ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Отдельные проблемы истории буржуазии и самодержавия в литературе 1920—1930-х гг.
Отдельные проблемы истории буржуазии и самодержавия в литературе 1920—1930-х гг.
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 16-08-2015 11:43 |
  • Просмотров: 3298

Проблема «двух заговоров» была главной, но не единственной, затрагивавшей­ся в литературе 1920 — начала 1930-х гг. Многие авторы стремились дать, хотя и в самой общей форме, ответ на вопрос о причинах конфликта между буржуазией и царизмом. При этом в целом ряде работ сквозило преувеличение степени эволю­ции самодержавия в сторону буржуазной монархии, против чего уже в 1927 г. спра­ведливо возражал М.Н. Покровский[1]. Тем не менее тезис о такой эволюции и пре­увеличение политической роли буржуазии присутствовали во многих книгах и ста­тьях. Так, С.А. Пионтковский утверждал, что «охват всей экономической жизни, в том числе и самого самодержавия, лапами финансового капитала не только открывал возможность отдельным финансовым группам бороться за господство над самодержавием, но и заставил самодер­жавие верно служить той финансовой клике, которая сумела захватить и использовать в своих интересах докапиталистическую форму власти в России»[2]. Характеризуя предвоенную и во­енную расстановку классовых сил в стране, Д. Эрде также считал, что самодержа­вие меняло «на ходу свое прежнее социальное содержание»[3].

Из этого вытекала недооценка или просто неправильное освещение политиче­ских противоречий между царизмом и буржуазией. Тот же Д. Эрде видел «первые признаки серьезной ссоры между царизмом и буржуазией» лишь в 1915 г. (это, возможно, бышо еще только неудачной формулировкой), причем считал, что и тогда «буржуазия отнюдь не склонна была использовать военные поранения царизма, чтобы вынудить у него политические уступки»[4].

Тем самым сводился на нет политический смысл программы Прогрессивного бло­ка. В уже упоминавшейся статье «Двоевластие в 1917 г.» В. Комаров также рисовал картину полного единства царизма и буржуазии в годы войны, нарушившегося лишь тем, что «правительство иногда позволяло немного задеть интересы буржуазии вроде того, как задержка созыва Государственной Думы, издание закона о подоходном налоге»[5]. Явными преувеличениями отличалась и называвшаяся выше статья А.К. Дрезена. Хотя он и видел противоречия буржуазии и царизма, он все же изображал дело так, будто

«через свой политический центр в Думе — прогрессивный блок — буржуазия широко и глубоко внедряет ряд своих организаций в экономическую и политическую жизнь страны. Созданием Центрального военно-промышленного комитета с губернскими отделами, «Со­юза городов» и т. п. буржуазия получила в свои руки возможность управлять всей военной экономикой (через “особые совещания”) и стала фактически руководящей силой»[6].

При такой постановке вопроса исчезали или преуменьшались постоянно дей­ствовавшие факторы политического кризиса верхов и объяснения причин изоля­ции самодержавия сводились к страху буржуазии перед сепаратным миром и ее не­верию в способность царизма выиграть войну. Снова, как и у М.Н. Покровского, война в изображении таких авторов оказывалась, хотя и неосознанно для них са­мих, не «гигантским ускорителем», а причиной кризиса верхов.

Противоположную позицию занимали А. Владимиров и Г.А. Ржанов. Первый из них посвятил свою статью анализу взаимоотношений буржуазии и самодержа­вия главным образом в предвоенные годы (из 24 страниц статьи периоду войны отведено всего 2). Он констатировал уже к 1912 г. далеко зашедший процесс рас­пада третьеиюньского блока и отмечал, что уже в этот период промышленная бур­жуазия находилась в оппозиции к царизму, причем «стремление к политическому са­моопределению среди промышленной буржуазии никогда не было столь сильным, как в годы промышленного подъема»[7]. Г.А. Ржанов в своей брошюре «Десятый Февраль» в очень категорической форме подчеркивал, что стремительный успех революции был свя­зан с сохранением в России устаревшего политического строя, при котором «пра­вящим классом, главной опорой трона, был класс крупных помещиков полукрепостнического типа», а «промышленная буржуазия в целом была отстранена от власти»[8]. Отметив, как и А.         Владимиров, совпадение внешнеполитической агрессивной платформы буржуа­зии и царизма, приведшее к созданию «блока царизма, прогрессивной буржуазии и ка­питалистических аграриев», Г.А. Ржанов подчеркивал, что еще до войны «этот блок был полон неразрешимых внутренних противоречий»[9].

В основном этой же точки зрения придерживалась Б.Б. Граве, также отмечав­шая, что «конфликт между буржуазией и царизмом был обусловлен прежде всего наличием в России остатков крепостничества и в связи с этим общих противоречий между буржуазией и старым порядком»[10]. Однако в ряду причин, обостривших конфликт в годы войны, Б.Б. Граве делала, пожалуй, чрезмерный акцент на борьбе вокруг военных заказов, делавшей «участие во власти для буржуазии <...> насущной необходимостью»[11]. Эта про­блема как раз была в основном разрешима и при старой системе управления.

Полемике против тезиса о решающей эволюции самодержавия в сторону бур­жуазной монархии посвятила введение к своей работе Э.Б. Генкина, видевшая в приспособлении царизма к задачам буржуазного развития «тактику самодержавия, не потерявшего своей старой социальной сущности»[12]. Крепостническую сущность самодер­жавия подчеркивал и И.И. Минц[13].

С вопросом о взаимоотношениях между царизмом и буржуазией самым тесным образом были связаны попытки характеристики различных группировок внутри бур­жуазного лагеря. К сожалению, такие попытки делались лишь немногими авторами, а в большинстве работ о буржуазии говорилось «вообще», как о некой единой в эко­номическом и политическом отношении категории. Еще дальше зашел С.А. Пионт- ковский, который, проводя справедливую в основе мысль о процессе политической консолидации буржуазии в годы войны, доходил до крайностей и не только утверж­дал, что создание Прогрессивного блока свидетельствовало «о нивелировке буржуазии, об уничтожении разницы между отдельными слоями буржуазии», но и видел в блоке «форму политической самоорганизации буржуазии», совершенно игнорируя наличие в нем поме­щичьего крыла[14]. В подобном, ставшем впоследствии очень частым, забвении двойственной природы Прогрессивного блока сказывалась переоценка С.А. Пионтковским политического влияния буржуазии, а также влияние на него концепции М.Н. Покровского о «торговом капитале», при которой и помещики и капиталисты попадали у М.Н. Покровского под определение «империалистской буржуазии»[15].

Приходится признать, что и те авторы, которые пробовали дать характеристику различных группировок буржуазии, не смогли еще из-за недостаточности имевших­ся в их распоряжении материалов прийти к правильным выводам. Э.Б. Генкина ог­раничилась упоминанием о существовании левого крыла буржуазии (имелось в виду левое крыло буржуазной оппозиции), подразумевая при этом московских прогрес­систов, поскольку речь шла о разногласиях в связи с тактикой внедумской деятельно­сти[16]. Она, очевидно, исходила из материалов, введенных в научный оборот Б.Б. Граве, которая также делила буржуазию (опять-таки на деле лишь буржуазную оппозицию) на два крыла — московские промышленники и все остальные. Развитие политичес­ких настроений московских промышленников Б.Б. Граве характеризовала очень пря­молинейно, не увидев колебаний в их позиции в годы войны[17]. Примерно ту же оценку разногласиям в буржуазном лагере давал и А. Владимиров, проводивший водораздел между московскими промышленниками, положившими начало «объединению прогрес­сивных элементов промышленной буржуазии в самостоятельную политическую группу», и остальной буржуазией, ушедшей после 1905 г. к октябристам[18]. Помещичий эле­мент в октябристской партии выпал из поля зрения А. Владимирова, зато при ана­лизе кадетского либерализма он подчеркивал его «аграрный характер»[19].

Выделяя московских промышленников как левый фланг буржуазного лагеря, Э.Б. Генкина, Б.Б. Граве и А. Владимиров не давали объяснения, чем была вызва­на такая позиция московских капиталистов, не давали характеристики особенно­стей московской группировки в российском торгово-промышленном классе и, собственно, не видели существа этих особенностей. Поэтому Б.Б. Граве, не проводя грани между московской и петроградской группами буржуазии, писала, что «по свое­му составу <...> военно-промышленные комитеты (руководимые москвичами. — В.Д.) явля­лись организациями крупного финансового (выделено нами. — В.Д.) капитала»101, а А. Вла­димиров не видел разницы в экономическом и политическом лице групп, объеди­нявшихся вокруг военно-промышленный комитетов и Совета съездов представи­телей промышленности и торговли[20].

В отличие от названный выше авторов В.П. Семенников, М. Балабанов и Д.О. Зас­лавский говорили о водоразделе между буржуазной оппозицией и той частью буржу­азии, которая выступала в союзе с самодержавием. При этом для В.П. Семенникова характерно преувеличение влияния реакционного крыша буржуазии на политику ца­ризма. В.П. Семенников отождествлял «пацифистское» течение финансового капитала (банки и металлозаводчики) с буржуазной реакцией, а «империалистское», провоенное течение — с буржуазным либерализмом, видя главную опору этого течения в текстиль­ной (т. е. московской прежде всего) промышленности[21]. Как отмечалось выше,

В.П. Семенников полагал, что уже с лета 1915 г. «пацифистская» буржуазия начинает овладевать государственным аппаратом, в связи с чем он утверждал, что «настоящее правительство России составляли <...> Манус, Рубинштейн, Путилов и другие крупнейшие бан­ковские дельцы»[22]. Крайней расплывчатостью отличались формулировки М. Балаба­нова, противопоставлявшего поземельное дворянство («торговый капитал») и промыш­ленную буржуазию как социальную базу самодержавия некоей «либеральной буржуа­зии», которая по букве его определения не быша ни торговой, ни промышленной[23]. В последних главах своей книги М. Балабанов говорил о буржуазии «вообще», как силе, противостоящей царизму в борьбе за власть[24].

В своей брошюре, посвященной последнему царскому министру внутренних дел А.Д. Протопопову, Д.О. Заславский называл его «доверенным лицом той могуще­ственной части русской буржуазии, которая отдала всякие притязания на политическую власть за широкую возможность наживаться»[25]. В принципе такая характеристика быша правильной, но Д.О. Заславский преувеличивал значение прихода Протопопова в правительство в сентябре 1916 г. и преуменьшал роль оппозиционного крыша бур­жуазии, заявляя, что в военно-промышленных комитетах «собралась наиболее шум­ливая, но не наиболее солидная часть промышленной буржуазии» и что «Коновалов и Тере­щенко представляли буржуазию в такой же мере, в какой Чхеидзе, Церетели, Либер и Дан представляли рабочий класс»[26].

Концепция Д.О. Заславского имела вполне определенное происхождение: он стре­мился совместить действительный ход февральского переворота с не преодоленной им до конца меньшевистской схемой буржуазной революции. «Глядя на галерею лиц, окружавших царя накануне революции, — писал он, — легко придти к выводу: в феврале револю­ция покончила с дворянской помещичьей диктатурой <...> По меньшевистскому сценарию (в журнальном варианте 1924 г. Д.О. Заславский писал еще об «историческом сценарии». —

В.Д.) режиссер должен выпустить на сцену буржуазию»[27]. Не усвоив ленинской характери­стики движущих сил буржуазно-демократической революции, Д.О. Заславский, что­бы объяснить причины гегемонии пролетариата в февральские дни, сконструировал схему, по которой «политическое выступление крупной финансовой и промышленной бур­жуазии произошло за полгода до февральской революции» и заключалось в назначении Протопопова министром, в результате чего «Протопопов формально закрепил союз между короной и капиталом»[28].

Если уже попытки наметить различные группировки в буржуазном лагере были немногочисленными, то еще более редкими оказались первые опыты периодиза­ции истории взаимоотношений буржуазии и царизма в годы войны. Для Д.О. Заславского, как мы видели, важнейшим рубежом оказался сентябрь 1916 г., момент, якобы, «политического выступления» буржуазии и заключения ею союза с коро­ной. М. Балабанов и И.И. Минц ограничились противопоставлением двух момен­тов обострения кризиса верхов — летом 1915 г. и в конце 1916 г. Оба они преувели­чивали радикализм буржуазии в 1916 г., считая, что в 1915 г. буржуазия стояла «на позиции, всецело устремленной на соглашение с самодержавием»[29] и не пошла дальше «бунта на коленях»[30], а вот осенью 1916 г. наступило «резкое изменение»[31] и «от попыт­ки соглашения с самодержавием буржуазия переходила к борьбе с ним»[32]. Схема «загово­ра буржуазии», приверженцами которой были оба названные автора, вела к тому, что за планами дворцового переворота они проглядели тягу буржуазии к соглаше­нию с самодержавием, сохранявшуюся до самого последнего момента.

Наиболее серьезными были схемы периодизации, предложенные Б.Б. Граве и Э.Б. Генкиной. Б.Б. Граве выделила четыре периода — период «единения с царем» от начала войны до весны 1915 г.; лето 1915 г., когда образовался Прогрессивный блок и «вскрылись основные противоречия между буржуазией и царизмом»; осень 1915 г. и первое полугодие 1916 г. — спад политической активности буржуазии и переход правитель­ства в контрнаступление; осень 1916 г. — революционный подъем и обострение по­литического кризиса верхов[33]. Хотя конкретное раскрытие каждого этапа страдало еще неполнотой и целым рядом нечетких определений, в целом эта периодизация соответствовала действительному развитию событий.

Первые два этапа периодизации, предложенной Э.Б. Генкиной, совпадали со схемой Б.Б. Граве. Весь последующий период, начиная с сентября 1915 г., Э.Б. Ген­кина считала единым этапом краха «неоправдавшихся надежд» прогрессивного блока на приход к власти, этапом, «когда буржуазия чувствует себя обреченной на роль пассивно­го зрителя»[34]. Правда, в ходе дальнейшего изложения Э.Б. Генкина наметила и чет­вертый этап, начавшийся с конца 1916 г., когда «наиболее решительные и активные» представители буржуазии встают на путь дворцового переворота[35].

Выделение подготовки дворцового переворота как отдельного этапа во взаимо­отношениях буржуазии и царизма отрывало периодизацию кризиса верхов от перио­дизации общего революционного кризиса в стране (поскольку для последней рубе­жом была именно осень — октябрьские стачки, а не конец 1916 г.). Такова была цена, которую Э.Б. Генкиной пришлось заплатить за верность схеме «заговора буржуазии».

Практически вне поля зрения исследователей оставалась внутренняя политика самодержавия, в которой они отказывались видеть какую-либо определенную ло­гику. Так, Я. Яковлев писал, что нарастающему развалу фронта и тыла «царский ре­жим смог противопоставить только непрерывные перестановки на правительственных постах»[36], а Э.Б. Генкина утверждала, будто «рассмотрение фактов внутренней политики самодержа­вия неизбежно приводит к выводу об отсутствии какой-либо определенной системы политики, дает картину бесконечных шатаний, не имеющих по существу никакого смысла»[37].

Исходя из такой оценки, подавляющее большинство авторов ограничивалось общими формулировками о развале власти и министерской чехарде. Исключение составляли сама Э.Б. Генкина, посвятившая ряд интересных страниц вопросу об организации карательного похода генерала Иванова, и Е.И. Мартынов, бывший ге­нерал старой армии, который в книге «Царская армия в Февральском перевороте» подробнее, чем кто-либо другой, рассмотрел действия военных властей в Петро­граде 23—28 февраля 1917 г.

Оба эти исследования были, как мы видим, посвящены лишь военно-каратель­ному аспекту внутренней политики самодержавия, притом в самые последние дни его существования. Некоторые наблюдения по поводу особенностей внутриполи­тического курса Протопопова содержались в брошюре Д.О.Заславского. Большое распространение в литературе получил возникший еще в 1916 г. слух о передаче в соответствии с «заговором царизма» пулеметов в распоряжение полиции и об уста­новке этих пулеметов на крышах стратегически важных зданий Петрограда. Только Е.И. Мартынов на основе материалов Чрезвычайной следственной комиссии Вре­менного правительства выступил против этих слухов[38].

Во всех рассмотренных выше работах политика буржуазии непосредственно в дни Февральской революции рассматривалась в самой общей форме на основе об­щеизвестных данных. Так, Б.Б. Граве уделила этому всего 4 страницы[39], а Э.Б. Ген­кина и еще вдвое меньше. Тем больший интерес представляли статьи А.Е. Ефимова «Проблема власти в первые дни Февральской революции» и Е.П. Кривошеиной «При­чины передачи власти Петроградским Советом буржуазии в Февральскую революцию», являвшаяся частью вступительной статьи к не увидевшему свет сборнику докумен­тов о Петроградском Совете. А.Е. Ефимов рассматривал борьбу буржуазии (Вре­менного комитета Думы) и Петроградского Совета за влияние на армию и за созда­ние милиции, приводя при этом ряд свежих материалов[40]. Эти вопросы интересо­вали и Е.П. Кривошеину, хотя основное внимание она сосредоточила на политике соглашательского руководства Исполкома Совета[41]. Годом позже материалы и вы­воды Е.П. Кривошеиной были повторены В. Комаровым, который, однако, избе­гал ссылок на ее статью и ссылался на использованные ею источники[42].

Подводя итоги периоду 1920 — начала 1930-х гг., следует отметить, что, несмот­ря на все недостатки, указанные нами в рассмотренных выше работах, в этот пери­од был сделан значительный шаг в изучении политического кризиса верхов в годы мировой войны. Ряд авторов и прежде всего — Б.Б. Граве, Э.Б. Генкина и Е.И. Мар­тынов (в специфическом и более узком аспекте) использовали более широкий круг материалов, чем те, которые находились в обращении раньше. От опоры на соб­ственные воспоминания и мемуары других лиц эти исследователи перешли к ана­лизу архивный документов[43]. Расширение источниковедческой базы и углубление анализа позволило поставить, хотя еще и не разрешить, ряд проблем, прежде всего — о причинах конфликта между буржуазией и самодержавием, о периодизации этого конфликта в годы войны и о группировках внутри буржуазного лагеря. Прямые или косвенные возражения ряда авторов выгавили слабые места в концепции М.Н. По­кровского о «двух заговорах» и создали предпосышки для ее преодоления.

Из работы «Историографическое введение к монографии «Русская буржуазия и царизм в годы Первой мировой войны 1914-1917».

Опубликовано в сборнике «Между двух революций 1905-1917» (Ежеквартальный журнал истории и культуры России и Восточной Европы «НЕСТОР» № 3, 2000)



[1]   Покровский М._НОктябрьская революция. С. 97.

[2]   Пионтковский С.А. Указ. соч. С. 266.

[3]   Эрде Д. Февраль как пролог Октября. Харьков, 1931. С. 5.

[4]   Там же. С. 66.

[5]   Советское государство. 1932. № 4. С. 175. Эта цитата характерна для «литературных достоинств» всей статьи, растянутой на пять номеров журнала. Написанная после опуб­ликования письма И.В. Сталина в редакцию журнала «Пролетарскаяреволюция», статья В. Комарова претендовала на «марксистскую критику» всей ранее опубликованной литера­туры о двоевластии, но свидетельствовала лишь о теоретической и литературной безгра­мотности автора.

[6]  Красная летопись. 1932. № 2. С. 25—26.

[7]  Проблемы марксизма. 1931. № 8—9. С. 149.

[8]  Ржанов Г.А. Десятый февраль. 1917—1927. Популярно-исторический очерк. М.; Л.,

1927- С- 13—1

[9] Там же. С. 15.

[10] Граве Б.Б. Указ. соч. С. 368.

[11] Там же. С. 369.

[12]  Генкина Э.Б. Указ. соч. С. 4.

[13]   История ВКП(б). Т. IV. С. 13.

[14]   Пионтковский С.А. Указ. соч. С. 271.

[15]   Покровский М.Н. Очерки по истории революционного движения. С. 200.

[16]   Генкина Э.Б. Указ. соч. С. 23—25.

[17]   Граве Б.Б. Указ. соч. С. 305—306.

[18]   Проблемы марксизма. 1931. № 8—9. С. 136.

[19]   Там же.

[20] Проблемы марксизма. 1931. № 8—9. С. 159.

[21]  Семенников В.П. Политика Романовых. С. 153.

[22] Там же. С. 162.

[23] Балабанов М. Указ. соч. С. 11, 33, 34.

[24] Там же. С. 201.

[25] Заславский Д.О. Указ. соч. С. 26.

[26] Там же. С. 25, 45.

[27] Там же. С. 4.

[28]   Там же. С. 45.

[29]   Балабанов М. Указ. соч. С. 201.

[30]   История ВКП(б). Т. IV. С. 15.

[31]   Там же.

[32]   Балабанов М. Указ. соч. С. 201.

[33]   Граве Б.Б. Указ. соч. С. 229—300, 339—340.

[34]   Генкина Э.Б. Указ. соч. С. 22.

[35]   Там же. С. 27.

[36]   Пролетарская революция. 1927. № 2—3. С. 67.

[37]   Генкина Э.Б. Указ. соч. С. 13.

[38]   Мартынов Е.И. Царская армия в Февральском перевороте. М., 1927. С. 62—63.

[39]   Граве Б.Б. Указ. соч. С. 394—398.

[40]   Революция права. 1928. № 3. С. 51—65.

[41]   Советское государство и революция права. 1931. № 1. С. 134—144; № 2. С. 130—144.

[42]   При этом он из-за уже отмечавшейся неподготовленности к научной работе, ви­димо, не всегда понимал, что списывает, и искажал сноски. Так, ссылку на архив Ок­тябрьской революции (АОР. Ф. 6. № 25. Ст. 1) он превратил в бессмысленное: «АОР», № 25. (Советское государство. 1932. № 9—10. С. 196).

[43]  Правда, круг этих документов был еще ограниченным — полицейские донесения у Б.Б. Граве, телеграммы Ставки в дни Февральской революции у Э.Б. Генкиной, эти же телеграммы и некоторые дела ЧСК Временного правительства у Е.И. Мартынова. Од­нако начало изучения архивных фондов было, таким образом, положено.

Читайте также: