо­дов, работали в ячейках МОПРа и Осоавиахима, в союзе безбожни­ков, вели разъяснительную работу среди иностранных рабочих, со­бирали «шефский гривенник» и переписывались с подшефными тюрьмами Финляндии, без них не обходилась организация выборов и переписей. Этот перечень можно было бы существенно дополнить. Тем не менее, в марте 1931 г. Наркомпрос Карелии рассматривал вопрос о пока еще недостаточной роли просвещенцев в борьбе за колхоз, за проведение ожесточенной классовой борьбы с кулачеством. Для получения опыта классовой борьбы учителям рекомендовалось больше заниматься практическими вопросами, посещать производ­ственные собрания.19

За этот период сформировался тип учителя-общественника, учи­теля-ударника. Вместе с тем перегруженность работой сокращала время для самообразования. Образовательный уровень педагогов оставался низким. Внешкольная деятельность столь очевидно от­влекала учителей от основной работы, приводила к снижению ка­чества преподавания, что население порой выражало недовольство сложившимся порядком вещей. Общество хотело видеть в учителе, прежде всего, наставника детей и советчика для взрослых в различ­ных практических вопросах. Наиболее ценилось неформальное об­щение с учителем, тогда как явка на родительские собрания оста­валась очень низкой.20

Администрирование и недоверие к учителю, а также перегру­женность школьных преподавателей и материальные трудности при­вели к тому, что среди учительства появилось «дезертирство»: мно­гие уезжали без ведома администрации, не возвращались к месту работы из поездок в отпуск или командировок. Особенно значи­тельной была текучесть национальных кадров, не имевших специ­альной педагогической подготовки. В 1928/29 учебном году за пре­делы Карелии выбыло около 100 учителей.21 В начале 1930-х гг. нередко наблюдались пессимистические настроения, вызванные ус­талостью и плохим снабжением. Для учительских конференций ста­новилась все более свойственна пассивность их рядовых участни­ков: открыто с жалобами почти не выступали, в то же время в кулу­арах велись оживленные беседы, шло обсуждение насущных проблем. В сводке оперуполномоченного Петрозаводского ГПУ из­лагается содержание характерных для начала 1933 г. разговоров сре­ди учителей: «На нас все нажимают, заставляют работать день и ночь, а как приходит время поесть — кормят разной гнилью. На учитель­стве все выезжают, а помощи никто не оказывает. Первое мая бу­дем праздновать с одним хлебом».22

В ходе большевизации школы, при воспитании «красного» учи­теля осуществлялась унификация мировоззрения, насаждалась мар­ксистская идеология. На первых порах для ознакомления с ней не было ни достаточного количества пропагандистов, ни соответствую­щей литературы. Многие учителя, на словах признавая марксизм, на деле усваивали лишь его лозунги. Они сами осознавали слабость своей подготовки, настаивали на улучшении политической учебы, каче­ства преподавания. К середине 20-х гг. становится правилом про­ведение методических учительских конференций на местах с учас­тием представителей уездных комитетов и местных ячеек РКП(б).23 В 1930-х гг. сформировалась разветвленная сеть политической уче­бы, ею были охвачены практически все учителя. В начале 1931 г. был создан Карельский филиал общества педагогов-марксистов, но он так и не сумел наладить широкую просветительскую работу среди учителей. В связи с низким качеством марксистско-ленинской уче­бы бюро обкома ВКП(б) объявило в ноябре 1933 г. поход самопро­верки, в ходе которого учителя должны были осуществлять взаимную проверку знаний. Постепенно школьные работники вовлекались в ряды партии. На 1 января 1924 г. 21 % учителей были членами РКП(б). В 1933 г. партийно-комсомольская прослойка составляла 43 %, а в пограничных районах — 67 %. В 1935 г. более половины учителей Карелии были коммунистами и комсомольцами.24

Происходила постепенная политизация школьного обучения. В 1920-е гг. еженедельно в каждом классе проходил час политграмоты. По существу он заменил собой уроки Закона Божия. До 1932 г. исто­рии как отдельного предмета не было. Темы по истории классовой борьбы и революционного движения были включены в курс об­ществоведения. В 5-7 классах этому предмету отводилось 4-5 часов в неделю (среди прочих предметов столь же большое внимание уде­лялось лишь математике), а наибольшее время занимало изучение современных событий и явлений общественно-политической жизни страны и республики, международного положения СССР, истории борьбы иностранного пролетариата с буржуазией.25

В феврале 1924 г. в соответствии с постановлением областкома РКП(б) отделом агитации и пропаганды были назначены партий­ные работники для контроля за преподаванием политчаса в шко­ле.26 Одновременно началась кампания против верующих препода­вателей. В 1924 г. Наркомпрос Карелии потребовал снять иконы в квартирах учителей и уволить преподавателей, посещавших церковь. Епархиальное начальство обратилось с жалобой в Москву. Из Нар­компроса РСФСР последовал ответ, что посещение церкви учителя­ми «вредно отражается на интересах школьной работы». Следующим шагом было увольнение из педагогических учреждений жен священ­ников. Впрочем, учительницы, проживавшие отдельно от мужей, были оставлены в школе.27 Отречение от «классово-чуждых» род­ственников, разрыв с ними служили веским подтверждением пре­данности делу революции. Это подчеркивалось в автобиографиях, анкетах, служебных характеристиках, ставилось в заслугу.

Важнейшим направлением в деятельности школы была атеисти­ческая работа. В рекомендациях Государственного ученого совета, опубликованных в 1926 г., подчеркивалась значимость победы над служителями церкви для укрепления авторитета учителя: «Чем ско­рее будет деревня освобождена от религиозного дурмана, тем ярче будет освещаться личность сельского учителя».28 Немалое значение для ломки этики, сложившейся в дореволюционной школе, имели рекомендации учителям использовать насмешку над взрослыми как средство воспитания детей: «Сатира на служителей церкви, насмеш­ка над верующими — вот первая ступень в сокрушении богов».29

В результате высмеивания в стенгазете и на собраниях, публич­ного осуждения товарищеским судом, всего лишь за полгода удалось добиться перемен в религиозных настроениях студентов русского от­деления педтехникума в Петрозаводске. По отчетам партийной орга­низации при проведении атеистического «комсомольского рожде­ства» в 1924 г. у студентов «не осталось и тени той нерешительности и робости, похожей на сознание неприличия участия в кощунствен­ном якобы деянии», которые наблюдались несколькими месяцами ранее — при праздновании «комсомольской пасхи».30 Результаты ан­тирелигиозной работы в школе и за ее пределами, несмотря на раз­нообразие форм, были не столь эффективны, как того желали ее орга­низаторы. Подчас религиозные чувства скрывались во избежание пре­следований. В конце 30-х гг. еще отмечались случаи посещения церкви школьниками и студентами педучилища, а также соверше­ния ими актов конфирмации.31

От учителя требовалось увязывать теорию с практикой. В 1930 г. в результате проверки преподавания истории в школах республи­ки, Наркомпрос Карелии сделал вывод о том, что «классовая линия страдает изгибами и искривлениями». Учителям ставилось в вину, что, изучая кулака, нэпмана в рамках программы, они не видели и не обличали таковых в своей деревне. Таким образом учителя втя­гивались в конфликты с местными жителями. Учитель-историк уже по характеру преподаваемого предмета должен был быть борцом за новые идеалы. Однако не все принимали навязываемый стиль и об­раз жизни. Не случайно Наркомпрос вынужден был констатировать, что многие педагоги запуганы, боязливы, оторваны от общественно­сти.32 В 1933/34 учебном году Наркомпросом были проведены конт­рольные работы по истории в 30 школах республики. В сущности, выявлялась степень владения учащимися теорией классовой борь­бы. В результате анализа 1800 ученических работ был сделан вывод о некотором улучшении усвоения учащимися программного мате­риала. В то же время доля неудовлетворительных ответов колеба­лась от 10 % до 70 % по различным группам школ.33 Городские школы были в лучшем положении по сравнению с сельскими. Они имели более прочную учебную базу, более подготовленных учите­лей и надежное методическое руководство.

Уже к началу 30-х гг. сформировалось «табу» на темы о голоде, нехватке многих товаров — все эти проблемы оценивались как «вре­менные трудности». От учителя стали требовать подробный темати­ческий план урока, он мог быть проверен в любое время. В середине 30-х гг. рассуждения о современности, неизбежно приводившие к обсуждению проблем текущего дня и вызывавшие нежелательные вопросы учащихся (например, об отставании карельской деревни от города, о репрессиях), стали пресекаться. Самостоятельные рас­суждения учащихся все больше заменялись формальным заучива­нием положений учебников и произведений Сталина и их цитиро­ванием.34 Это приводило к тому, что уроки истории и обществове­дения становились все более «сухими» и скучными. Рекомендации методистов вносить оживление в преподавание путем использова­ния картин и диаграмм, художественной пролетарской литературы, не могли изменить существа дела. На партийно-комсомольском со­вещании работников просвещения, организованном Наркомпро- сом в Петрозаводске в 1937 г., учителя признавали, что «не умеют работать по истории».35

Обучение языку в школе также было направлено на формирова­ние менталитета советского гражданина. Тихие, повседневные, не­заметные практики «субъективизации», внедрения в массовое созна­ние идеологических установок, были подчас не менее продуктивны, чем репрессивные методы. На первый взгляд практики обучения чте­нию, письму, счету деидеологичны. Однако усвоение предлагаемых образцов таит гигантские ресурсы воздействия на человека. Напри­мер, в букварях выделялись курсивом такие фразы: «Kiitos, toveri Stalin, onnellisesta lapsuudesta» (Спасибо, товарищ Сталин, за счаст­ливое детство!), «Кулак — враг колхозов», «Пасха — кулацкий празд­ник». Их предлагалось многократно переписывать или повторять.

Обучение грамоте привязывалось к определенному набору слов, чтение — к подборке тем. Чтобы убедиться в этом, достаточно обра­титься к перечню тем школьных диктантов36 или подбору слов в учеб­ных словарях. В разделе общественно-политической лексики учеб­ного словаря русско-карельского языка, подготовленного во второй половине 30-х гг. терминологической комиссией под руководством Д. П. Смирнова, содержится всего 50 терминов. По всей видимости, их можно считать базовыми или ключевыми для характеристики об­щественно-политической жизни того времени. Если из этого переч­ня исключить слова общего или сугубо экономического свойства (на­пример: связь, снабжение, лесозаготовки, вывозка, рубка, причина, ремонт, объявление, школа, отлично, плохо и т. п.), то останется следующий ряд, не лишенный политического смысла: тюрьма, Лига наций, виновный, враг, режим, одобрение, комиссар, приказ, выбо­ры, голосование, секретарь, председатель, безработный, борьба, бо­роться, годовщина, доклад, народный комиссар иностранных дел, Наркомвнудел, религия, собрание, сходка.37

По рекомендациям Наркомпроса Карелии в начальных школах были изъяты из репертуара чтения сказки о Бабе Яге, колдунах и ведьмах, «как рождающие чувство страха и веры в сверхъестествен­ные силы».38 Волшебную сказку на страницах букварей и книг для чтения сменили рассказы о борьбе пролетариата за Советскую власть, место сказочных героев заняли реальные персонажи. Теперь в обли­ке злодеев все чаще представали кулаки и буржуи. При этом в ряде изданий рассказы о советской действительности излагались в драма­тизированном ключе, привычным для детского слуха слогом сказоч­ного повествования.

В Карелии, как пограничной республике, важнейшим фактором школьного воспитания стала близость буржуазной Финляндии. Тема охраны государственной границы была одной из центральных в орга­низации всего воспитательного процесса в школах, расположенных в приграничных районах. Школы устанавливали связи с погранич­ными частями, брали над ними шефство. Устраивались концерты художественной самодеятельности, спортивные соревнования, обу­чение школьников стрелковому делу. В середине 30-х гг. органи­зуются массовые военизированные кружки, в отдельных школах их насчитывается до шести и более наименований. Особенно популяр­ными были кружки «Юный Ворошиловский стрелок». Учащиеся про­являли интерес к сдаче норм на оборонные значки.

В 1938 г. Наркомпросом Карелии был разработан план организа­ции работы учащихся с книгой в начальной школе. Общим девизом работы были выбраны строки из стихотворения С. Михалкова «Вра­гами задуманы войны, немало врагов у страны...». Литература, реко­мендуемая для чтения, была сгруппирована в четыре раздела: 1. Во­енные годы (о гражданской войне и интервенции); 2. Вожди и герои Красной Армии (Ленин, Сталин, Киров, Фрунзе, Ворошилов, Бу­денный, Чапаев, Щорс); 3. «Товарищ Ворошилов, я быстро подрас­ту,/ И встану вместо брата с винтовкой на посту»; 4. На заставе (Со­ветский пограничник).39 В сущности, вся литература, рекомендуе­мая для чтения, так или иначе, рождала у детей чувство опасности, тревожности, непрочности окружающего мира, формировала нена­висть к враждебному окружению страны.

«Чистота классовой линии» в школе контролировалась различ­ными средствами. Школы подвергались многочисленным «чисткам» и проверкам. Средствами «укрощения» учителя были товарищеские суды, пресса, комсомольские и партийные организации. В 1920-е гг. защитником интересов учительства Карелии довольно эффектив­но выступал профсоюз, оказывая сопротивление в связи с массо­выми перебросками учительства, добиваясь материальной компен­сации. Последняя из известных нам значительных акций Областно­го союза работников просвещения относится к лету 1928 г., когда районными исполнительными комитетами республики были приня­ты решения об увольнении 70 учителей. Большинство из этих реше­ний были приняты с нарушениями трудового законодательства. Лишь обращение за поддержкой в Центросоюз позволило добиться вос­становления на работе учителей, уволенных без достаточного осно­вания.40 В 1930-х гг. профсоюз работников просвещения Карелии оказался в полной зависимости от партийных органов; в середине десятилетия даже рядовые учителя допускались к работе после ут­верждения кандидатур в обкоме ВКП(б).

Наркомпрос Карелии требовал дифференцированного подхода к детям разных социальных слоев. Чистота классовой линии в педаго­гическом деле должна была выражаться в помощи отстающим детям рабочих и крестьянской бедноты, в проявлении самого чуткого от­ношения к детям из батрацко-бедняцких семей. От учителей требо­вали «всеми мерами добиваться удержания каждого ребенка рабоче­го, батрака, бедняка в школе до последней группы включительно».41 Таким образом, закладывалась основа окрепшего в последующие годы подхода к обучению, когда школа была обязана «тащить» бездельни­ков и двоечников, ибо за «отсев» с нее строго взыскивали руководя­щие инстанции. Вопреки директивам, в начале 30-х гг. еще имелись случаи приема сверх установленного комплекта лиц духовного про­исхождения и детей бывших торговцев. По мнению Наркомпро­са Карелии, эти явления были следствием влияния на педагогов враж­дебного окружения — лагерей НКВД и спецпоселков, сконцентри­рованных в районах Кеми, Сороки, Медвежьегорска и Кандалакши.42 Дети «антисоветских элементов» порой исключались из школы, в некоторых случаях это происходило в результате вмешательства ор­ганов ГПУ и ВКП(б).43

Система доносительства не обошла и школу. В фонде Пентти Рен- валла сохранились, например, доносы некоторых учителей на своих коллег. Из отдельных писем учителей в Наркомпрос явствует, что компенсацией за их согласие работать информаторами было обеща­ние покровительства со стороны чиновников. Учителя были обяза­ны сигнализировать об антисоветских настроениях среди детей, о каких-либо политически вредных высказываниях.44 Судя по сводкам ГПУ, в поле зрения спецорганов оказывались случаи обстрела из рогаток портретов вождей в школах, появление в стенгазетах или устный пересказ антисоветских стихов и частушек, а с середины 1930-х гг. — также и пение финских национальных песен, «возве­личивающих бродяг, кулаков и принижающих роль женщины». На­пример, в сводке Петрозаводского оперуполномоченного ГПУ в ян­варе 1933 г. приводилось содержание заметки из стенгазеты в Намо- евской школе: «Как много говорили о пролетарской революции, но мы, ученики, будем <встречать> 15-ю годовщину со своей собствен­ной революцией в желудках, не под пение Интернационала, а под ворчание голодных желудков». В записке Пряжинского РО НКВД от 21 января 1937 г. излагалась выявленная спецорганами цепочка рас­пространения учениками Корзинской средней школы следующей ча­стушки: «Ах, Семеновна, да юбка в клеточку, выполняй, Семеновна, пятилеточку, Если не выполнишь — под суд отдадут и четыре годика принуд. работ дадут».45

Во взаимоотношения работников просвещения с властью вольно и невольно вовлекались дети. Они становились не только наблюда­телями, но нередко участниками или героями разворачивавшихся со­бытий. Озорство и беспечность детей подчас служили для взрослых предметом манипулирования, средством укрепления служебного по­ложения. В 1937 г., когда Наркомпрос Карелии лихорадило от уволь­нений, а на партсобраниях всякий раз поднимался вопрос обо все еще не разоренных «гнездах буржуазного национализма» в школах, о попытках классового врага подчинить своему влиянию подрастаю­щее поколение, сотрудник Наркомата Майя Эдуардовна Гюллинг выступила с разоблачением ученицы школы № 14 Богдановой, от которой сын Майи услышал стихотворение, порочащее советский строй. Прозвучали несколько строк из этого стихотворения, создан­ного по мотивам поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила»:

«У лукоморья дуб срубили,

Златую цепь в Торгсин снесли,

Русалку паспорта лишили.. .ж46

Однако есть свидетельства и иного порядка. Даже в годы усили­вавшихся поисков врага и нагнетания всеобщего страха, школы пы­тались противостоять некоторым решениям руководящих органов. В 1935 г. лишь два района поддержали инициативу Наркомпроса Ка­релии провести смотр самой плохой и самой хорошей школы. Ос­тальные отказались, указывая на бессмысленность и безнравствен­ность попыток «публично бить» плохую школу.47

Попытки учителей скрыть политически окрашенные проступки детей влекли за собой серьезные последствия. Детская наивность или шалость нередко оказывалась причиной увольнения учителей, когда становилось известно, что не приняты достаточные меры по поводу «политически незрелой» заметки ученика в стенгазете или руковод­ству школы не доложено о «политически вредных» высказываниях или о стрельбе из рогаток в портреты вождей.48

Административный произвол отражался на политических на­строениях работников школы, усиливал апатию к своему делу, рож­дал нервозность и подозрительность. В отчете Наркомпроса Карелии об итогах аттестации 1937/38 гг. отмечалось, что нередко учи­теля являлись на аттестацию в нервном состоянии или глубоко пессимистическом настроении.49 Партийная организация пединсти­тута констатировала, что преподаватели отстраняются от обществен­ной жизни, подают заявления об увольнении, не хотят работать, «сидят на чемоданах», а студенты перестали ходить на вечера, отси­живаются в общежитиях.50

Апогеем этой политики стал террор 1937 гг. Были арестованы многие учителя, в первую очередь финны, обвинявшиеся в буржуаз­ном национализме. В 1937/38 учебном году Наркомпрос Карелии от­странил от работы в школе 492 человека, из них 214 человек были уво­лены по итогам аттестации, в том числе с формулировкой «вредитель­ское отношение к аттестации». По другим причинам было уволено 278 человека, в том числе: «врагов народа», репрессированных органа­ми НКВД — 62; «буржуазных националистов» — 5; «за связь с врагами народа» — 17; «за дискредитацию звания советского учителя» — 38; «за трудовое дезертирство» — 24; «как не владеющих русским и ка­рельским языками» — 72; «как не справившихся с работой» — 65 че­ловек. Особенно пострадали учительские кадры в пограничных райо­нах. Подверглись репрессиям и сотрудники различных звеньев управ­ления народным образованием. В Наркомате просвещения в 1937 г. были сняты с работы 14 руководящих работников, были также аресто­ваны или уволены 13 из 21 заведующих РОНО.51

Непоследовательность органов власти в проведении националь­но-языковой политики вызывала дополнительную напряженность в школе. Репрессии в отношении учителей-финнов, изгнание финс­кого языка из школы и отсутствие на местах объяснений происходя­щего, — все это привело к тому, что учителя боялись начинать пре­подавание на карельском языке, а студенты-карелы опасались, что, как и финнам, им «не дадут учиться»52. Русские учителя, многие из которых пострадали «за связь с финскими буржуазными национали­стами», теперь опасались общаться и с учителями-карелами. С мест поступала информация о том, что в некоторых школах «русские учи­теля сидят в отдельной комнате от учителей-карелов, как будто у них нет ничего общего».53

В январе 1937 г., в разгар репрессий, в Петрозаводске состоялся IV Всекарельский слет учителей-ударников. С его трибуны звучали слова о том, что «работа аттестационных комиссий и их решения вызвали новый подъем производственной и общественно-полити­ческой активности учительства, положили начало обмену опытом, дружной творческой работы учителей и педагогической молодежи». О начале съезда газета «Красная Карелия» известила граждан рес­публики передовой статьей «Учительство Советской страны согрето солнцем Сталинской заботы о человеке».54

Дегуманизация школы, как и культуры в целом, шла по всем на­правлениям. Попытка втиснуть реальность в марксистскую теорети­ческую схему оказалась невозможной без лжи и насилия. Политиза­ция школы и учительства осуществлялась в ущерб качеству знаний, препятствовала установлению доверительных, дружеских отношений между преподавателями и учениками. Авторитарные принципы ста­ли господствующими в отношениях власти к школе, учителя к уче­никам. Через школу утверждались новые ценности. Учительская про­фессия все более превращалась в «женскую», однако мягкость, жа­лостливость и терпимость, связанные с образом женщины в номинальной системе культуры, изгонялись из школы, призванной воспитывать классовую ненависть. Впечатление от роста численнос­ти учебных заведений и учащихся в них, увеличения доли грамотно­го населения в Карелии 1920-1930-х гг. меркнет на фоне нравствен­ных потерь школы того времени.

О. П. Илюха

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Примечания

См., например: Луначарский А. В. Третий фронт. М., 1925. С. 47; Кали­нин М. И. О коммунистическом воспитании и обучении. Сборник статей и ре­чей. М.; Л., 1948; Крупская Н. К. О культурно-просветительной работе. Избран­ные статьи и речи. М., 1957.

НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 1/9; Оп. 1. Д. 18/164. Л. 27; ГАНИРК. Ф. 69. Оп. 1. Д. 68. Л. 51;

Архив КарНЦ РАН. Разряд VI. Оп.1. Д. 98. Л.9.

4             Золотарев Д.А. В северо-западной Карелии // Западно-финский сборник. Л., 1930. С. 7-16.

5   НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 10/99. Л. 11; Д. 1/9. Л. 56, 63.

6   ГАРФ. Ф. А2306. Оп. 69. Д. 2023. Л. 85-86.

7   Там же. Ф. А296. Оп. 1. Д. 171. Л. 22

8   НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 59/489; ГАРФ. Ф. А296. Оп. 1. Д. 311. Л. 3.

9   Там же. Л. 31-32.

10 Там же.

11 Там же. Л. 22.

12 Там же. Д. 1/9. Л. 61-63.

13 Там же. Д. 59/489. Л. 1-2.

14 Там же. Л. 98.

15 Там же.

16 Там же.

17 Там же. Л. 1, 2.

18 Там же. Д. 2/11. Л. 54.

19 ГАНИРК. Ф. 69. Оп. 1. Д. 32. Л. 36-38.

20 НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 40/338. Л. 66.

21 Там же. Д. 49/402. Л. 31-32.

22 ГАНИРК. Ф. 1230. Оп. 7. Д. 6. Л. 74.

23 НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 3/28. Л. 66; Д. 5/48. Л. 242.

24 ГАНИРК. Ф. 69. Оп. 1. Д. 32. Л. 110-111; НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 1/9. Л. 68; Там же. Д. 59/489. Л. 1.

25 Там же. Д. 3/28. Л. 40; Д. 1/9. Л.54.

26 Там же. Д. 18/164. Л. 81-82.

27 Там же. Д. 5/50. Л. 109; Д. 18/164. Л. 90.

28 Текст для преподавателей к альбому картин по обществоведению. Реко­мендации ГУСа. М.; Л., 1926. С. 6.

29 Текст для преподавателей. С. 6.

30 НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 2/11. Л. 35.

31 ГАНИРК. Ф. 110. Оп. 1. Д. 5, 27.

32 НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 49/402. Л. 55, 110.

33 Грибков Н. Состояние преподавания обществоведения и истории в на­чальной и средней школе // Материалы по итогам работы школ Карелии. Пет­розаводск, 1934. С. 3-6.

34 ГАНИРК. Ф. 52. Оп. 2. Д. 11. Л. 10, 17, 27

35 Kansallisarkisto. Pentti Renvallin kokoelma. 15 B.

36 См., например: Вознесенская Т. И. Диктантойн сборникка. Пособия на- чальнойлойн школиэн учителиэн учитейлла. Петрозаводск, 1938.

37 Kansallisarkisto. Pentti Renvallin kokoelma. 14 B.

38 ГАРФ. Ф. А-2306. Д. 604. Л. 21-24; НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 1/9. Л. 105.

39 Kansallisarkisto. Pentti Renvallin kokoelma. 14 B.

40 ГАНИРК. Ф. 3. Оп. 2. Д. 238. Л. 29-67.

41 НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 49/402. Л. 117.

42 Там же. Л. 2, 110; Д. 59/489. Л. 98.

43 ГАНИРК. Ф. 3. Оп. 2. Д. 494.

44 Kansallisarkisto. Pentti Renvallin kokoelma. 15 B.

45 ГАНИРК. Ф. 3. Оп. 2. Д. 494. Ф. 52. Оп. 2. Д. 11; Ф. 21. Оп. 1. Д. 183.

46 Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 81. Л.10.

47 Там же. Ф. 6298. Оп. 1. Д. 16. Л. 20.

48 НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 59/489.

49Там же. Д. 25/210. Л. 5.

50 ГАНИРК. Ф. 52. Оп. 2. Д. 11. Л. 2, 17, 22.

51 НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 114/1074. Л. 43-44; Д. 96/801. Л. 13-14. Отметим, что в источнике сумма уволенных по различным причинам не совпадает с об­щей численностью уволенных. Kansallisarkisto. Pentti Renvallin kokoelma. 14 B.

52 ГАНИРК. Ф. 3. Оп. 5. Д. 94. Л. 58; Там же. Ф. 110. Оп. 1. Д. 5. Л. 43.

53 Там же. Ф. 3. Д. 83. Л. 27.

54 НАРК. Ф. 630. Оп. 1. Д. 96/801. Л. 20-24; Красная Карелия. 1937, 4 января.

 

Читайте также: