ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Октябрьские дни в Петропавловской крепости
Октябрьские дни в Петропавловской крепости
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 10-01-2015 21:00 |
  • Просмотров: 1807

Около одиннадцати часов утра поезд наконец подо­шел к платформе пассажирской станции Петро­град-1 (Николаевский вокзал). Публика, суетливо толкаясь, высыпала из вагонов и устремлялась к выходу. В числе других был и я.

Вагонные разговоры и сетования обывателей на боль­шевиков и их тактику, как жужжание назойливого ко­мара, утомили мой слух, и я был искренно рад возмож­ности оставить вагон. Выйдя из вокзала, я торопливо зашагал прямо в Смольный — резиденцию большевист­ского Петроградского Совета и Военно-революционного комитета. Всего три дня прошло с тех пор, как я выехал из Петрограда в Москву, но эти три дня — громадный срок, когда события развертываются с такой молниенос­ной быстротой. С понятным желанием сократить путь, я торопливо шагал по Суворовскому. Вот наконец и Смольный. Бросается в глаза особое оживление. Туда и обратно идут по одному и группами рабочие и солдаты. Мелькают знакомые лица. Вхожу в ограду. Здесь, грозно насупившись, стоят седые броневики; шофёры хлопочут возле них; кое-где кучки рабочих и солдат о чем-то ожив­ленно беседуют, и некоторые из них имеют при себе ору­жие. Поднимаюсь по лестнице в третий этаж. На глаза попадается тов. Садовский. Обыкновенно крайне молча­ливый и флегматичный, он сегодня изменил себе: ожив­лен, энергично жестикулирует, что-то доказывает своему собеседнику. Увидя меня, улыбается й бросает: «Где это вы запропали, идите скорее в Военно-революционный ко­митет, там вы нужны». Спешу в 79-ю комнату. Тут со­брались тт. Мехоношин, Еремеев, Подвойский и др. По­следний подходит ко мне и, взяв меня под руку, отводит в сторону. Говорит быстро и отрывисто: видно, что дела у него больше, чем времени (в такие моменты всегда так бывает). Несколько раз нас перебивают, и Подвой­ский уходит для дачи распоряжений. Кратко и сжато узнаю от него о положении. За время моего отсутствия накопилось еще больше революционной энергии в мас­сах. Сдерживать солдат и рабочих от выступления стало почти невозможно. Нужно было возглавить движение и ввести его в организованные рамки: повести борьбу про­тив правительства Керенского так, чтобы с наименьшими потерями для пролетарских масс одержать победу и пе­редать власть в руки рабоче-крестьянского правитель­ства. ЦК решил действовать в этом направлении.

Военно-революционный комитет уже связался с боль­шинством частей через своих комиссаров. Представители Петроградского Совета и Военно-революционного коми­тета отсутствовали всего лишь в немногих местах, в том числе и в Петропавловской крепости, — важнейшем опорно-стратегическом пункте (при уличном бое).

Отметив всё это, Подвойский предложил мне поехать в крепость в качестве комиссара. Времени терять было некогда, я дал свое согласие; на скорую руку заготов­ляется мандат.

Получаю на лету дополнительные директивы. В кре­пости имеется большевистская ячейка под председатель­ством Павлова, солдата местной команды; к нему-то я прежде всего и должен направиться. Держать связь как живую (через посыльных), так и телефонную (что было гораздо труднее, вследствие саботажа телефонных барышень) с Военно-революционным комитетом, с боль­шевистским Советом Петроградской стороны с комите­тами соседних воинских частей. Жму руку товарищам и спешу в крепость. Путь лежит по набережной. Нева ка­тит свинцовые волны. Небо в тучах. Резкий ветер про­низывает. Временами накрапывает дождь. Вдали высится мрачная серая громада крепости, утопая остроконечным шпилем в туманной мути петроградского неба. Крепость и Нева странно гармонируют своей суровостью.

Расположенная на небольшом островке, образуемом ответвлением Невы, Петропавловская крепость фронтом обращена к Зимнему дворцу», в котором находилось пра­вительство Керенского. Если принять во внимание, кроме этого приятного соседства, еще следующее: 1) господство над Троицким и Николаевским мостами, связывающими Петроградскую сторону со Смольным, 2) громадный ар­сенал (со всеми видами оружия), 3) солидность крепост­ных стен, обеспечивающих в уличном бою от огня (даже трехдюймовых орудий), то станет вполне ясной важность обладать этим пунктом.

Керенский после событий 3—5 июля, в которых кре­пость играла немаловажную роль и была большевист­ской, принял меры к обеспечению ее за собой и ввел в нее надежные фронтовые части. Насколько он достиг этим результатов, читатель увидит впоследствии.

Между тем прохожу длинным Троицким мостом. Ве­тер здесь особенно рвет и, кажется, хочет сбросить вниз, в свинцовую воду Невы. С особым чувством прохожу под мрачными арками Петровских и Ибановских ворот. Вспоминаю политических узников,, которые когда-то тоже проходили здесь и запирались в сырые казематы кре­пости с тем, чтобы больше никогда не выйти обратно. Серьезность и важность порученного дела волнуют. За вторыми воротами обращаюсь к одному из проходящих солдат с просьбой указать мне, где можно найти тов. Пав­лова. Это, оказывается, сделать гораздо проще, чем я ду­мал. Павлов - недалеко, окруженный кучкой солдат, ведет агитацию, отчаянно жестикулируя. Отзываю его в сторону и сообщаю, кто я и зачем послан. Павлов ра­достно меня приветствует и несколько раз повторяет: «Вот это хорошо! Славно! А то товарищ Вишневский дей­ствует уж больно нерешительно». (Тов. Вишневский был послан Военно-революционным комитетом для времен­ной работы в гарнизоне крепости.) Идем в помещение гарнизонного клуба крепости, который с этого момента становится штаб-квартирой как моей, так и ячейки. Здесь впервые встречаюсь с Вишневским. Узнаю от него о состоянии частей гарнизона крепости и прошу Павлова созвать экстренное расширенное заседание большевист­ской ячейки и пригласить на него наиболее надежных товарищей из частей. Весьма быстро публика собирается.

В маленькой комнатке очень тесно, душно и накурено. Прошу сделать краткие сообщения о политическом состоянии гарнизона, составе и численности отдельных частей его. Еще от тов. Подвойского давеча в Смольном я слышал, что настроение гарнизона крепости далеко не ровное. Теперь это подтверждается. В крепости расквар­тированы следующие части: артиллерийская крепостная рота (бывшая вполне лояльной, т. е. не выступавшая 3 и 5 июля на стороне большевиков), самокатный батальон (введенный в Питер после 3 и 5 июля для подавления большевиков, по мнению штаба Керенского, одна из са­мых надежных частей); местная команда (состоящая из сынков питерских лавочников и буржуа, враждебно на­строенная к большевикам), команда складов (больше­вистская) , батальон Кольта (большевистский), против всех ожиданий штаба Керенского, который вызвал его с фронта как одну из надежнейших антибольшевистских частей, и затем мелкие части: служащие Инженерного управле­ния и канцелярии и, наконец, рабочие Монетного двора — всего в общей сложности около 8000 человек. Во всех докладах было подчеркнуто, что наиболее надежным и активным является батальон Кольта во главе с его командиром поручиком Жендзяном —левым эсером, что не помешало ему, однако, действовать в полном согла­сии с большевиками и выступить с оружием в руках про­тив Временного правительства. Общая численность ба­тальона Кольта достигала 1000 человек, при 80 вполне исправных пулеметах, что было больше чем достаточно. Кроме того, в резерве имелась местная команда; послед­няя была предназначена комендантом исключительно для производства хозяйственных работ в крепости и арсенале и потому не имела оружия. Нужно было позаботиться о ее вооружении в первую очередь. По словам товари­щей, выступления враждебно настроенных к большеви­кам частей гарнизона ждать было трудно, за исключе­нием, быть может, некоторых рот самокатного батальона.

Картина после заседания ячейки была вполне ясна. На вечер нами было решено созвать расширенное гарни­зонное собрание. А пока нужно было установить тесную связь с товарищами кольтистами. Я предложил тов. Пав­лову созвать митинг в казармах местной команды и при­нять все меры к тому, чтобы команда Кольта об этом митинге была широко оповещена. Весть о прибытии пред­ставителя Военно-революционного комитета и Петросо- вета уже разнеслась по крепости, и в желающих присут­ствовать на митинге недостатка не было. Небольшое помещение местной команды было буквально битком на­бито. Солдаты заняли все проходы между нарами, взгро­моздились на самые нары и облепили окна. Настроение сильно приподнятое, идет оживленный говор. Первый го­ворит Павлов. Твердые, стальные слова бьют в голову. Вижу, как напрягаются лица, горят глаза и руки нервно сжимаются в кулаки. Заключительные слова речи Пав­лова: «Мы по первому призыву Военно-револкЗционного комитета с оружием в руках выйдем на улицу и низло­жим правительство Керенского» — буквально тонут в море общих рукоплесканий й криков.

Моя очередь. Никогда, кажется, не чувствовал себя я так хорошо. Слова льются свободно. Солдаты громко приветствуют Петроградский Совет и Военно-революци­онный комитет и до жуткости внимательно слушают. Ставлю вопрос резко. Указываю, что только с боем мы можем вырвать власть из рук Временного правительства; призываю беспощадно расправиться с теми, кто высту­пит против нас и останется по ту сторону баррикад. Вижу, что не сказал ничего нового, а лишь выразил об­щее настроение. Понимаю, что собравшиеся здесь не только умеют громко хлопать, но и будут хорошо стре­лять. После меня выступают ораторы из среды солдат. Все как один заражены общим настроением, все готовы к выступлению по первому призыву Военно-революцион­ного комитета. По окончании митинга идем в гарнизон­ный клуб, здесь знакомлюсь с тов. Жендзяном и его по­мощником Тарасовым-Родионовым. Особенно выгодное впечатление производит на меня Жендзян. Прошу его держать наготове для вызова взвод кольтистов.

Тем временем в клуб приходит тов. Тер-Арутюнянц, назначенный еще до меня Военно-революционным коми­тетом комиссаром арсенала. Он крепко жмет мне руку и сообщает о своих делах. У него не всё гладко. Бывший начальник арсенала прапорщик Филиппов, по убежде­нию, кажется, правый эсер и любимец местной команды (о которой я говорил выше), никак не хочет считаться с Арутюнянцем и выполнять его приказания о выдаче оружия. Между тем завладеть арсеналом — вопрос пер­востепенной важности для нас. Уже поступают, требова­ния от рабочих на оружие, нужно их снабдить им во чтобы то ни стало. Спешим в арсенал; часойой еще у входа, несмотря на все мои и Арутюнянца доводы, не хочет пропустить. Наконец, после долгих препирательств, про­никаем в караульное помещение. Здесь нас встречает изящно одетый, выхоленный, с почти женскими руками и миловидной физиономией, прапорщик. Арутюнянц сооб­щает мне, что это и есть Филиппов. Рекомендуюсь ему как представитель Военно-революционного комитета и предлагаю его именем немедленно передать командова­ние караулом и заведование складом тов. Арутюнян- цу. Филиппов сильно волнуется и растерянно начинает доказывать всю недопустимость предъявленных к нему требований, ссылаясь на воинские уставы и свою офи­церскую честь. Мы продолжаем упорно настаивать и ука­зываем, что в случае нежелания подчиниться нашим тре­бованиям мы принуждены будем прибегнуть к его аресту. Видимо, эта угроза й была якорем спасения для Филип­пова. Он-беспрекословно подчиняется и заявляет, что не видит иного выхода из создавшегося положения, как тот, который мы ему предложили. Но по всему его виду я чувствую, что он доволен такой развязкой; ведь теперь у него есть отговорка, что он силою снят с поста и его «офицерская честь» не пострадает.

Мы решили подвергнуть Филиппова домашнему аресту и отобрали у него оружие. Караул известие об аресте встретил довольно спокойно, и лишь унтер-офи­цер, бывший разводящий, пытался запротестовать, за­явив, что он не имеет права, без особого приказания ко­менданта, исполнять распоряжения Арутюнянца, кото­рый принял на себя обязанности начальника арсенала. Но и это слабое сопротивление было быстро сломлено. Арутюнянц вступил в новую должность и начал энер­гично действовать, выясняя имеющиеся на складе запасы и знакомясь с постановкой дела и администрацией.

Для предупреждения всяких неожиданностей мною было дано- распоряжение выслать для смены караула ар­сенала надежный взвод от команды Кольта (до этого охрану склада несла местная команда). Филиппов между тем ушел, дав нам честное слово удалиться из крепости на квартиру и не выходить из нее до моего распоряже­ния. Тов. Павлов после его ухода сообщил мне, что есть основание опасаться осложнений со сторонй местной команды, в которой Филиппов пользовался большой по­пулярностью и которая, по мнению Павлова, будучи не­довольна таким оборотом дела и под давлением Филип­пова, может выступить. Не знаю почему, но я не разде­лил опасений Павлова и был твердо уверен, что весь инцидент обойдется благополучно. Уж больно жалким показался мне этот прапорщик. Моя уверенность, как видно будет из последующего, не обманула меня.

Между тем время незаметно летит. Скоро уж и во­семь — час собрания. Зал гарнизонного клуба посте­пенно наполняется. Присутствуют не только члены гар­низонного комитета, но и солдаты частей гарнизона. Офицеры отдельной кучкой жмутся около стола вокруг председателя гарнизонного комитета штабс-капитана Янушевского и о чем-то перешептываются. При моем при­ближении всякий раз замолкают. Вижу, что за моим по­ведением они внимательно наблюдают. Ждут событий и трусят. Зал между тем почти полный. Приходит сам комендант, полковник Васильев, старый царский рубака, типичный военный, с зычным голосом, с самоуверенными движениями. Солдаты, за исключением некоторых изящно одетых самокатчиков, которые почтительно ко­зыряют ему, не обращают на приход коменданта внима­ния. Офицеры вытягиваются и приветствуют. Наконец заседание открывается Янушевским. Первь|м берет слово Вишневский, потом Павлов, настроение сразу обрисовы­вается, и собрание делится на две части: за Временное правительство — меньшая, а большая — против. Высту­пает Васильев. Офицеры встряхиваются, видимо, ждут эффекта от его речи. Громко и отчетливо сыплет Ва­сильев слова; здесь есть всего понемногу: и гибнущие в окопах братья, ждущие помощи, и его седины, и старые раны, и, наконец, ссылка на то, что представитель Во­енно-революционного комитета (т. е. я) — лицо безот­ветственное. Речь свою он заканчивает призывом поддер­жать всемерно Временное правительство. Раздаются довольно жидкие хлопки главным образом из рядов офи­церства и частично из рядов членов гарнизонного коми­тета (представителей самокатного батальона и местной команды).

После моего выступления и речей нескольких това­рищей кольтистов — большевиков собрание оканчивается с таким же успехом, как давеча в команде складов. Наша победа совершенно очевидна; иду в дежурку; страшно хочется есть. Из беды выручает тов. Жендзян, послав­ший за солдатским обедом. Из Смольного звонит Лашевич и спрашивает о положении. Кратко передаю ему события дня. Несмотря на довольно позднее время, ожи­вление в крепости громадное; начинают приходить деле­гации от заводов, моряков и воинских частей за ору­жием, приходят товарищи от Совета Петроградской сто­роны и соседних воинских частей и заводов для связи; телефон беспрерывно трещит и приносит вести о наших новых успехах на собраниях и митингах. Иногда чей- нибудь незнакомый голос сообщает провокационные слухи о прибытии на вокзалы карательных отрядов С'фронта. Но мы знаем цену этим слухам v привыкли к ним, и это нас не тревожит. Сон бежит от глаз. Ночь быстро-быстро проходит.

Утром 24-го курьер из Смольного привозит секретный пакет. Чувствую недоброе. В пакете записочка — приказ, наскоро напечатанный, за подписью тов, Подвойского, предупреждающий о том, что Керенский стягивает надежные воинские части с фронта к Петрограду и при помощи их и юнкеров хочет задавить революцию. Военно-революционный комитет призывает комиссаров быть особо бдительными и принять все меры обороны. Немедленно созываем военное совещание из крепост­ных [1] работников, сообщаем о полученном приказе и предлагаем срочно принять меры по охране крепости. Наспех намечаем план тех пунктов, где должны быть выставлены пулеметы, заставы и полевые караулы, даем распоряжение вооружить местную команду (оружие взять из арсенала). Намеченное быстро проводится в жизнь. Крепостная стена принимает боевой вид. Уста­навливаются пулеметы для обстрела Троицкого моста и набережной; вышка Народного дома занимается отря- дрм кольтистов; к воротам крепости выставляется уси­ленный караул, а за ее стены в разные направления вы­сылаются патрули. Команда Кольта приводится в боевой вид, идет чистка пулеметов. Получаю известие, что ко­мендант крепости Васильев очень часто сносится по те­лефону со штабом Керенского, помещающимся на Двор­цовой площади, — якобы имеет намерение, опираясь на часть самокатчиков и местную команду, арестовать меня и ячейку и водворить в крепости «яорядок». Почти одно­временно по телефону -из Смольного мне позвонили и сказали, что есть основание предполагать, что в крепость для ее занятия должны прибыть казаки. Атмосфера на­чала сильно сгущаться.

Даю приказание тов. Кондакову и Павлову немед­ленно арестовать коменданта крепости Васильева и его адъютанта, снять телефонные аппараты как у них, так и вообще на офицерских квартирах. Распоряжение, не­смотря на отчаянные протесты полковника и его исте­рику о том, что с виновниками будет поступлено по всей строгости военных законов, проводится точно и быстро в жизнь. Коменданта заперли в своей квартире и к нему приставили часовых.

Между тем происшествия сыплются одно за другим, как из рога изобилия. Прибегает вестовой из комендант­ской канцелярии и просит прийти туда, так как Зимний дворец срочно вызывает к телефону коменданта. Блед­ный и растерянный начальник канцелярии штабс-капитан Лашков, прикладывая руку к голове, на которой нет фу­ражки, другой показывает на стол, где лежит телефон­ная трубка. Тут же замечает свое неловкое отдание чести, еще больше теряется и отходит в сторону. Беру трубку и узнаю, что со мной говорит адъютант Керен­ского. Адъютант хочет узнать, почему не действует те­лефон коменданта и что вообще происходит в крепости. Сведения, по его словам, ему нужны для срочного доклада Керенскому. Прежде всего сообщаю, что он го­ворит с представителем Военно-революционного коми­тета, передаю обо всем происходящем в крепости, не умалчиваю и об аресте коменданта и прошу передать Керенскому, что крепость теперь исполняет распоряже­ния Военно-революционного комитета, с которым он п может в дальнейшем сноситься. В ответ слышу сначала какое-то неясное бурчание, а затем крик: «Так вы вот как... Это восстание... хороше же!» — и трубка с раз­маху бросается на крючок.

Тов» Подвойский сообщает по связи, что мне для под­держки посылается броневик. Это очень кстати. Тем вре­менем члены ячейки уже разъяснили солдатам события; арест коменданта не вызывает никаких осложнений. Са­мокатчики и местная команда упорно молчат. Надо при­нять меры и растопить, наконец, этот лед молчания, который не на шутку меня смущает. Было совершенно очевидно, что раскаленная атмосфера крепости и рево­люционная энергия кольтистов начали оказывать благо­творное действие не только на колеблющихся (таких было много среди самокатчиков), но и на враждебно настроенных к нам лиц. Нужно было ускорить этот про­цесс разложения еще отуманенных фразеологией Керен­ского частей (самокатный батальон принадлежал к таким частям).

С местной командой дело, по-моему, обстояло без­надежно, и ее привлечь на нашу сторону было нельзя, да она и не могла быть опасной, так как за посдедний день почти вся разбрелась по домам (налицо была едва одна треть). Решаем устроить специальный митинг для самокатчиков и пригласить на него наши лучшие агита­ционные силы.

Нужно сказать, что первая попытка организовать та­кой митинг во дворе крепости с участием членов Воен­но-революционного комитета потерпела неудачу, так как самокатчики на митинг почти не явились. После мы вы­яснили, что главная причина их нежелания прийти за­ключалась в сильной офицерской эсеровской агитации, а в некоторых случаях — в запрещении начальства остав­лять казармы (воинская дисциплина палочного характера еще существовала у самокатчиков даже и в это время). Случайно вдшедших на крепостной двор убеждали не слушать ленинцев и вернуться в казармы. Через тов. Попеля и других самокатчиков-болыдевиков нами было сдеелано всё, чтобы вызвать на предстоящий митинг в цирк «Модерн» солдат самокатного батальона. Там-то и пред­полагалось выступление большевиков. Офицеры и эсе­ровский элемент, которого было в батальоне изрядное количество, видя, что почва начинает уходить из-под ног и масса всё равно пойдет на митинг, решили мобили­зовать все свои силы и пригласили «тяжелую артилле­рию» в лице полковника Параделова. Митинг состоялся в 5 часов; самокатчики были все налицо» В конце ми­тинга громадное большинство самокатчиков высказалось против Временного правительства, за резолюцию боль­шевиков., Вопрос с самокатчиками был, наконец, решен.

По возвращении с митинга в крепость меня ожидала целая куча новостей. На Невском юнкера задерживали рабочих. Казаки пытались неудачно развести Литейный и Троицкий мосты. Оружие из арсенала выдавалось с прежней интенсивностью. Крепость по-старому кишела людьми. Производим осмотр подступов и решаем увели­чить число караулов. Уже спускается ночь, когда мы воз­вращаемся обратно. Пишу донесение в Военно-револю­ционный комитет, обмениваемся с товарищами мнениями о событиях. Ночь попрежнему проходит без сна. Всё так же весело трещит телефон и звучит оживленный говор в маленькой, наполненной табачным дымом ком­натке. Всем нам, работникам крепости, страшно надоело выжидательное положение последних дней. Хотелось ско­рее кончить и действовать немедленно и решительно. Около 12 часов дня отправляюсь на бывшем комендант­ском автомобиле в Смольный с твердым намерением предложить Военно-революционному комитету наступа­тельный план действий — атаку Зимнего, в котором за­село Временное правительство под охраной юнкеров и ударников. Первый, кто попался мне на глаза при входе во второй этаж, был тов. Антонов-Овсеенко. Он втащил меня в помещение Военно-революционного комитета, где у карты Петрограда, покрытой флажками, оживленно беседовали тт. Подвойский и Чудновский. Мое предло­жение о наступлении на Зимний не дало ничего нового, так как товарищи сами ранее меня пришли к этому.

Наскоро мы начали разрабатывать план военных действий и произвели приблизительный подсчет наших сил. Главным опорным пунктом и базой должна была быть Петропавловская крепость, которая связывалась с соседними частями и с «Авророй» (Антонов должен был ехать на «Аврору»). Воинские части дблжны были со стороны Миллионной улицы, Невского и других при­легающих к Зимнему улиц изолировать плотным кольцом Зимний дворец и затем по первому сигналу постепенно суживать это кольцо вокруг дворца. Против предпола­гаемого выступления ненадежных казачьих частей и юн­керских училищ были выставлены заслоны от ближай­ших большевистских воинских частей и заводов. Эти за­слоны должны были парализовать возможный удар в тыл наступающим на Зимний дворец нашим частям. Провести этот план в жизнь нужно было немедленно. Общее наступление и бомбардировка Зимнего дворца должны были начаться сегодня же не позднее 9 часов вечера, после того как всё будет готово, по особому сигналу из крепости. Подробности плана должны были выработать я и Антонов на месте.

Распределив между собой участки и командование, мы поспешили на места, так как каждая минута была дорога, а тревожные вести о подходе к Питеру предан­ных Керенскому казачьих частей долетали , всё чаще и чаще. Антонов сразу поехал на «Аврору», стоящую у Николаевского моста, а я на одном автомобиле с Чудновским — в крепость. У въезда на Троицкий мост я про­стился с тов. Чудновским, отправившимся в Павловский полк, которым он должен был руководить при наступле­нии на Зимний. Чудновский обещал выслать от себя за­ставу на Марсово поле к концу Троицкого моста, а я, со своей стороны, высылать периодически патрули для связи с этой заставой и установить пулеметы для про­дольного обстрела моста (в предупреждение возможной попытки развода). Около бывшего дворца Кшесинской (против крепости) было заметно сильное оживление. Дворец после июльского разгрома Временным правитель­ством большевистской военной организации, помещав­шейся в нем, был занят «ударниками» и георгиевскими кавалерами — частями, преданными Временному прави­тельству. Теперь эта публика, повидимому, к чему-то го­товилась. Старший нашего крепостного патруля, узнав меня, остановил автомобиль и подтвердил своим сооб­щением моё впечатление о том, что у дворца Кшесинской делается что-то подозрительное. По словам старшего, ночью к ударникам приезжали какие-то автомобили; и, при проверке предъявившие пропуска ВЦИК» группами выходили люди, некоторые были вооружены винтовками. Приказываю выслать разведчиков с заданием проник­нуть во что бы то ни стало внутрь дворца и, потолкав­шись среди ударников, выяснить их настроение и наме­рения. Охотник сейчас же нашелся из среды патрульные В крепости вместе с Жендзяном даем распоряжение вы­ставить на всякий случай пулемет на стену, в сторону дворца Кшесинской. Операция, намеренно проделанная нами с большой гласностью и шумом, обращает на себя внимание ударников и, видимо, производит действие (до 27-го ударники оставались пассивными).

Начинаем готовиться к бою. Крепость может стрелять только из пулеметов и винтовок: орудия, грозно стоящие на парапетах, для стрельбы не приспособлены и постав­лены были исключительно для большего эффекта (стре­ляла только одна пушка, заряжаемая с дула и возвещав­шая время). Нужно было подумать о том, чтобы достать орудия и их установить. После недолгих поисков на дворе арсенала мы нашли несколько трехдюймовых орудий, по внешнему виду нам, не-артиллеристам, пока­завшихся исправными и годными к употреблению. Со­вместными усилиями, под предводительством Кондакова, орудия были вытащены за стены крепости в «лагери» (лагери — это небольшое пространство между крепост­ной стеной и Обводным каналом Невы, раньше, действи­тельно, место для лагерного расположения частей Гар­низона, а теперь просто свалочное место) ; выбрать иной позиции для орудий не представлялось возможности, так как без всяких приспособлений втащить орудия на кре­постную стену было невозможно (поставить орудия за стенами было нельзя по причине близости цели — Зим­него, расстреливать который можно было только прямой наводкой).

С наступлением темноты Кондаков и Павлов должны были выдвинуть орудия из-за куч мусора, где мы их на время оставили, опасаясь, что они будут замечены на­блюдателями с Зимнего, на заранее выбранные места у самого берега Невы. Небольшое количество снарядов к орудиям нашлось в арсенале, другая часть нами была затребована дополнительно с Выборгской стороны из склада огнеприпасов и своевременно выслана. Плохо было с артиллеристами. Крепостная рота, как я уже раньше указал, не могЛа считаться надежной. В послед­ние дни командный состав роты и часть солдат — жите­лей Петрограда — на службу не являлись. Но выбора не было. С болью в сердце поручили мы тов. Павлову наметить несколько наиболее надежных артиллеристов и командира для обслуживания орудий и выслать их незамедлительно для осмотра орудий и выбранного нами места. Скоро ко мне явились делегаты крепостной роты и ее командир (фамилию не помню), молодой прапор­щик. Они заявили мне, что уполномочены общим собра­нием роты довести до нашего сведения, что рота так же, как и в дни 3 и 5 июля, намерена остаться нейтральной и потому отказывается выделить артиллеристов к ору­диям и вообще выступать с оружием в руках на чьей бы то ни было стороне.

Положение создалось критическое, — других артилле­ристов не было. Немедленно направляемся в казармы крепостной роты. Там все в полном сборе: видимо, ждут ответа от своих делегатов. Объясняю собравшимся, что занятая ими позиция не выдерживает никакой критики, требую именем Петроградского Совета подчиниться моим распоряжениям и предупреждаю, что неисполнение их повлечет весьма нежелательные последствия. Заявление производит большое впечатление. Подтвержденные мною распоряжения о высылке потребного количества артилле­ристов для осмотра орудий и производства стрельбы из них по Зимнему после некоторого колебания выпол­няются, и группа артиллеристов во главе с командиром роты отправляется в «лагери» к орудиям. В это время получаю сообщение о приезде тов. Антонова с матросами с «Авроры». Антонов сообщает о своем намерении под­вести «Аврору» еще ближе к Николаевскому мосту, а может быть даже продвинуть ее за мост к самой кре­пости. Для связи крепости с «Авророй» будет выслан к Петропавловке паровой катер. Быстро намечаем детали дальнейшего плана действий. Решаем, что после того, как выясним готовность к бою всех частей, окруживших Зим­ний, и выдвинем орудия на приготовленные для них места, на мачте крепости будет вывешен красный сигнал (фонарь, дающий знать о готовности). После этого «Ав­рора» открывает огонь из орудий первоначально в воз­дух, в случае несдачи Временного правительства — начинает стрелять уже крепость боевыми снарядами. И только если и после этого Зимний проявит упорство, «Аврора» откроет действительный огонь из своих орудий. Составляем ультиматум Временному правительству о сдаче, даем ему срок на размышление — двадцать ми­нут с момента вручения ультиматума.

Ультиматум подписывается Антоновым и мною. Пе­редачу берет на себя охотник из самокатчиков. Время посылки определяем за полчаса До сигнала о полной боевой готовности крепости и частей, окружающих Зим­ний. Наконец Антонов уезжает. Катер для связи с «Ав­ророй» пришел своевременно. Стемнело. Непредвиден­ное и мелкое обстоятельство нарушило наш план: не ока­залось фонаря для сигнала. После долгих поисков таковой нашли, но водрузить его на мачту так, чтобы он был хорошо виден, представило большие трудности, — и Трегубович, который за это дело, взялся, страшно нервничал из-за неоднократных неудац.

Я отправился тем временем к орудиям. Октябрьская ночь вступала в свои права; фонари мерцали тусклым светом, и лучи их дрожали на темной зыби Невы; жизнь города шла обычным порядком; трамваи с резким зво­ном и шумом вереницей тянулись через Троицкий мост; мелькали автомобили и фигурки пешеходов; ничто не предвещало Октябрьского боя. Кучка артиллеристов жалась у стволов громадных ветел, оголенных от листьев осенним холодом. Орудия в нескольких шагах чернели неподвижной массой.

Мне показалось, что при нашем приближении раз­говор, сразу стих и артиллеристам как будто стало не по себе. Подходим ближе. Навстречу выходит прапорщик и докладывает, что стрелять из орудий нельзя, так как они в неисправности, — в компрессорах нет ни капли масла и при первом выстреле их может разорвать. Подо­зреваю подвох. Волна страшной злобы ударяет в голову, рука против воли тянется к нагану, но вб-время сдержи­ваюсь. Расспрашиваю. Фейерверкер и артиллеристы в один голос подтверждают то же самое. Я ничего не по­нимаю в орудиях и потому беспомощен уличить артилле­ристов во лжи; вспоминаю, что Павлов имел какое-то отношение к орудию, решаюсь поручить ему произвести еще раз обследование и в случае, если сообщение о не­годности орудий не подтвердится, расправиться с винов­никами по всей строгости. Эти свои соображения я и сообщил артиллеристам. Последние выслушали меня, повидимому, спокойно и даже с радостью приняли мое сообщение о назначении Павлова для обследования ору­дий. Прапорщик сказал мне на прощанье: «Вы, конечно, не верите мне, но даю вам слово, что я говорю чистую правду, — стрелять из орудий крайне опасно». Между тем со стороны Зимнего начали слышаться ружейные вы­стрелы — сначала редкие, потом всё чаще и чаще. По связи мне сообщили, что перестрелку ведут павловцы с засевшими во дворце юнкерами. Из Смольного мне не­сколько раз звонили и указывали на необходимость, не­медленно начинать.

Несмотря на то, что, не всё готово, отправляю с това­рищем ультиматум во дворец. Вдруг дверь дежурной комнаты широко распахивается настежь и в нее влетает Антонов, страшно встревоженный. Он набрасывается на меня с упреками за то, что я долго не начинаю. Кратко объясняю создавшееся положение, предлагаю пройти к орудиям, возле которых уже орудует Павлов. Темень на дворе еще больше сгустилась. Недавно прошедший дождь налил громадные лужи, по которым мы шлепали самым беспощадным образом. Со стороны дворца слы­шалась сильная ружейная перестрелка, изредка строчил пулемет. Стреляли наши с крепостных стен бесцельно в сторону набережной и Зимнего сада, откуда изредка вспыхивали ответные ружейные огоньки юнкеров. Анто­нов, имеющий довольно слабое зрение, то и дело попадал в лужу, грязь каскадами летела во все стороны. Антонов и я быстро облепились ею. За страшной темнотой мы сбились с дороги и некоторое время блуждали по зако­улкам крепости. Особенно ясно помню один из моментов этого печального путешествия. У одного из слабо мер­цающих фонарей у стены крепости Антонов вдруг оста­новился и пытливо поверх очков, почти в упор, взглянул на меня. В его глазах я прочел затаенную тревогу. Вот и орудия. Павлов и Кондаков подтверждают мне всё, сказанное артиллеристами. Даже при свете керосиновых ламп они заметили большую ржавчину на частях орудия и отсутствие масла в компрессорах: стрельба, несомненно, была сопряжена с громадным риском. Что же делать? Найдется ли товарищ, умеющий стрелять и жертвовать жизнью для революции? (Такие товарищи, как видно будет из дальнейшего, нашлись.)

Где-то вдалеке шлепают по грязи ноги бегущего че­ловека, ближе и ближе. Вот слышно, как он споткнулся и упал, раздается громкое ругательство и веселый воз­глас: «Товарищ Благонравов, где вы?». Радостью дышит этот голос. Дурманящая весть: «Зимний сдался, и наши там». Что-то большое ударяет мне в голову; кажется, почва уходит из-под ног; бессонные ночи тут тоже ска­зались. Антонов слегка поддерживает меня и крепко сжимает мне руку. Идем в гарнизонный клуб. Товарищ, посланный давеча с ультиматумом, уже возвратился и сообщил, что поручение им выполнено. Выстрелы, однако, не прекращаются, но я успокаиваю себя мыслью, что это отстреливаются отдельные юнкера. В дежурной комнате ко мне обратились двое матросов, предъявив­шие мне записку за подписью Лашевича о том, что они — артиллеристы и посылаются в мое распоряжение. «Теперь уж поздно, товарищи, — говорю им:—Вот если бы вы пришли часа на два пораньше, так очень бы при­годились».

Рассказываю историю с орудиями. Они говорят, что хотя и не специалисты по полевым орудиям (матросы на полигонах, — а товарищи были именно с полигона, — учатся, главным образом, обслуживать крепостные и мор­ские орудия), но тем не менее считают, что стрелять из трехдюймовых с некоторым риском было бы можно.

Решаю поехать лично во взятый дворец. Снаружи почти тихо, лишь изредка звучит одинокий выстрел и огненная вспышка режет темноту ночи. Выхожу за кре­постные ворота. На мостике отчаянно тарахтит чей-то автомобиль, ослепивший меня светом своих прожекто­ров. Подхожу ближе, узнаю товарищей Подвойского и Еремеева: они объезжали действующие части и заехали в крепость, чтобы узнать о положении. Сообщаю им весть о взя-Ш-и Зимнего. Решаемся ехать вместе к Зим­нему. Сажусь в машину; быстро летим через Троицкий мост, Марсово поле, по Миллионной улице к дворцу. По обеим сторонам на тротуарах разбросаны солдаты Пав­ловского полка, а ближе к мостику через Зимнюю ка­навку мы наезжаем на правильно раскинутую цепь. Нас окликают и задерживают. Объясняем, кто мы. Передаем весть о взятии Зимнего. Известие встречается с большим недоверием, голос из цепи авторитетно заявляет: «Какой там сдались, недавно оттуда нас здорово шпарили, опасно туда ехать». Но мы остаемся при своем мнении: решаем, что Зимний взят частями, действующими со сто­роны Невского, что цепь просто не осведомлена, а стрельба, о которой говорил товарищ, относилась к пе­риоду более раннему.

Катим дальше. Вслед нам несутся предостережения товарищей быть осторожнее.. Шофёр замедляет ход. Кру­гом тишина. Вот автомобиль почти подходит к арке Эрмитажа, и в этот же момент раздаются громкие «ура», рой пуль со свистом летит над автомобилем, а несколько пулеметов со стороны дворца начинают отчаянно стре­лять. Наш шофёр, будучи человеком смелым и увидя, что дело принимает опасный оборот, моментально оста­навливает машину и дает задний ход. Я и Подвойский опускаемся на дно машины, чтобы не быть слишком большой мишенью для пуль, а Еремеев, сидевший вместе с шофёром, выпрыгивает на мостовую и растягивается там по всем правилам воинского устава. Через мгновение мы пролетаем мостик через Зимнюю канавку, и уже ми­нует опасность, так кай за мостиком почва значительно понижается и пули не могут нас поражать.

 Благополучное окончание происшествия главным обра­зом объясняется тем, что юнкера слабо приспособились к. продольному обстрелу Миллионной улицы, сильно нервничали, а главное потому, что шофёр оказался чело­веком с громадным самообладанием. Павловцы, встре­воженные сильным огнем, тарахтением пулеметов, шумом машины и криками «ура», которые неслись со стороны дворца, подумали, что против них перешли в атаку, и открыли беглый и беспорядочный огонь в сторону дворца вдоль Миллионной, причем в некоторых группах их про­изошло замешательство и они начали отходить к Мар­сову полю. Наше положение было весьма незавидное: мы попали под обстрел своих. Пришлось остановить авто­мобиль и обратиться с речью к павловцам. Заминка была быстро ликвидирована. Как потом оказалось, сообщение о взятии Зимнего было ложно, был взят только штаб, помещающийся на Дворцовой площади против дворца. Нами было решено немедленно открыть интенсивный огонь из крепости (я мог обещать это сделать, так как помнил о присланных мне артиллеристах-моряках).

Тотчас по возвращении я сообщил морякам о поло­жении и о том, что от них требовалось. Одновременно распорядился открыть сосредоточенный пулеметный огонь вдоль набережной и по дворцу. Скоро треск вы­стрелов показал мне, что приказание с точностью вы­полнено. С орудиями тоже всё было готово. Невесело чувствовали себя обитатели Зимнего. Огни во дворце давно потушены, чтобы не привлекать наше внимание и не указывать цель. Изредка свистит шальная пуля над головой. Так проходит с полчаса.

Чудновский сообщает по телефону о взятии Зимнего. Наученный горьким опытом, отношусь к этому сообще­нию скептически, но всё же даю распоряжение прекра­тить стрельбу из боязни подстрелить своих. Навожу справки по телефону, получаю подтверждение, сообще­ния с взятии Зимнего. Радостная весть быстро распро­страняется по крепости. Антонов-Овсеенко присылает записку с просьбой приготовить камеры в Трубецком ба­стионе для арестованных министров Временного прави­тельства. Среди ночи, под усиленным конвоем револю­ционных рабочих и солдат во главе с Антоновым, всту­пает исторический кортеж пленных министров в стены Петропавловской крепости. В маленьком зале гарнизон­ного клуба при свете дымной керосиновой лампочки (эле­ктричество было испорчено) устраивает Антонов пере­кличку бывшим людям. Чинно сидят они по скамейкам, и темные блики дрожат на их бледных лицах, и такими ничтожными и жалкими они кажутся среди этой радост­ной окружающей их толпы рабочих и солдат. Почерне­лые от грязи и пороха, с блестящими глазами и веселой речью, бодро стоят представители восставшего народа с винтовками в руках. Какой разительный контраст! Неповторяемое зрелище! Антонов заканчивает все фор­мальности: пленников ведут по камерам. Глухо хлопает за ними тяжелая дверь Трубецкого бастиона. «Туда вам и дорога», — слышу я возглас одного из товарищей. «История, — подумал я, — скажет то же». Весело про­щаюсь с Антоновым и спешу в помещение, чтобы впер­вые после бессонных ночей отдохнуть несколько часов.

Дни 26—28 октября были для Петропавловской кре­пости не менее оживленными и напряженными, чем пре­дыдущие. Керенский, успевший своевременно улизнуть с сотней казаков из дворца, наступал теперь на Питер с красновскими казачьими- частями. Нужно было новое напряжение сил, чтобы организовать оборону подступов к Петрограду и сделать сам Питер пригодным для улич­ного боя. Крепость и теперь должна была быть осью внутренней обороны. В ней сосредоточивались наиболее крепкие части, в ней ожидалось прибытие с часа на час артиллерии из Выборга.

То и дело подходили подводы и грузовики со снаря­дами и патронами, подвозимыми со склада огнеприпасов, что на Выборгской стороне. Отдаленность этого склада и плохая дорога к нему заставили нас создать запасный склад снарядов в крепостных стенах. С подвозом снаря­дов, однако, не всё обстояло хорошо; потребовалось про­явление максимума энергии и решительности в отноше­нии администрации склада, чтобы заставить ее отка­заться от саботажа, организовать приличным образом отпуск и погрузку снарядов. В связи с этим мне и дру­гим товарищам пришлось неоднократно выезжать на склады и подолгу там дежурить. Одного из помощников начальника склада огнеприпасов пришлось арестовать и отправить для примера другим на высидку в крепость. Мера оказалась действительной: у администрации склада появилась большая энергия.

Между тем питерские контрреволюционеры отнюдь не считали свое дело конченным и не признавали себя окон­чательно разбитой стороной; а присутствие возле Питера красновских банд подливало новое масло в огонь разби­тых первым натиском Октябрьской революции мечтаний. Чиновники отказались работать, на улицах, в особен­ности на Невском и Литейном, велась отчаянная бело­гвардейская агитация, столбцы желтой прессы пестрели истерическими выкриками по адресу большевиков, и чуть не во всех газетах предсказывалось неминуемое падение Советской власти через несколько дней и даже часов. Словом, вся свора громко затявкала и готовилась к на­падению с тыла на нас. Мы ни на минуту не ослабляли охрану Петропавловской крепости, наоборот, даже уси­лили ее, вызвав из Смольного для постоянного дежурства два броневика, которые (обещанный нам перед взятием Зимнего броневик не был прислан) Военно-революцион­ный комитет через несколько часов нам прислал. Обоим суждено было принять, и не без успеха, участие в бою (броневику «Ярославу» — против Владимирского учи­лища, а «Гарфорду» — против юнкерского броневика «Ахтырка»). Временно мы разместили броневики у кре­постных ворот и установили на них дежурства шофёров и пулеметчиков с тем, чтобы они по первому требованию могли двинуться в бой.

Обращаем внимание на охрану министров. Тюрем­щики, которые охраняли министров Временного прави­тельства, служили в крепости еще при царе и довольно ревностно, из боязни репрессий с нашей стороны, а от­части по привычке, исполняли свои обязанности. Не то было со стороны офицеров, назначенных в бастион уже при Керенском. Янушевский (бывший председатель гар­низонного комитета) был как раз заведующим Трубец­ким бастионом, он с явным сочувствием относился к судьбе «несчастных узников», и я боялся, как бы он не помог министрам удрать из бастиона. Для предупреж­дения всяких неожиданностей назначаем заведующим тюрьмой тов. Павлова, а его помощником Кондакова. Эти товарищи с успехом справились с возложенной на них задачей. К этому времени в крепость приехал тов. Склянекий, которому §ыло поручено организовать до­ставку артиллерии и снарядов на фронт (против Крас­нова из Петрограф были направлены многие рабочие и солдатские части, которые и образовали подобные фронты), расположился у нас в дежурной комнате и на­чал орудовать вовсю. Стало еще тесней и шумней. В дни 26 и 27 мы чувствовали себя как в водовороте: прихо­дили отряды за вооружением, отправлялись части из кре­пости на фронт, прибывали новые (приехали и вы­боржцы), всех нужно было накормить, разместить и дать соответствующее распоряжение. Кроме того, шли совеща­ния в Военно-революционном комитете и митинги. G фрон­том связь была довольно слабая, и информация о воен­ных действиях была далеко не полная. По всем данным, казаки не продвинулись сколько-нибудь значительно вперед.

На ночь я решил удвоить бдительность: кругом кре­пости были расставлены сильные заставы и посланы довольно глубоко патрули. Особенное внимание было уделено охране Троицкого моста. Полевые караулы были выставлены на вышке Народного дома и на бывшем дворце великого князя Николая Николаевича. Со всеми соседними частями и Советом Петроградской стороны поддерживалась беспрерывная связь. Телефонная стан­ция стала работать значительно лучше, так как на нее Военно-революционным комитетом был назначен наш комиссар. Нас крайне беспокоил бывший дворец Кше­синской; его обитатели не угомонились, и хотя вид пуле­мета, как помнит читатель, удержал их однажды от вы­ступления, однако расчет на моральные эффекты был не всегда надежен. Мы имели сведения, что у ударников имеется большое количество винтовок и пулеметы и что они определенно ищут случая выступить.

В эту ночь у меня было какое-то недоброе предчув­ствие. Не ограничиваясь принятыми мерами, я лично проинструктировал караулы и обошел посты, дав распо­ряжение особенно зорко наблюдать за особняком Кше­синской и при малейшей подозрительной заворошке до­кладывать. Возвратясь в дежурную комнату, занялся чаепитием, просмотром сообщений (которыми обменива­лись между собой) от комиссаров соседних частей о состоянии их участка. Из Смольного получаются вести о последних событиях, — на фронте всё обстоит благо­получно. Приходит Павлов из Трубецкого бастиона и на­чинает рассказывать о поведении заключенных минист­ров. На самом интересном месте его рассказ был прерван приходом писаря самокатного батальона с двумя само­катчиками. Весьма решительно и развязно явившиеся подходят к столу, где мы расположились, и заявляют: «Самокатный батальон требует обеспечить личную без­опасность министров Временного правительства: у само­катчиков имеются сведения, что на министров сегодня или в ближайшие дни будет произведено покушение. Для защиты их самокатчики желают взять караул на себя». Павлов, будучи весьма горячим, вспылил и, вскочив, со сжатыми кулаками и ругательствами набросился на пи­саря. С большим трудом удалось несколько умерить его пыл. Разъясняю самокатчикам, что они чвведены в явное заблуждение, что никакой опасности министрам не гро­зит, но что всё-таки мы примем меры усиления патруля и вызовем дополнительный взвод солдат от команды Кольта, которая уже и несет караул в бастионе. Деле­гация, видимо, была недовольна такой постановкой во­проса, но ничего, кроме этого, добиться не смогла и, недо­вольная, ушла.

Для всех нас было совершенно ясно, что тут дело не­чисто и существует какая-то махинация. Я заподозрил, что самокатчики желали занять караул с целью освободить министров. Наряд кольтистов, за которыми было не­медленно послано, пришел и занял скоро все входы и выходы Трубецкого бастиона. Кольтистам было дано категорическое распоряжение никого не впускать и не выпускать из тюремного помещения, кроме Павлова, Всех лиц, нарушивших это постановление, задерживать и доставлять к нам, а в пытающихся бежать — стрелять. Как раз после этого эпизода в крепость заехал Карахаи, решившийся остаться у нас до утра, так как ехать по городу к Смольному было далеко небезопасно: юнкер­ские патрули шныряли по улицам и кое-кого даже аре­стовывали, бандиты тоже пошаливали. Из Военно-рево­люционного крмитета поступило сообщение, что на фронте в некоторых местах произошли стычки между нашими и казачьими частями с перевесом на нашей сто­роне. [2]

Часов около трех ночи в дежурную вошли наши патрульные, ведя за собою двух человек: одного военного в лохматой шапке, а другого, маленького, в штатском. Патрульный — красногвардеец — сообщил нам обстоя­тельства, при которых эти два типа были задержаны. Оказалось, что штатский приехал на автомобиле к дворцу Кшесинской, оставил автомобиль у ворот и отправился во дворец; пробыв там около часу, вышел обратно в со­провождении военного. Шофёр уже двинулся, когда был остановлен нашим патрулем. Обоих граждан сняли с ма­шины и доставили в крепость, причем по дороге штат­ский всё время пытался что-то выбросить из бокового кармана, но этот маневр ему не удался, так как был во­время замечен конвоирующими. Мы пристально разгля­дывали приведенных. Военный сильно волновался и ози­рался по сторонам, штатский был более спокоен, но блед­ность его лица говорила о напряженности и нервности его душевных переживаний. Вдруг Карахан, сидевший рядом со мной, засмеялся и протянул руку штатскому со словами:

«Ах, это вы, а вас я и не узнал; тут, вероятно, недо­разумение. Это тов. Брудерер, которого я хорошо знаю», — добавил он, обращаясь ко мне. Несмотря на это, казалось бы, авторитетное заявление и протесты и ироническую улыбку недоверия Карахана, я приказал тщательно обыскать задержанных. Из их карманов из­влекли большое количество разного рода бумаг, и на столе скоро образовалась небольшая кучка. Я стал про­сматривать всё вынутое; на некоторых бумагах видне­лись следы свежих надрывов, а другие были скомканы. Дело начинало разъясняться. Первая попавшаяся раз­вернутая мною бумажка была приказ полковника Пара- делова с призывом к выступлению сегодня утром против большевиков; далее шла дислокация частей, которые должны были принять участие в восстании. Я не мог скрыть охватившего меня возмущения. Карахан, узнав, в чем дело, сидел сильно смущенный. Пленные чувство­вали себя, по всем признакам, не особенно хорошо. Судя по документам, восстание должно было начаться с рас­светом и в нашем распоряжении было всего три-четыре часа.

За это время надо предупредить Военно-революци­онный комитет и принять общие меры по городу по лик­видации мятежа. Заказав машину для поездки в Смоль­ный, я тем временем учинил краткий допрос арестован­ных. Штатский назвался членом ВЦИК, правым эсером Брудерером и от дальнейших показаний отказался, мо­лодой— ударником из дворца Кшесинской; ударник дал мне кое-какие сведения и обещал рассказать всё, что он знает. Между тем машйна была уже готова, ни минуты времени терять было нельзя, и я решил захватить удар­ника с собой в Смольный. Все отобранные документы я положил в боковой карман своей шинели. В тот момент, когда я уже выходил, поступила неприятная новость: Юнкера напали на Михайловский манеж, — оттуда срочно просили помощи.

В Михайловском манеже стояли наши броневые ма­шины, и если бы, напавшим удалось захватить их, наше положение в предстоящем уличном бою было бы крайне незавидно. Высылаем против юнкеров броневик (броне­вик пришел уже после того, как юнкерам удалось увести две бронемашины), сам спешу в Смольный. Моя жена, всё время разделявшая со мной работу в крепости, вы-> ражает желание ехать вместе со мной. Впятером (двое патрульных, арестованный ударник, я и жена) садимся в машину и трогаемся. Ночь такая, что ничего невидно в нескольких шагах. К этому добавляется обычный пи­терский туман. Несколько раз нас останавливают па­трули; с тревогой всматриваемся им в лица и сжимаем револьверы: свои ли? Но пока идет всё благополучно.

Около Литейного моста машина капризничает и оста­навливается; несмотря на все старания шофёра, пустить ее не удается. Видимо; засорилась карбюрация. Прождав около пятнадцати минут, мы решились двинуться дальше пешком; тем более, что, оставаясь посреди улицы у ма­шины, мы могли привлечь внимание патрулей против­ника. Разделяемся на две группы: я с женой пошел по правому тротуару Шпалерной улицы, а арестованный с конвоирами двинулся посредине улицы, немного позади нас. Мгла попрежнему нещроницаема; проходим мимо какого-то дома, верх которого тонет во мраке, а подваль­ные окна, лишенные стекол, даже ночью зияют. На тро­туаре валялись обломки кирпича и разбитого стекла. Ни в одном окне неторел свет. Временами я ощупываю ру­коятку нагана под шинелью; осторожно продвигаемся вперед.

Неожиданно темноту прорезает яркий свет электри­ческого фонаря и раздается громкий оклик: «Кто идет!». В первое мгновение я ничего не вижу и жмурюсь. Луч света соскальзывает с моего лица и падает на жену; я различаю каски, формы ударников и сверкнувшие офи­церские погоны. Нас окружают со всех сторон. Одно хладнокровие может нас спасти. «Ваши документы, — между тем продолжает, повидимому, начальник отряда,— откуда и куда идете?» Жена делает попытку что-то ска­зать, но я предупреждаю ее. Вынимаю билет, удостове­рение ВЦИК первого созыва, членом которого я состоял (на билете не указывается партийная принадлежность). Офицер внимательно рассматривает удостоверение и еще раз наводит луч фонаря на меня. Обращает внимание на мою офицерскую шинель. Я стараюсь придать своему лицу самое беспечное и спокойное выражение и сообщаю, что иду с женой из гостей домой на Кавалергардскую улицу. Офицер верит и, слегка козырнув, пропускает нас. Беря жену под руку, я удаляюсь намеренно медленно, чтобы не возбудить подозрения. Как то пройдут това­рищи с арестованным? Почти в это мгновение конвоиры окликнули меня и спросили: верно ли мы идем? Я отве­тил, что верно. Одного упоминания о Смольном было бы достаточно, чтобы мы в него не попали, быть может, ни­когда. Однако и тут нас спасла случайность. Наши пере­говоры были услышаны юнкерской заставой, и я разо­брал брошенную кем-то фразу: «Как отойдут, в спину». Это относилось к нам. Меняю с женой место и толкаю ее ближе к домам.

Между тем товарищи, идущие по дороге, ничего не по­дозревая, уже прошли заставу, не будучи ею задержаны. Начальник заставы снова^ окликает нас и предлагает вернуться. Идти или нет? Решаюсь возвратиться, тороп­ливо прячу наган. Несколько мгновений начальник за­ставы молча стоит против нас, а затем с досадой в го­лосе говорит, обращаясь к кому-то в темноту: «Ну, вот, господа, я говорил же, что это ерунда. -Разве стали бы они возвращаться добровольно обратно? Простите за бес­покойство, — говорит он в нашу сторону, — пожалуйста, проходите». Думаю, запел бы ты, батенька, если бы ты знал, с кем говоришь и какие документы лежат вот тут в. кармане. Стало очень весело. На этот раз мы беспре­пятственно удалились. Отойдя на почтительное расстоя­ние, я окликнул товарищей-конвоиров и, подойдя к ним, рассказал им, из какой ловушки мы выбрались.

У ворот Смольного горит костер, языки пламени ре­жут ночной туман, бросая вокруг отсвет.

Здание Смольного приветливо горит огнями. Удар­ники и опасность остались позади во мраке. У входа де^ журили красногвардейцы, предъявляю им свой документ и вхожу в Смольный. В Военно-революционном комитете нахожу товарища Подвойского. Никогда я не видал его в такой ярости, как после моего сообщения о предстоя­щем восстании. Совместно с ним мы начали допрашивать ударника; он сообщил нам кое-какие детали к тому, что давеча мне сказал, но не дал ничего особенно ценного. Приступили к просмотру документов. Через несколько минут во все районные Советы, воинские части и заводы летит предупреждение о восстании с точным указаниехМ училищ и казачьих частей, которые должны выступить. Затем здесь же была написана листовка к населению Петрограда. Листовка была выпущена типографией и расклеена рано утром, еще до начала выступления. Со спокойной душой я уехал обратно на автомобиле и без всяких приключений добрался до крепости. Немедленно по приезде даю распоряжение кольтистам строиться и идти для разоружения Владимирского и Павловского училищ — по плану, главных очагов восстания. Сно­шусь по телефону с Советом Петроградской стороны и прошу его о высылке подкреплений для той же цели. Несмотря на быстроту наших действий, времени было уже много и владимирцы напали на нас раньше, чем мы их окружили. Прибежавший с Большого проспекта товарищ сообщил нам, что юнкера напали на музыкант­скую команду Владимирского училища, которая перед этим разоружила юнкеров, отобрали у нее обратно вин­товки и пулеметы и убили нескольких солдат, оказавших сопротивление. Медлить было нельзя. Бельмом на глазу были ударники дворца Кшесинской; мы решили их разо­ружить во что бы то ни стало. Между тем кольтисты и часть моряков уже начинали строиться с веселыми при­баутками, вытаскивая пулеметы.

На Соборной площади выборжцы привязывали трех­дюймовое орудие к грузовому автомобилю и наклады­вали в автомобиль снаряды. Дело с привязыванием ору­дия у них спорилось плохо: веревка была слишком ко­ротка. Чтобы не терять зря времени, отправляем против юнкеров броневик «Ярослав» с целью приковать их до прихода пехотных частей к училищу и не дать возмож­ности распространиться по улицам. В броневик, кроме пулеметчиков и шофёров, сел еще тов. Павлуновский (старый испытанный партийный работник), в это время приехавший в крепость. Павлуновский намеревался предъявить ультиматум юнкерам о сдаче и в случае от­каза открыть по ним огонь. Машина затарахтела л тро­нулась, сопровождаемая градом пожеланий успеха со стороны собравшихся. Между тем, я послал донесение в Смольный о событиях. Из Совета Петроградской сто­роны пришло известие, что наши ведут ружейную пере­стрелку с юнкерами. Кольтисты и моряки готовы и уже выступают с орудием. Как только принесли откуда-то крепкую проволоку, дело пошло лучше, с минуты на минуту орудие могло быть тоже двинуто. Я передал свои комендантские обязанности тов. Павлову, сел в легковую машину и вместе с несколькими товарищами отправился к училищу.

Орудие тронулось за нами; грузовик, буксировавший его, наполнен артиллеристами. Мы далеко оставили за собой грузовик и быстро неслись по улицам к училищу; в одном из переулков попали под обстрел, но благопо­лучно миновали опасное место. Сильная ружейная и пулеметная стрельба. уже отчетливо слышалась со всех сторон; мы слабо знали расположение на:ше и про­тивника.

Мимо быстрым ходом прошел броневик «Ярослав»; наша попытка его остановить не удалась. Судя по бы­строте, с которой он шел в обратную от училища сторону, по странному положению одного из пулеметов и сильно исковыренной пулями защитной окраске, видно было, что с ним случалось что-то неладное. Между тем стрельба всё усиливалась. Начинали летать пули. По улицам были разбросаны кучки вооруженных .людей. Эти люди, не со­блюдая элементарных правил военной предосторож­ности, во весь рост, не пользуясь прикрытием стен, бе­жали вперед. На улицах уже валялось несколько ране­ных и убитых, их подбирали красные сёстры. Автомобиль остановился в нише ворот, мы вышли из него.

Прежде всего задаемся целью выяснить, кто коман­дует наступающими. Оказывается, начальника нет. Мно­гие явились добровольно с винтовками на звук выстре* лов, другие проходили ,мимо и приняли участие в пере­стрелке, часть прибыла из района. Назначаю командиром какого-то старого йатроса с «Авроры» и рассыпаю цепь вдоль улицы, даю указание занять окна соседних домов. Наступления пока не вести, но и не давать юнкерам воз­можности ни на шаг продвинуться вперед. Попытки рас­пространиться и занять плацдарм перед училищем юн­кера, оказывается, уже делали, но неудачно. Натиск их был неуверен и крайне слаб. Сейчас они тоже пытались вылезти из-за угла, но сосредоточенным огнем цепи были отбиты.

На время наступает затишье, и лишь одинокие пульки изредка свистят над головой. Обходим всю прилегающую к училищу местность й убеждаемся в энтузиазме осаж­дающих и прочности кольца, в которое прпали юнкера. Орудия всё еще нет; брать же юнкеров, засевших за тол­стыми стенами училища и хорошо вооруженных, голыми руками было больше чем невыгодно. Медлить тоже было нельзя. Больше всего мы опасались помощи со стороны павловцев (Павловское училище находилось почти рядом с Владимирским), которые пока были пассивны, и ударников дворца Кшесинской. Решаем без орудия всё- таки попробовать наступать, но попытка кончается неуда­чей, так как юнкера развивают весьма сильный огонь. Приезжают ответственные товарищи из Совета Петро­градской стороны; образуется нечто вроде штаба. Теперь, кажется, тут всё крепко. Едем обратно в крепость.

По дороге, уже недалеко от Большого проспекта, встречаю медленно продвигающееся орудие. Оказы­вается, в пути приходилось несколько раз останавли­ваться из-за различных неисправностей. Я еще поторо­пил товарищей, сопровождавших орудие. Несколько дальше мне встретились отряды моряков и кольтистов, направлявшихся тоже к училищу. Во дворе крепости, окруженный большой толпой солдат, стоял броневик «Ярослав». Вблизи он казался еще более избитым пу­лями, чем давеча. В некоторых местах броня была по­гнута и в двух или трех даже пробита насквозь; на земле возле броневика виднелись следы крови. Ко мне, про­тискиваясь сквозь толпу, подошел тов. Павлуновский и сообщил, что пулеметчик, работавший на заднем пуле­мете, убит, причем пуля попала ему в глаз и вышла навылет. Подробности боя броневика с юнкерами, с его слов, примерно рисовались так.

Броневик быстро подошел к училищу и двинулся вдоль фасада. Много юнкеров толпилось на улице и смотрело в окна; подошедший броневик они приняли за свой и с большой радостью приветствовали криками и взмахами платков (белый броневик, по плану восста­ния, должен был прибыть действительно на подкрепле­ние к владимирцам). Павлуновский уже собирался предъявить юнкерам ультиматум, как вдруг часть из юн­керов заподозрила неладное и бросилась бежать, другие открыли беспорядочный огонь,„ В свою очередь, броне­вик не остался в долгу и почти в упор начал стрелять вдоль по Неве и по окнам училища. Начался невообра­зимый кавардак, и прошло достаточно времени, прежде чем юнкера опомнились и начали оказывать сопротивле­ние. Сопротивление было довольно стойкое. По словам Павлуновского и шофёров, огонь был настолько сосредо­точен, что броня разогрелась под действием града пуль, сыпавшихся на нее. Если добавить к этому непрочность брони (броневик был довольно стар) и то, что у юнкеров оказались бронебойные пули, то положение наших това­рищей было далеко не важное. Однако бой продолжался. Одной из бронебойных пуль была пробита броня, но, к счастью, пуля потеряла силу и лишь слегка ушибла шофёра. Другие пули попали в пулеметное отверстие, ранили в глаз навылет пулеметчика, который грузно опу­стился вниз на сидевших там, залив их кровью. Пулемет замолчал, а среди наших товарищей произошло времен­ное замешательство, так что броневик прекратил на не­сколько секунд огонь.

Юнкера закричали «ура» и бросились к броневику. Пришлось отойти. В этот момент мы как раз прибыли к училищу, повстречавшись с отходившим брвневиком. Мы кратко передали Павлуновскому, как обстоит дело.

Даго несколько указаний Павлову по охране крепости и наблюдению за дворцом Кшесинской, информирую Смольный и отправляюсь назад к Владимирскому учи­лищу. Павлуновский снова садится на броневик, где ме­сто убитого товарища занимает какой-то новый охотник-кольтист, и тоже едет вслед за нами. Положение за время нашего отсутствия не изменилось, попрежнему идет перестрелка. Броневику дается задание поддерживать цель и, курсируя вдоль фасада училища, вести огонь по окнам. Павлуновский занялся установкой уже прибыв­шего на место орудия, причем подвез его буквально в упор к углу училища со стороны переулка (сажен на десять). Юнкера заметили маневр, открыли сильный огонь по орудию и пытались даже сделать вылазку, но были легко отогнаны огнем броневика и нашей цепью. Часть пулеметных пуль с визгом ударялась о щит и дуло орудия, пролетая роем над головой Павлуновского и то­варищей, работавших с ним. Без всякого прикрытия Пав­луновский смело расхаживал вокруг орудия, не обращая никакого внимания на пули, и наводил орудие на ближай­шее окно, откуда особенно назойливо стреляли юнкера.

Наша цепь, вопреки правилам, осталась далеко по­зади орудия и должна была прекратить огонь из боязни лопасть в своих. Все напряженно следили за работой товарищей у орудия. На улице на время установилась тишина, прерываемая лишь трескотней выстрелов со стороны Владимирского училища. Вот, наконец, и всё готово. Посылаем в качестве парламентера тов. Трегу­бовича с предложением сдаться в течение пятнадцати минут, в противном случае грозим орудийным огнем. Юнкера упорствуют.. Начинаем обстрел. Артиллерист дергает за спуск, и первый выстрел рокочет. Снаряд попадает прямо в окно, выворачивает раму и рвется в комнате. За первым выстрелом следует второй, третий. На узкой улице пушечная пальба кажется оглушительной. Окна большого многоэтажного дома со страшным звоном валятся на камни мостовой, из некоторых окон показы­ваются бледные лица насмерть перепуганных обывате­лей,. валятся цветочные горшки. Через минуту всё скры­вается.

Между тем к артиллерийским выстрелам присоеди­няется ружейная и пулеметная трескотня. Угол училища уже сильно пострадал, юнкера из этой половины пере­брались в противоположную сторону и .во. , внутренние комнаты; стрельба с их стороны заметно сокращается. Даю распоряжение привезти из крепости второе орудие и поставить его с другого конца училища. Приезжает тов. Скороходов, председатель Совета Петроградской сто­роны. Павловское училище, как я уже говорил раньше, всё время державшееся пассивно, но ,и не соглашав­шееся сдать оружие нашим цепям, окружавшим его, оче­видно испугавшееся орудийного огня, капитулирует. Но­вость о сдаче Павловского училища быстро облетает ряды осаждающих и дает приток новой энергии. Местами звучит громкое «ура». Второе орудие быстро прибывает и устанавливается на указанном месте.

В это время приезжает самокатчик и привозит мне сообщение Павлова о том, что ударники дворца Кше- синской собираются идти на помощь юнкерам и ударить нам в тыл. Мчусь в крепость. Громадные толпы стоят у воррт особняка Кшесинской. Выхожу из машины и сме­шиваюсь с толпой. Среди собравшихся вижу несколько знакомых лиц, товарищей из крепости; но основная масса — ударники и штатские в котелках и с тростями. Обсуждаются текущие события. Гром пушечной стрельбы встряхнул всех. Вслушиваюсь в разговоры. Ударники настроены против большевиков, некоторые открыто при­зывают взять оружие и «расправиться с большевиками и прекратить безобразие».

Им в тон радостно умиляются и шипят котелки. Спешу выбраться из толпы в крепость. Совместно с Жендзяном и Павловым решаем немедленно во что бы то ни стало разоружить ударников. Павлов вместе с Тре­губовичем уже, однако, успешно выполнили роль парла­ментеров, идут во дворец с требованием о немедленной выдаче всего имеющегося у ударников оружия. Одновре­менно с этим по стене крепости в сторону дворца рассы­паем цепь, а к мосту высылаем усиленный наряд крль- тистов для разгона толпы. Увидя предпринимаемые нами шаги, толпа почти без всякого сопротивления, если не считать отдельных выкриков, быстро расходится. Джентль­мены в штатском удирают в первую голову. Между тем посланные возвращаются из дворца и сообщают нам, что ударники отказываются сдать оружие, так как, по их словам, у них такового нет. Видно, что хотят нас пере­хитрить и отделаться.

Посылаем вторично, на этот раз с требованием до­пустить к тщательному осмотру дворца, в случае отказа угрожаем обстрелом. Угроза действует. Выбираем чело­век 25 кольтистов и во главе с Павловым отправляемся для осмотра дворца. В подвалах обнаруживаем большое количество гранат, винтовок и патронов, а на чердаке пулемет. Командир ударников с наивным видом заявляет нам, что он совсем не знал о существовании найденного ору­жия. Всё найденное отбираем и отправляем в арсенал крепости. Ударники сразу притихают. Объявляем им, чтобы, во избежание всяких недоразумений, они не пока­зывались на улице до полной ликвидации мятежа. Над­зор за выполнением этого распоряжения возлагаем на нашу заставу. Между тем Владимирское училище сдается. Орудийный огонь, сдача павловцев и потери, ко­торые юнкера понесли, не могли не сказаться. За не­сколько минут до сдачи начальник Владимирского учи­лища и его помощник, сняв офицерские погоны, пытаются пройти через нашу цепь, но их задерживают и достав­ляют в крепость, где им немедленно отводится соответ­ствующее помещение в Трубецком -бастионе. Перелом в нашу сторону наступил везде. Со всех концов посту­пают сведения о ликвидации мятежа и разоружении не­надежных юнкерских и казачьих частей. Толпы пленных юнкеров двигаются по Каменноостровскому; на грузови­ках везут трофеи: оружие и продовольствие, взятые в училищах; всюду слышится радостный смех и веселые прибаутки. Вся эта масса направляется к крепости, исче­зает в ее воротах и через минуту заливает крепостной двор. Такой несокрушимой мощью и верой в успех веет от этих пестрых народных рядов, среди которых теряются понурые кучки пленных юнкеров! Революция без труда смела их со своего пути. Хорошо чувствовали себя в эти светлые Октябрьские дни все честные граждане Петрограда. Призрак дождливого, неприветливого и старого октября навсегда исчез для них. Начиналась новая жизнь, и стальные мощные ряды вступили в нее с такой же уве­ренностью, как в гранитные арки ворот Петропавлов­ской крепости.

Г. Благонравов, комиссар Петропавловской крепости

Из сборника «Октябрьское вооружённое восстание в Петрограде. Воспоминания активных участников революции», Лениздат, 1956



[1] Работников Петропавловской крепости. (Примеч. ред.)

[2] После выяснилось, что самокатчики в целом никакой делегации не посылали, а инсценировку посылки делегации от баталь­она проделала незначительная кучка меньшевистских и эсеровских элементов, надеясь взять охрану в свои руки и, пользуясь заворош- кой (это было в ночь восстания юнкеров), освободить министров. (Примеч. автора.)

Читайте также: