ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Мишень — затылок Ильича
Мишень — затылок Ильича
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 25-10-2014 17:10 |
  • Просмотров: 1614

Заговор с целью убийства Ленина созрел сразу после Октябрьского переворота. Когда по призыву большевиков сол­даты начали брататься с немцами, а пытавшихся их остановить офицеров поднимали на штыки, нашлись люди, которые сразу поняли, откуда дует ветер и кто виноват в этом неслыханном позоре. Да и петроградские газеты, которые все чаще доходили до окопов, не оставляли никаких сомнений. Ленин — вот кто во всем виноват! Ясно, что он германский шпион, что револю­ция сделана на немецкие деньги, что великую Россию он хочет сделать германской провинцией, что большевистские вожди — это русские евреи немецкого происхождения, находящиеся на содержании у Германии.

Начитавшись всего этого и насмотревшись на творившиеся на фронте безобразия, многие офицеры оставили позиции и двинулись на Петроград. То, что они там увидели, укрепило их решимость убить Ленина. Они были убеждены, что, лишившись своего главаря, большевики долго не продержатся и выкурить их из Смольного будет проще простого.

Шестеро фронтовиков нашли друг друга без особого труда, тем более что воевали на одном участке и хорошо знали друг друга. Выяснив, что их цели совпадают; они решили создать террористи­ческую организацию, назвав ее «Охотничья бригада». Для начала нашли конспиративную квартиру, куда свезли оружие, боеприпасы, бомбы и снаряды. Потом, вспомнив прочитанные в гимназические годы детективы, придумали себе клички. Так появились: Старый Эсер, Капитан, Технолог, Моряк, Макс и Сема. На самом деле это были подпоручик Ушаков, капитан Зинкевич, военный врач Не­красов, вольноопределяющийся Мартьянов, еще один Некрасов и женщина по фамилии Салова. Несколько позже они привлекли в свои ряды сбежавшего из окопов солдата Спиридонова, что было очень большой, можно сказать, роковой ошибкой.

(Так случилось, что чудом уцелевший после всей этой ката­васии подпоручик Ушаков написал нечто вроде воспоминаний, правда, под псевдонимом Г. Решетов. Мне удалось ознакомиться с этой рукописью, поэтому, рассказывая о событиях той январ­ской ночи, я буду не только ссылаться на документы, но и время от времени цитировать Григория Решетова.)

Теперь дело было за малым: выследить Ленина и либо бро­сить в него бомбу, либо расстрелять. Но выследить Ильича было не так-то просто, он то не выходил из Смольного, то совершенно неожиданно выступал на каком-нибудь митинге. В Смольный не проникнуть — это ясно, а вот подкараулить на митинге вполне возможное дело. Теперь вся надежда была на Технолога, который работал в канцелярии Смольного.

Шли дни, а от Технолога ни единой весточки... У «партизан», как они себя называли, все чаще сдавали нервы, они все чаще ссорились и без всякой меры глушили коньяк. Бог знает, чем бы все это кончилось, если бы однажды вечером в квартиру не ворвался Технолог.

—  Сегодня! — с порога крикнул он. — В восемь вечера. Михайловский манеж.

—  Что там, митинг? — уточнил Капитан.

—  Митинг. Провожают на фронт отряд Красной Армии.

—  Он выступает? Это точно?

—  Точно. Сам слышал. Отряд сформирован из рабочих Вы­боргского района: на радостях, что их будет провожать Ленин, они кричали об этом в коридорах Смольного.

А вот как было на самом деле. Николай Подвойский, который в то время был народным комиссаром по военным делам, рас­сказывает о событиях того рокового вечера несколько иначе:

«1 января 1918 года, под вечер, я вхожу в маленькую рабо­чую комнату Владимира Ильича. Он прерывает беседу с незна­комым мне, по-европейски одетым высоким тридцатилетним человеком. Указывая на меня, Владимир Ильич говорит своему собеседнику:

—  Это товарищ Подвойский, наш военный специалист.

Потом, обернувшись ко мне, добавляет:

—  Это Фриц Платтен, товарищ, который вывез нас из Швей­царии.

Завязалась беседа. Я сказал, что сегодня мы отправляем первый сформированный батальон Красной Армии для обороны наших границ от возможного нападения Германии и обратился к Владимиру Ильичу с просьбой, чтобы Ильич непременно сам проводил на фронт первый батальон Красной Армии. Владимир Ильич согласился и пригласил с собой также тов. Платтена».

Кто это нашептал Ленину, ангел-хранитель или сам Господь Бог, но если бы он не пригласил Платтена в Михайловский ма­неж, этот день был бы последним в жизни вождя революции.

Ленин и Платтен

Владимир Ленин и Фриц Платтен

А теперь обратимся к записям Ушакова:

«Поздним вечером мы подъехали к зданию манежа. Наро­ду — тьма-тьмущая! Толпа гудит, шумит, скандалит и чего-то ждет.

—  Все ясно, они ждут Ленина, — удовлетворенно просипел неожиданно простудившийся Капитан. — Нам надо смешаться с толпой и тоже ждать. Убьем, когда он будет уезжать с митинга. Стараться из револьвера, чтобы не побить народ. Не выйдет — можно и бомбу. Если что не так, живым в руки не даваться! — жестко закончил он.

А вот и автомобиль. Он свернул с какой-то улицы, нырнул в ухабе и двумя огненными пальцами указал на вход.

—  Едет!

Толпа шарахнулась, сомкнулась и сдавила. Тем временем трое вышли из автомобиля. Я рванулся за ними и кое-как про­бился внутрь. На трибуне, среди каких-то незнакомых людей, стоит человек.

—  Он!

Разве мог я не узнать его сразу?! Плотный. Городское пальто. Руки в карманах. Шапка. Он стоит величественно и просто. Он улы­бается и терпеливо ждет. А люди в шеренгах кричат и кричат, и не хотят остановиться, и тянут “ура”, и дух величайшего одушевления стоит и над толпой, и над человеком, которого я должен убить.

Когда он кончил выступать и спустился с трибуны, толпа рванула к выходу. Вместе с ней на улице оказался и я.

“Стрелять! Пора стрелять! — думал я. — Но из револьвера можно промахнуться, а кидать бомбу неудобно — напрасно по­бьем много людей. Мы сделаем иначе: остановим его на мосту и прямо там убьем. Я это сделаю сам. Но надо посоветоваться с Капитаном: за операцию отвечает он”».

Решающие минуты Ушаков описал поразительно эмоцио­нально и, главное, не пытаясь оправдаться:

«Туман. Ночь. Минуты — вечность. Но что лето там огнен­ное через площадь? Это тот автомобиль. Он свернул к мосту. Сюда! Кто-то бежит за ним. Автомобиль у моста. На мосту! Сейчас. Бомбой, только бомбой! Почти касаясь крыла, кидаюсь вперед. Я его вижу, он в автомобиле! Он смотрит, в темноте я вижу его глаза. Бомбу!

Но почему автомобиль уходит, а бомба в руках? Что случи­лось? Я боюсь? Я струсил? Нет, я ничего не боюсь, но бомбу бросить не могу. Словно кто-то связал по рукам и ногам. Я не могу разжать руки, не могу выйти из оцепенения.

Все кончено! Я сорвал операцию, я подвел товарищей, мне нет прощения. Но что это, что за выстрелы звучат у моста? Ура, это Капитан!

Капитан бьет наверняка. Капитан не отпустит. Я слышу, как пуля ударила в кузов. Одна. Еще одна. Я тоже выхватываю наган и, стреляя, бегу за автомобилем. Я не верю своим гла­зам — автомобиль остановился. Теперь ничего не стоит догнать и бросить бомбу! Но нет, шофер не остановился. Это просто сообразительный шофер свернул машину в переулок».

Л в это время в машине творилось нечто невообразимое.

—  Стреляют! — слабо вскрикнула сидевшая рядом с шофе­ром сестра Ленина.

—  Надеюсь, не в нас? — проронил еще не отошедший от митинга Ильич.

—  То-то и оно, что в нас, — процедил сквозь зубы Тарас Гороховик и до отказа утопил педаль газа.

Машина взревела, но быстрее не поехала.

—  A-а, мать твою так! — заорал Тарас. — Я же говорил, что резина совсем лысая, когда-нибудь да подведет! А уж в гололед...

В этот момент машина вскарабкалась на мост. Тарас глянул в зеркало заднего вида и обомлел: какой-то человек бежит почти вровень с ними и на ходу ведет огонь.

—  Держитесь крепче! — крикнул Тарас и вильнул вправо.

Дзынь! Пуля пробила заднее стекло, пролетела навылет и

разбила переднее. Осколки брызнули в лицо, кровь залила гла­за, крыло чиркнуло по ограждению моста, но Тарас выровнял машину.

—Что вы делаете?! — взвизгнула Мария Ильинична.—Мы же свалимся в Фонтанку!

—Зато останемся живы! Не боись, Марь Ильтплпна. Бог не выдаст, свинья не съест, — неожиданно повеселел Тарас.

—  А ведь и правда стреляют, — подал голос Ленин. — И те­перь я уверен, что в нас.

Вдруг в моторе что-то чихнуло, крякнуло, машина дернулась и остановилась. Тарас снова глянул в зеркало и не поверил своим глазам: человек с наганом уже у заднего бампера. Вот он под­нимает руку. Вот он прицеливается. Вот он...

Оглушительно грохнул выстрел! Зазвенели стекла. Закричала Мария Ильинична. Брызнула кровь — и от безысходного горя завопил Гороховик.

И тут произошло чудо: одновременно с выстрелом голову Ильича прикрыла чья-то рука и резко отвела ее в сторону.

—  Что вы делаете? — откуда-то снизу раздался голос Лени­на. — Сидеть у вас под мышкой я долго не смогу.

—  Жив! — облегченно вздохнул Тарас и ударил по газам.

А Платтен, как будто ничего особенного не произошло, не

спеша достал накрахмаленный платок, обмотал им раненую руку и, путая немецкие и русские слова, разъяснил Ленину, что пристанище под мышкой временное, что предоставить его вынудила мировая буржуазия, которая так и норовит устроить большевикам какую-нибудь пакость.

—  И он еще шутит, — вытирая слезы, помогала ему оста­новить кровь Мария Ильинична. — А ты, Володя, так ничего и не понял?

—  Еще как понял! — рассердился Ильич. — Что ж тут удивительного, если во время революции начинают стрелять? Недовольных-то тьма-тьмущая. Все это в порядке вещей... А вы не очень пострадали? — обернулся он к Платтену. — Рука? Правая? Как же вы теперь, ведь левая-то у вас давно... Пардон, пардон, — смутился он, заметив недовольную гри­масу Платтена. — Я бы пожал вашу руку, дорогой товарищ Платтен, но сперва ее надо показать врачу. И если бы я не был воинствующим атеистом, то непременно бы сказал, что это рука Бога — ведь я был на волосок от смерти. Раз Он вас послал в эту машину, значит, я еще нужен, значит, мы должны завершить великое дело преобразования не только России, но и всего мира.

Когда приехали в Смольный и начали осматривать машину, оказалось, что кузов продырявлен в нескольких местах, пули шли навылет и просто чудо, что пострадал лишь один Платтен.

Весть о покушении на Ленина мгновенно облетела город. Оставлять этот теракт без последствий никто не собирался. Но кто этим сложным делом займется? Только что созданная ВЧК? Но, во-первых, у Дзержинского еще нет толковых сотрудников, и, во-вторых, чекисты с утра до вечера и с вечера до утра гоня­ются за саботажниками, бандитами, спекулянтами и всякого рода контрреволюционерами. И тогда решили, что расследованием теракта займутся комиссары из 75-го кабинета Смольного.

История этого кабинета и размещавшегося в нем Комитета по борьбе с погромами настолько любопытна и настолько мало известна, что рассказать о ней следует особо. Дело в том, что сразу же после Октябрьского переворота, почувствовав силу и следуя большевистскому призыву «Грабь награбленное!», солдаты, рабочие и красногвардейцы ринулись громить не про­довольственные склады, мануфактурные лавки и ювелирные магазины — на это им было наплевать, а винные подвалы. Пьяные погромы приобрели такие гигантские размеры, что в дело вынужден был вмешаться Ленин. Он быстренько набросал гневную статейку, и ее тут же напечатали, выделив жирным шрифтом ключевые слова: «Буржуазия идет на злейшие престу­пления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы, спаивая их для целей погромов».

—  Эго мы-то отбросы общества?! — возмутились петроград­цы. — Как Зимний штурмовать, так мы сознательные револю­ционеры, а как отобрать у буржуев то, что принадлежит народу, так мы опустившиеся элементы?!

Это что же получается, рабочему человеку уже и выпить нельзя? Нельзя по-христиански помянуть павших за правое дело товарищей?

—  За что боролись? — ревела собравшаяся у Зимнего двор­ца толпа. — Бей их! Громи! В подвалах полно вина, коньяка и водки.

В окна полетели камни. Хлестнули выстрелы. Затрещали выбитые двери.

Пришлось вызывать матросов и того самого Антонова-Ов­сеенко, который накануне руководил штурмом Зимнего дворца и арестовывал Временное правительство. В тот же день он до­кладывал в Смольном:

—  Мы пробовали замуровывать входы — не помогло. Обе­зумевшая толпа выламывала окна, высаживала двери и грабила царские запасы. Тогда мы вызваш! пожарных, потребовав, чтобы они залили погреба водой. Те дико возмутились, не по-божески, мол, губить такое добро, и напились до положения риз.

И тоща Ленин предложил создать специальную комиссию по борьбе с винными погромами во главе с управляющим делами Совнаркома Владимиром Бонч-Бруевичем. Все проголосовали за, постановив, что для придания должного веса комиссию следует назвать Комитетом по борьбе с погромами и наделить чрезвычайными полномочиями. Местом его дислокации будет 75-й кабинет Смольного.

Буквально через день Бонч-Бруевич развернул такую активную деятельность, что погромщики прижали хвосты. Революционные «тройки» отлавливали зачинщиков, тут же их судили и бросали в печально известные Кресты. В Петрограде ввели осадное положение, а в газетах напечатали грозное объ­явление: «Попытки разгромов винных погребов, складов, лавок, магазинов, частных квартир и проч. и т.п. будут прекращаемы пулеметным огнем без всякого предупреждения».

Так что сила у комиссаров из 75-го кабинета была немалая и возможности практически неограниченные. Созвав своих подчиненных, Бонч-Бруевич приказал прочесать весь город и раскрытие преступления, связанного с покушением на Ленина, считать не только делом чести, но и партийным долгом. Город действительно прочесали, причем под мелкую гребенку, и вы­чесали немало всякой дряни, но выйти на след террористов так и не смогли.

Помог, как это часто бывает, случай. И какой случай! Дело в том, что террористы вынесли Владимиру Дмитриевичу смертный приговор и убить его должен был тот самый солдат Спиридонов, которого привлекли в свои ряды «партизаны» из «Охотничьей бригады». А Спиридонов, наслушавшись речей Бонч-Бруевича, вместо того, чтобы разрядить в него револьвер, пришел в 75-й кабинет и, как на духу, рассказал про «Охотничью бригаду» и указал адрес конспиративной квартиры.

О том, что было дальше, рассказал в своих воспоминаниях сам Бонч-Бруевич:

«В тот же вечер мы произвели аресты на квартире в Пере- купском переулке: устроили там засаду, и туда, как горох, посы­пались люди, которых тут же доставляли в Смольный и чинили немедленный допрос. Через два дня мы добрались до фигур, стоявших ближе к центру заговора, и, наконец, арестовали трех офицеров, которые были непосредственными участниками по­кушения на Владимира Ильича.

По логике вещей, все главные виновники покушения, ко­нечно, должны были быть немедленно расстреляны. Но в ре­волюционное время действительность и логика вещей делают огромные, совершенно неожиданные, казалось бы, ничем не предусмотренные зигзаги.

Когда следствие уже было закончено, вдруг пришла депеша из Пскова, что немцы двинулись в наступление. Псков был взят, немцы стали распространяться дальше, приближаясь к Петрограду. Все наши дела отпали в сторону. Мы принялись за мобилизаций вооруженного пролетариата для отпора немцам.

Как только было опубликовано воззвание “Социалистиче­ское отечество в опасности”, из арестных комнат Смольного пришли письма покушавшихся на жизнь Владимира Ильича и просивших отправить их на фронт для авангардных боев с на­седавшим противником.

Я доложил об этих письмах Владимиру Ильичу, и он в мгно­венье ока сделал резолюцию: “Дело прекратить. Освободить. Послать на фронт”».

И что же дальше? Неужели несостоявшихся убийц Ленина комиссары отпустили на волю? Ведь их намерения не вызывали сомнений, и не убили они вождя лишь потому, что в машине оказался Платтен, который отвел в сторону голову Ильича и пулю принял на себя. Трудно в это поверить, но террористов от­пустили: таким необъяснимым был «революционный зигзаг».

Сдержали ли слово чести господа офицеры, стали ли они, хотя бы из чувства благодарности за сохраненные жизни, борца­ми за рабочее дело и горячими сторонниками советской власти? Увы, но честь у них переродилась в выгоду, а благодарность в мстительность.

Капитан Зинкевич удрал в Сибирь и вступил в армию Колча­ка, где прославился неуемной жестокостью к попавшим в плен красноармейцам.

Военврач Некрасов переметнулся к Деникину, дошел с белой армией чуть ли не до Москвы, а потом где-то затерялся. Вольноопределяющийся Мартьянов ни винтовки, ни револьвера в руки не брал—его оружием стало перо. Эмигрировав, он стал одним из самых злобных и последовательных врагов советской власти.

А вот подпоручик Ушаков хоть и не стал большевиком, но от белых пострадал: колчаковцы бросили его в тюрьму и едва не расстреляли как коммуниста. Сбежав из тюрьмы, Ушаков, назло бывшим коллегам-офицерам, вступил в Красную Армию и воевал в ней до самого конца Гражданской войны. Впечатлений было так много, что он начал писать. Когда ему предложили написать воспоминания о покушении на Ленина, Ушаков это сделал. Печатать их, конечно, не стали, но рукопись сохранилась, и только благодаря этому появилась возможность рассказать правду о первом покушении на Ленина, когда мишенью был затылок Ильича.

А что же главный герой этой истории — Фриц Платтен? Какова его судьба? Какова судьба человека, которому больше­вики обязаны всем: и своим появлением в России, ведь это он привез их в якобы опломбированном вагоне, и спасением своего вождя. Ответ на этот вопрос есть. Он настолько отвратительный, дурно пахнущий, печальный и трагичный, что поверить в него не просто трудно, а невозможно. Но все, что я расскажу, правда, беспощадная и неприукрашенная правда.

Шпион одного из иностранных государств

Итак, передо мной дело № 3156, извлеченное из недр Цен­трального архива ВЧК-НКВД-КГБ, а ныне ФСБ. Заведено оно 10 марта 1938 года, и хранить его надлежало вечно. Вот и храни­ли, да так тщательно, что о судьбе Платтена никто ничего не знал. Как и все подобного рода дела, оно открывается справкой на арест, подписанной двумя сотрудниками НКВД и утвержденной заместителем наркома внутренних дел Леонидом Заковским.

Подлинная фамилия этого человека Штубис. Чекистом этот латышский парень стал еще в 1917-м и, пока дорос до столь высокой должности, дров наломал немало. А уж крови пролил! Такое усердие не осталось незамеченным: вся грудь Штубис а была в орденах. Не исключено, что Генрих Штубис дожил бы до седин и крови пролил бы не реки, а моря, но вмешались высшие силы. Дело Платтена было для него последним: через полтора месяца его арестовали и вскоре расстреляли.

Никакой связи с делом Платтена это не имеет, просто слиш­ком старательный Штубис попал под одну из показательных чисток, которые Сталин время от времени проводил в силовых структурах. Кто заполнял освободившиеся вакансии? Полугра­мотные выскочки. В НКВД шли никчемные инженеры, дрянные фрезеровщики, спившиеся кавалеристы и прочие любители покуражиться над беззащитными людьми. Именно к таким инквизиторам и заплечных дел мастерам попал Фриц Платтен. Об уровне их профессионализма не просто говорит, а вопиет та самая справка на арест, подписанная старшим лейтенантом Селивановским и майором Столяровым:

«Платен Фриц Петрович, 1883 года рождения, беспартийный, уроженец г. Берлина, немец, преподаватель педагогического института иноязыков, проживает по ул. Горького, 81, кв. 13. По данным 5-го отдела УНКВД МО Платен Фриц Петрович подозревается в шпионаже в пользу одного из иностранных государств.

Платен в 1923 году прибыл в СССР из Германии как по­литэмигрант. В Москве имеет большой круг знакомых среди иноподданных. Поддерживает письменную связь с лицами, про­живающими за границей. Жена Платена в 1937 году арестована органами НКВД и осуждена за шпионаж.

На основании вышеизложенного Платен Ф.П. подлежит аресту».

Чудовищнейший документ! Мало того что переврали фа­милию, написав ее через одно «т», место рождения, перепутав Берн с Берлином, а также национальность и подданство, чекисты даже не знали, что в СССР он прибыл из Швейцарии. А чего стоит фразочка «подозревается в шпионаже в пользу одного из иностранных государств»! Какого именно? И где доказа­тельства? Впрочем, тогда рассуждали просто: был бы человек, а статья найдется. Найдутся и доказательства. А не найдутся, подследственный придумает сам и такого на себя наговорит, что и не снилось.

Зная прошлое Платтена, зная его жизненный опыт, характер и непростую судьбу, я был просто поражен его безволием: на первом же допросе, когда следователь Шейн потребовал у него признания в шпионаже в пользу неведомо какой страны, Платтен с ходу заявил:

—  Да, признаю. Я действительно являлся агентом польской разведки.

—  Кто и когда вовлек вас в шпионскую деятельность?

—А черт его знает, кто! Какой-то чиновник из польской жан­дармерии. Он не представился. А было это в феврале 1932 года. Я тогда возвращался из Швейцарии, куда ездил по спецзаданию Коминтерна.

—  И как этот поляк вас вербовал?

—Да не вербовал он вовсе. Просто он напомнил, что десять лет назад у меня были неприятности с польской полицией, что все это время меня искали и теперь могут предать суду. Я не мог этого допустить, так как меня ждали в Москве с отчетом о выполнении спецзадания, поэтому я сделал вид, что очень ис­пугался и готов на любой компромисс. А компромиссом было предложение давать сведения о развитии сельского хозяйства в СССР. Я согласился. Мы тут же обговорили пароли, явки и спо­собы связи, после чего меня отпустили. Я дал им свой москов­ский адрес, и мы договорились, что в ближайшее время ко мне явится агент польской разведки, который назовется Станиславом и произнесет пароль «Гельвеция».

—  Он явился?

—  Явился, и тут же потребовал сведений. Я их ему дал. Но все, что он получил, я взял из газет.

—  Как это, из газет? — не понял Шейн.

—  Да очень просто. В газетах, особенно провинциальных, много пишут об успехах коллективизации, о колхозном и сов­хозном строительстве, о видах на урожай и, конечно же, о ста­хановцах, ударниках и других передовиках. Так что я надул его, как мальчишку!—хохотнул Платтен.—Потом он куда-то исчез, и никто из поляков больше меня не беспокоил.

—Ладно,—прихлопнул тощенькую папку следователь,—пока что пусть будет по-вашему. Но не думайте, что лапшу, которую вы пытаетесь вешать мне на уши, нельзя перепроверить. Перепрове­рим! И если окажется, что вы пытались увести следствие в сторону, пеняйте на себя. А теперь поговорим по-серьезному,—обмакнул он перо в видавшую виды чернильницу.—Назовите лиц, с которыми вы имеете тесную связь и которые в настоящее время арестованы органами НКВД, — резко изменил тему Шейн.

—   Лиц? Арестованных? При чем здесь лица? — смешался Платтен.

—   Вопросы здесь задаю я! — повысил голос Шейн. — Не забывайте, где вы находитесь, и отвечайте на поставленные следствием вопросы. И еще! —резко наклонился он над столом и впился в глаза Платтена. — Изворачиваться, вертеть вола и крутить хвостом не советую, следствие этого терпеть не будет. Я ведь могу прибегнуть и к другим мерам воздействия. Не вы­нуждайте меня к этому, подследственный, ох не вынуждайте! Вы меня поняли?

—Понял. Я все понял,—схватился за неожиданно разболев­шуюся руку Платтен. — Я назову. Я всех назову. Прежде всего, это жена—Платтен-Циммерман Берта Георгиевна. Она аресто­вана в июне 1937 года. Затем литовский инженер Камбер. Потом служащий советского посольства в Берлине Абрам Мендельсон. Еще сотрудник секретного отдела Коминтерна швейцарец Ян. Все они арестованы в начале этого года.

—   Назовите страны, в которых вы проживали.

—   Кроме Швейцарии это Италия, Австрия, Финляндия, Румыния, Латвия, Литва и Германия.

—   Сколько раз вы арестовывались, судились и отбывали наказание?

Сухой язык протокола улыбок не фиксирует, но наверняка, отвечая на этот вопрос, Платтен победоносно усмехнулся и снисходительно посмотрел на безусого лейтенантика.

—  Это было неоднократно. Три раза в Швейцарии, — начал загибать он пальцы,—затем в Литве, Латвии, Румынии, Финлян­дии и Германии. Из одних тюрем я бежал, из других отпускали под залог, бывало и так, что обменивали — так случилось в Финляндии, где меня обменяли на белофинских офицеров.

А потом пошел так называемый конвейер: допросы продол­жались круглыми сутками, следователи менялись, а от измучен­ного Платтена требовали не только подтверждения предыдущих показаний, но и новых данных о друзьях, знакомых и совсем незнакомых людях. Так следователи подошли к одному из самых главных вопросов.

—  По какой причине в августе 1937-го вы были исключены из рядов ВКП (б)?

—  Это случилось в связи с арестом моей жены, — вытер повлажневшие глаза Платтен. — Она работала в Коминтерне, выполняла ответственные задания, а потом за ней пришли. Был суд. Она получила большой срок за то, что являлась не только троцкистской, но еще и шпчонкой — английской и германской одновременно. Бред и чушь! — неожиданно для себя вспылил Платтен. — Моя Берта — шпионка?! Я этому не верю. Произо­шла ошибка. Трагическая ошибка.

—У нас есть кому разбираться с ошибками,—выразительно посмотрел на потолок Шейн. — А пока что я жду ответа на во­прос: за что вас исключили из партии?

—  За притупление политической бдительности и за неразо- бпачение жены,—криво улыбнулся Платтен.—Как вам формули­ровочка, а? Неужели я не смог бы поставить свою жену на место, если бы заметил в ее поведении что-нибудь неподобающее!

Младший лейтенант Шейн перебирал какие-то бумаги—это были ответы различных инстанций на его запросы — и вдруг удивленно воскликнул:

—  Гражданин Платтен, а из партии-то вас, оказывается, ис­ключали дважды!

—  Как это — дважды? — не понял Платтен.

—  Вы апелляцию в вышестоящие органы подавали?

—  Подавал.

—  Так вот, ваша апелляция была удовлетворена и в партии вас восстановили, со строгим выговором, но восстановили. Но это еще не все, — поднял указующий перст Шейн. — Когда вас арестовали, вы были коммунистом, с выговором, но ком­мунистом. Но коммунист под следствием — это недопустимо, поэтому из партии вас снова исключили. Вот выписка из реше­ния Красногвардейского райкома партии, — потряс он какой-то бумажкой, — «Платтена Ф.П. как врага народа из рядов ВКП(б) исключить».

Платтен покрылся холодным потом, натужно закашлялся, вцепился в схваченное спазмом горло и рухнул на пол.

—  Врача! — закричал Шейн. — Быстрее! Он мне нужен живым.

Три дня Фриц Платтен приходил в себя. А потом снова по­шел конвейер. Следователи надеялись без особого труда сломать немолодого больного человека, но перед ними был не инвалид, а богатырь, зубр, который оказался им не по зубам. Чем глуб­же они забирались в биографию Платтена, тем больше в этом убеждались. К тому же всплывали такие имена и такие детали истории страны, что у них зябко передергивало плечи. А про­читав все показания подследственного, они убоялись содеянного и... выдрали из дела более сорока страниц, уничтожив при этом и фотографии. Как и все остальное, это сделано грубо и топорно, например, фотографии, скорее всего, сожгли, а конверты из-под них, да еще с подписями, остались.

—  На предыдущем допросе вы показали, что были арестова­ны в Финляндии. При каких обстоятельствах это произошло? — задал уточняющий вопрос следователь.

Платтен откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и, барабаня пальцами по колену, устремил взгляд в далекое прошлое.

—  Это было в 1919-м, — начал он.—После первого конгрес­са Коминтерна я получил задание доставить материалы конгрес­са шведским коммунистам. Кроме того, по личному поручению Ленина я должен был передать золотую валюту и бриллианты на оказание помощи компартии Швеции. Так как незадолго до этого я сопровождал спецвагон, в котором ехал Ленин, меня там хорошо знали. Риск ареста был слишком велик, поэтому я взял с собой внешне неприметную швейцарскую комсомолку Боллингер. Так оно и случилось: полиция охотилась за мной, а я, как вы понимаете, от ее агентов особенно-то и не прятался, и, в конце концов, меня арестовали. Пока за мной следили, а потом допрашивали, финская наружка стала менее плотной. Что и требовалось доказать! Пока возились со мной, товарищ Боллингер спокойно выполнила задание, передав документы, золото и бриллианты по известному ей адресу.

Можно себе представить полуобморочное состояние следо­вателей. Ленин... спецвагон... золото... бриллианты. Кошмар какой-то! Разве мог самый святой из всех святых отправить золото каким-то сытым шведам, когда в России голод, холод и разруха?! Ведь шел 1919 год. Деникин, Колчак и Юденич, кажется, вот-вот возьмут Москву и Петроград, народ вымирает сотнями тысяч, а в Кремле, оказывается, полно бриллиантов, которые за здорово живешь отдают каким-то шведам.

Рехнуться можно! Ведь на эти бриллианты можно было купить горы хлеба и спасти от голодной смерти тысячи про­летариев и верных советской власти крестьян. Нет, нет, не было этого! Не было, и не могло быть! А этот, то ли немец, то ли швейцарец врет, не был он в Финляндии и кощунственного задания Ленина не выполнял!

Выполнял, гражданин следователь, выполнял. И эта страница протокола, к счастью, сохранилась.

—  Как долго вы находились в финской тюрьме? — придя в себя, уточнил Шейн.

—  Пустяки, всего четыре месяца, — как бы между прочим бросил Платтен. — Когда Боллингер вернулась в Москву и доло­жила о выполнении задания, финской стороне было предложено обменять меня на белофинских офицеров, которых чекисты на всякий случай задержали в Москве.

—  Так, с этим ясно, — устало потянулся Шейн. — А что за история с вашей гибелью в результате аварии самолета?

—  Гибелью? — усмехнулся Платтен. — Тогда кто же сидит перед вами? Нет, я уцелел, хотя с курса мы сбились и в сплошном тумане сели не в Будапеште, а где-то под Бухарестом. Вы человек молодой и, может быть, не знаете, что с 21 марта по 1 августа 1919 года существовала Венгерская советская республика. Все это время власть принадлежала рабочим, были национализиро­ваны банки, введено бесплатное образование и, самое главное, заключен союз, в том числе и военный, с Советской Россией. Ленин пообещал венграм всестороннюю помощь, а для изучения обстановки на месте послал в Будапешт меня.

Но я долетел не до Будапешта, а до Бухареста. Румыны меня тут же арестовали, объявили, что мне грозит расстрел, и бросили в тюремную крепость под названием Жилява. В каких только тюрь­мах я не сидел, но такой мерзости, гнусности, грязи и жестокости, как в Жиляве, никогда не встречал. Пришлось объявлять голодовку. Из нее меня быстро вывели. Тоща я объявил голодовку повторно. Снова вывели. И так четыре раза подряд. Я уже готовился к пятой голодовке, когда ворога тюрьмы неожиданно распахнулись.

—  Вас опять на кого-нибудь обменяли, — съехидничал Шейн.

—  Нет, — не заметил этого Платтен. — Как ни трудно в это поверить, меня спасли румынские рабочие.

—   Как это? — недоверчиво отложил карандаш следова­тель. — Не хотите же вы сказать, что они с оружием в руках ворвались в крепость и, как триумфатора, на руках вынесли вас за ворота?

—Оружие не понадобилось. Пролетарии не так глупы, чтобы подставлять свои головы под пули сигуранцы. Уже будучи на воле, я выяснил, что рабочие, узнав о грозящем мне расстреле, а такие слухи но Бухаресту ходили, пригрозили всеобщей за­бастовкой, которая парализует страну. Власти решили, что моя голова таких жертв не стоит, и выдворили из Румынии в двадцать четыре часа.

К сожалению, слухи о расстреле имели и печальные по­следствия, — погрустнел Платтен. — Одни газеты писали, что я разбился на самолете, другие—что расстрелян, третьи—что, не выдержав пыток, покончил с собой. Какие-то доброхоты подкинули эти газеты моей жене Ольге Корзлинской. Мы очень любили друг друга, очень, и вдруг такое сообщение. Ольга не захотела оставаться одна, она решила уйти за мной и выброси­лась из окна.

—   Погибла?

—   Конечно, — обреченно вздохнул Платген.

—Вы сказали, что власти Румынии выдворили вас в двадцать четыре часа. Куца? На родину, в тихую Швейцарию?

—   То-то и оно, что нет! — победоносно вскинул палец Платтен.—Меня отправили на границу с Украиной и передали в руки Петлюры.

—   Это еще зачем? — удивленно поднял брови Шейн.

—   У вас время есть? — не без лукавства поинтересовался Платтен.

—   Есть. А что?

—   Потому что рассказ будет довольно длинным. Соблагово­лите попросить, чтобы нам принесли чаю, и вам поведаю такое, о чем вы, наверняка, не имеете ни малейшего представления.

 

Борис Сопельняк

Из книги «Секретные архивы ВЧК-ОГПУ»

Читайте также: