ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Кровавые разборки за стенами Кремля
Кровавые разборки за стенами Кремля
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 25-12-2013 22:17 |
  • Просмотров: 1939

Борис Сопельняк

Из книги «Секретные архивы ВЧК-ОГПУ»

Фанни КапланСреди множества мифов, сочиненных большевиками о героической истории их партии и доблестно-мученических биографиях их вождей, есть малозначащие, такие как, скажем, небылица о чисто славянском происхождении Владимира Ульянова-Ленина (к этому вопросу мы еще вернемся), и есть базовые, на которых зиждется колченогая история как партии, так и всей страны. К последним относится и дерзкая поездка Ильича в якобы опломбированном вагоне через воюющую с Россией Германию, отчаянный штурм Зимнего дворца и злодейское покушение на Ильича эсеркой Фанни Каплан.

Если миф об опломбированном вагоне давным-давно развеян, если даже школьникам теперь известно, что никакого героического штурма Зимнего дворца не было, а был почти что бескровный захват резиденции Временного правительства, то в истории с выстрелами в вождя до сих пор много неясностей. И хотя многие убеждены, что в Ленина стреляла эсерка Каплан, тем более что это зафиксировано в учебниках, энциклопедиях и даже кинофильмах, на самом деле легенда о Фанни Каплан — не что иное, как очередная липа большевистской пропаганды. Не случайно ее имя всплывало и в 1922-м, когда судили правых эсеров, и в 1938-м, когда добрались до Бухарина, но никаких серьезных доказательств ее вины ни в первом, ни во втором случае предъявлено не было.

А сравнительно недавно Генеральная прокуратура России, рассмотрев материалы уголовного дела по обвинению Фанни Каплан, установила, что следствие было проведено поверхностно, и вынесла постановление: «Возбудить производство по вновь открывшимся обстоятельствам». Этих «обстоятельств» оказалось так много, что рассматривать их пришлось семь лет. За это время в Генеральной прокуратуре произошел самый настоящий раскол: одни специалисты пришли к выводу, что Каплан к покушению на Ленина не причастна, или, говоря юридическим языком, «бесспорных доказательств ее вины не установлено», другие считают, что в Ленина стреляла она.

Так что же произошло 30 августа 1918 года? Версий этой истории и очевидцев так много, что очень часто они противоречат друг другу и установить истину довольно трудно. И все же попытаемся если не установить истину, то хотя бы беспристрастно рассмотреть существующие версии. Опираться, естественно, будем на проверенные факты, свидетельские показания, протоколы допросов и т.п.

Вот что сообщил по горячим следам в своих показаниях шофер Ленина Степан Гиль:

«Я приехал с Лениным в 10 часов вечера на завод Михельсо- на. Когда Ленин уже был в помещении завода, ко мне подошли три женщины. И одна из них спросила, кто говорит на митинге. Я ответил, что не знаю.

Тогда одна из них, смеясь, сказала: “Узнаем”. По окончании речи Ленина, которая длилась около часа, из помещения к автомобилю бросилась толпа человек в пятьдесят. Вслед за толпой вышел Ильич, окруженный женщинами и мужчинами. Среди них была та самая блондинка, которая спрашивала, кого я привез. Она жаловалась, что отбирают муку и не дают провозить.

Когда Ленин был в трех шагах от автомобиля, я увидел, что сбоку, с левой стороны от него, в расстоянии не более трех шагов, протянувшуюся из-за нескольких человек руку с браунингом, и 

были произведены три выстрела, после которых я бросился в ту сторону, откуда стреляли. Стрелявшая женщина бросила мне под ноги револьвер и скрылась в толпе».

Эти показания Гиль дал 30 августа вечером. На допрос он явился сразу после того, как доставил раненого Ленина в Кремль. Иначе говоря, с ним еще не успели «поработать», и его показания были искренними и правдивыми, но, как оказалось, не теми, которые нужны следствию. А вот 2 сентября Гиль заговорил иначе:

«Стрелявшую я заметил только после первого выстрела Она стояла у переднего левого крыла автомобиля. Тов. Ленин стоял между стрелявшей и той, в серой кофточке, которая оказалась раненой — это та самая, которая спрашивала про муку».

Заметьте, Гиль ни слова не говорит о том, как выглядела стрелявшая женщина: молодая она или старая, блондинка или брюнетка, в пелерине она или в пальто. Но много лет спустя, когда партия захочет опубликовать воспоминания личного шофера Ленина, Гиль «вспомнит» то, чего никак не мог видеть, но что впоследствии станет официальной версией. Во-первых, он во всех подробностях опишет лицо террористки, которое один к одному соответствует словесному портрету Фанни Каплан, и, во-вторых, не преминет отметить свое героическое поведение.

«Раздался еще один выстрел, — вещал Степан Гиль. — Я мгновенно застопорил мотор, выхватил из-за пояса наган и бросился к стрелявшей. Рука ее была вытянута, чтобы произвести следующий выстрел. Я направил дуло моего нагана ей в голову. Она это замегила, и ее рука дрогнула».

Так-то вот! Не выхвати Гиль свой наган и не испугай террористку, не быть бы Ленину живу.

А теперь представьте все это, если так можно выразиться, в реальном измерении. Уже темновато. Сгрудившаяся толпа. Тесный пятачок, на котором Ленин беседует с Марией Поповой, интересующейся правилами провоза муки. Террористку от Ленина отделяет всего три шага — это метра полтора, не больше. Началась стрельба! Первая пуля попадает в руку Поповой. Вторая — в Ильича. Гиль держит на прицеле террористку. Ленин лежит на земле. Вот-вот грянет третий выстрел. Но Гиль, несмотря на то, что держит террористку на прицеле, огонь не открывает. Почему? А ведь хоть рука террористки и дрогнула, но выстрел она сделала.

Ответа на вопрос об этом, мягко говоря, странном поведении Гиля нет. Как нет ответа на еще более серьезный вопрос: выстрелов было три, а на месте происшествия нашли четыре гильзы. Откуда они? И еще. Несколько позже, когда сравнили пули, извлеченные из тела вождя во время операции в 1922 году и при бальзамировании его тела в 1924-м, оказалось, что пули разные. Значит, либо в Ленина стреляли двое, либо один, но из разных револьверов.

Но вернемся в 1918-й год... Сразу же после выстрелов в вождя было опубликовано воззвание В ЦИК, подписанное Яковом Свердловым:

«Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. По выходе с митинга тов. Ленин был ранен. Двое стрелявших задержаны. Их личности выясняются. Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов».

Всего-то несколько строчек, а как много в них заложено! Во-первых, речь идет о двоих стрелявших. А во-вторых, и это самое главное, указан адрес организаторов покушения — и это наводит на определенные размышления. Личности задержанных еще только выясняются, следствию не известно ни их гражданство, ни принадлежность к той или иной партии, а председатель В ЦИК, по-нынешнему президент, то есть глава государства, уже назвал, говоря современным языком, заказчиков покушения.

Откуда он их знает? А он их и не знает, но ему нужно, чтобы люди думали именно так и чтобы следствие шло именно этим путем. Ближайшие события покажут, что в этом предположении нет никакой натяжки. Всплывут и еще более любопытные детали, но об этом — позже.

Одним из задержанных оказался бывший левый эсер Александр Протопопов. Сведения о нем довольно скудны, но известно, что он — из матросов, что был начальником контрразведки красно-советско-финского отряда, влившегося в ЧК, что во время выступления левых эсеров в июле 1918 года стал известен тем, что лично разоружил самого Дзержинского.

И вот что поразительно: Протопопова, который был одним из основных подозреваемых, толком почему-то не допросили. А ведь в том, что в него стрелял мужчина, ни секунды не сомневался и сам Ильич. Он даже успел спросить у наклонившегося к нему Гиля: «Поймали его или нет?»

Казалось бы, если необходимо выяснить, кто задумал и организовал покушение, какая партия или организация стоит за терактом, нужно как следует поработать с задержанным на месте покушения Александром Протопоповым, а его без каких-либо расспросов по-быстрому расстреляли.

Предположить, что Дзержинский, его заместитель Петерс и другие чекисты были настолько безграмотны, что не знали, как в таких случаях ведется следствие, было бы, по меньшей мере, наивно—ведь они уже раскрыли немало хитроумных заговоров и разоблачили десятки смертельных врагов революции. Невольно возникает мысль, что они выполняли чье-то указание и, чтобы не заносить в протокол то, что мог выболтать Протопопов, поставили его к стенке.

А вот второй задержанной был женщина, и задержал ее помощник комиссара 5-й Московской пехотной дивизии Бату- лин. В показаниях, данных опять-таки по горячим следам, он заявил:

«Янаходилсяв 10—15 шагах от Ленина в момент его выхода с митинга, а это значит, еще во дворе завода. Затем услышал три выстрела и увидел Ленина, лежащего ничком на земле. А когда от выстрелов люди стали разбегаться, я закричал: “Держи! Лови!” И тут я заметил женщину, которая вела себя странно. На мой вопрос, кто она и зачем здесь, женщина ответила: “Это сделала не я”. Когда я ее задержал и когда из окружившей толпы стали раздаваться крики, что стреляла эта женщина, я спросил еще раз, она ли стреляла в Ленина. Последняя ответила, что она. Нас окружили вооруженные красногвардейцы и милиционеры, которые не дали произвести самосуда над ней и привели в военный комиссариат Замоскворецкого района».

Прошла всего неделя, и Батулин заговорил иначе:

«Подойдя к автомобилю, на котором должен был уехать Ленин, я услышал три резких, сухих звука, которые принял не за револьверные выстрелы, а за обыкновенные моторные звуки. Вслед за этим я увидел Ленина, неподвижно лежавшего лицом к земле. Я понял, что на его жизнь было произведено покушение. Человека, стрелявшего в Ленина, я не видел. Я не растерялся и закричал: “Держите убийцу товарища Ленина!” и с этими криками выбежал на Серпуховку, по которой в одиночном порядке и группами бежали перепуганные выстрелами люди. Добежавши до так называемой Стрелки, я увидел позади себя, около дерева, женщину с портфелем и зонтиком в руках, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запутанного и затравленного.

Я спросил эту женщину, как она сюда попала. На эти слова она ответила: “А зачем вам это нужно?” Тогда я, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. По дороге, чуя в ней лицо, покушавшееся на товарища Ленина, я ее спросил: “Зачем вы стреляли в товарища Ленина?” На что она ответила: “А зачем вам это нужно знать?” Что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на Ленина. После этого я еще раз спросил: “Вы стреляли в товарища Ленина?” На

что она ответила утвердительно, отказавшись указать партию, по поручению которой стреляла».

А теперь попробуем сопоставить показания Батулина, данные с разницей в одну неделю. Вопросов возникает множество. Прежде всего, непонятно, где же все-таки Батулин задержал террористку — во дворе завода или на Серпуховке? Выстрелы он слышал или «моторные звуки»? Почему он решил задержать не кого-нибудь из бегущих людей, а спокойно стоящую женщину? Что за пролетарское чутье позволило ему распознать по зонтику и портфелю «лицо, покушавшееся на товарища Ленина»? И почему, наконец, террористка, не будучи арестованной и не находясь в ЧК, запросто и без всяких церемоний признается первому встречному в покушении на Ленина?

Согласитесь, что что-то здесь не так, что есть в этом сценарии что-то недописанное, во всяком случае, белые нитки торчат отовсюду.

Так кого же привезли в тот роковой вечер в Замоскворецкий военкомат? Что за женщина была задержана Батулиным и взяла на себя ответственность за покушение на Ленина? Ею оказалась Фейга Хаимовна Каплан, известная также под именами Фанни и Дора и под фамилиями Ройд, Ройтман и Ройтблат.

Ее биография довольно запутанна, но все же известно, что происходит она из мещан Речицкого еврейского общества, что родилась в 1887 году, что ее родители уехали в США, а она увлеклась политикой и стала анархисткой. В 1906 году, будучи в Киеве, она вместе с двумя другими анархистками готовила теракт против киевского генерал-губернатора, однако приготовленная террористками бомба взорвалась в их комнате. Каплан была ранена в голову, и у нее на всю жизнь остался шрам над правой бровью.

А вскоре состоялся военно-полевой суд, который приговорил Фаню к бессрочной каторге. Так она оказалась в Мальцевской, а потом Акатуевской тюрьме Нерчинской каторги. В те годы это место было своеобразным средоточием радикально настроенных женщин-революционерок. Тон задавали, конечно же, эсерки, среди которых особенно заметной была Мария Спиридонова, которая застрелила советника Луженовского, жестоко усмирявшего крестьян Тамбовской губернии. Фаня тут же попала под ее влияние, забыла о своих анархистских взглядах и стала завзятой эсеркой.

Находясь вдали от столиц, молодые, образованные женщины не унывали. Они писали стихи, пели хором, осваивали новые профессии, изучали иностранные языки и, что особенно важно, жили своеобразной коммуной, то есть все вещи, продукты, лекарства и деньги, которые им присылали с воли, делили на всех. Фаня чувствовала себя в этой среде как рыба в воде, она даже освоила профессию белошвейки, что тут же отразил в ее карточке начальник тюрьмы.

А потом с ней случилась беда. Вот что рассказывает об этом в своих воспоминаниях одна из каторжанок:

«В смысле заболеваний был у нас в Мальцевской один, поистине трагический случай. Одна из мальцевитянок Фаня Ройтблат (Каплан) еще до ареста была ранена в голову осколком взорвавшейся бомбы. Так как после взрыва прошло около двух лет и рана зажила, то никто из нас, да и она сама, никогда не думали о каких-либо осложнениях от ранения. Мы привыкли видеть ее всегда здоровой и жизнерадостной.

И вдруг однажды вечером, кажется летом 1909 года, в тюрьме поднялась тревога: с Фаней неожиданно случился странный припадок — она перестала видеть. Глядела широко раскрытыми глазами и ничего не видела вокруг себя. Через день или два припадок слепоты кончился, Фаня опять увидела свет, но мы поняли, что дело может принять печальный оборот. И действительно, через короткое время она совсем потеряла зрение. У нее по-прежнему оставались прекрасные, серые, лучистые глаза, такие ясные и чистые, что по внешнему виду трудно было определить, что она слепая.

Так она прожила много лет слепой, и только в 1913 году была переведена для лечения в Иркутск. После лечения ее зрение, конечно, не стало вполне нормальным, но, во всяком случае, это уже не был тот полный мрак, в котором она жила столько лет».

То, что зрение у Фани появилось, подтверждает и докладная записка врача Нерчинской каторги начальнику Акатуевской тюрьмы: «Ссыльнокаторжной Каплан Фейге ввиду сильного ослабления зрения прошу разрешить иметь при себе для пользования при чтении лупу».

Я потому так подробно рассказываю о перипетиях Фани со зрением, что несколько позже, когда ее будут обвинять в прицельной стрельбе в Ленина, для понимания сути дела нам это понадобится.

А пока что поздравим Фаню с тем, что она стала различать хотя бы силуэты, обрела способность передвигаться без посторонней помощи, а с помощью лупы — даже читать.

После Февральской революции десять каторжанок, в том числе и Каплан, на тройках отправились в Читу, там сели на поезд — ив Москву. Подруги и здесь не оставили Фаню без присмотра и раздобыли ей путевку в крымский санаторий в Евпатории. Тамошние врачи с большим сочувствием отнеслись к полуслепой девушке и направили ее в Харьков, в офтальмологическую клинику знаменитого на всю Россию профессора Гиршмана.

Несколько позже всплыла любопытная деталь: по направлению лишь санаторных врачей принять больную Гиршман не имел права, нужно было какие-то солидное поручительство. И знаете, кто поручился за Фаню Каплан, кто дал ей необходимую рекомендацию? Никогда не догадаетесь! Этим человеком был родной брат Ленина Дмитрий Ильич Ульянов. Он ведь получил медицинское образование и как раз в это время служил военным врачом в Севастополе. Ему очень понравилась девушка с серыми, лучистыми глазами, и, видимо, он очень хотел, чтобы она его разглядела получше.

Лечение у Гиршмана пошло на пользу, и Фаня стала видеть гораздо лучше: она уже не только различала силуэты, но с расстояния полуметра могла узнавать лица. После Харькова она вернулась в Крым и поселилась в Симферополе. Встречалась ли она в это время с Дмитрием Ильичом, неизвестно, так как никаких сведений об этом в архивах нет.

Но вернемся в Замоскворецкий военкомат, куца привели Фейгу Каплан.

Первое, что она сделала, — это сняла ботинок.

—        Так я и думала, — вздохнула она. — Гвоздь. Так, проклятый, колет, что прямо спасу нет.

—        А я думал, что вы хромоножка, — ухмыльнулся Бату- лин.

—        Никакая я не хромоножка! — вскинула голову Фаня. — Чем смеяться над девушкой, лучше бы помогли.

—        Вам нужно к сапожнику. А я — комиссар!

—        Тогда я сама, если, конечно, товарищ комиссар не возражает.

С этими словами Фаня взяла со стола несколько конвертов со штемпелем военкомата, сделала из них некое подобие стельки и вложила в ботинок.

Знала бы тогда Фаня, что натворила, ни за что бы не взяла эти проклятые конверты, ведь при обыске их обнаружат, решат, что в военкомате служат ее сообщники, и начнут «шить» такое дело, что целая группа людей едва избежит расстрела.

Тем временем в военкомат приехал председатель Московского ревтрибунала Дьяконов и приказал произвести тщательнейший обыск Каплан. Эту операцию поручили трем наиболее доверенным лицам, но и за ними присматривал вооруженный караул. Одной из этих женщин была Зинаида Легонькая.

«Меня вызвал товарищ Дьяконов, — рассказывала она год спустя, когда ее саму арестовали по подозрению в покушении на Ленина, — и сказал, что я обязана исполнить поручение и обыскать женщину, которая покушалась на товарища Ленина. Вооруженная револьвером, я приступила к обыску. В портфеле у Каплан были найдены: браунинг, записная книжка с вырванными листами, папиросы, железнодорожный билет, булавки, шпильки и всякая мелочь».

Слухи о том, что именно Зинаида стреляла в Ленина, ходили упорные, но, хоть и с трудом, ей удалось доказать свое алиби.

Если Зинаида не нашла ничего существенного, то другое «доверенное лицо», чекистка по фамилии Бем, обнаружила злосчастные конверты, которые Фаня использовала в качестве стельки. Еще более тщательно и профессионально работала Зинаида Удотова, у которой, судя по хватке, был немалый опыт в такого рода делах, но и она ничего существенного найти не смогла.

Как только Фаня оделась, Дьяконов приступил к допросу.

Что касается протокола допроса (в принципе, их было два, но они такие короткие, что я их объединил), то приведу его полностью, причем в стилистике и орфографии тех лет.

«Я, Фаня Ефимовна Каплан, под этим именем я сидела в Акатуе. Эго имя я ношу с 1906 года. Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному побуждению. Сколько раз я выстрелила — не помню. Из какого револьвера я стреляла, не скажу, я не хотела бы говорить подробности. Я не была знакома с теми женщинами, которые говорили с Лениным. Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно. Женщина, которая оказалась при этом событии раненой, мне абсолютно не знакома.

Стреляла я в Ленина потому, что считала его предателем революции и дальнейшее его существование подрывало веру в социализм. В чем это подрывание веры в социализм заключалось, объяснить не хочу. Я считаю себя социалисткой, хотя сейчас ни к какой партии себя не отношу. Арестована я была в 1906 году как анархистка. Теперь к анархистам себя не причисляю. К какой социалистической группе принадлежу сейчас, не считаю нужным сказать.

Меня задержали у входа на митинг. Я стреляла в Ленина потому, что считаю, что он предатель, и считаю, что чем дольше он живет, тем он удаляет идею социализма на десятки лет. Я совершила покушение лично от себя».

Дьяконов прекрасно понимал, что совершить покушение «лично от себя» Фейга не могла, но она стояла на своем и даже отказалась подписать протокол допроса. Поэтому, когда за ней приехали люди с Лубянки, Дьяконов с легким сердце передал ее чекистам, которые взялись за нее куда более серьезно и, если так можно выразиться, профессионально.

А пока что вернемся во двор завода, где около автомобиля лежит раненый Ленин. О том, что было дальше, лучше всего рассказать устами Степана Гиля, который, как вы, наверное, помните, держал на прицеле террористку, но почему-то в нее не выстрелил, а всего лишь испугал — и ее рука дрогнула.

«Я обернулся и увидел Владимира Ильича упавшим на землю, — рассказывал Степан Гиль. — Я бросился к нему и стал на колени. Сознания он не потерял и спросил:

—        Поймали его или нет?

Он, очевидно, думал, что в него стрелял мужчина. Но спросил он тяжело, изменившимся голосом и с каким-то хрипом. И тут я вижу, что по направлению к нам из мастерских бегут какие-то люди с револьверами в руках.

—        Стой! Стрелять буду! — закричал я. — Кто вы?

—        Мы свои! Из заводского комитета.

Узнав одного из них, я подпустил их к Владимиру Ильичу. Среди них оказался фельдшер Сафронов. Он спросил у Ленина, куда тот ранен, и, услышав, что в руку, оказал ему первую помощь, перевязав рану платком и остановив кровотечение.

Все настаивали, чтобы я вез Владимира Ильича в ближайшую больницу, но я решительно ответил:

—        Ни в какую больницу не повезу. Только домой!

—        Домой, домой, — подхватил Ильич, услышав наш разговор.

Мы помогли Ленину подняться на ноги, и он сам прошел несколько шагов до машины, а потом с нашей помощью поднялся на подножку и сел на заднее сиденье, на обычное свое место. Так как у нас не было охраны, то я попросил двоих товарищей из завкома сесть с нами. Я поехал очень быстро, а когда обеспокоенно оглядывался, то видел, что лицо Ильича очень бледно. Но он не стонал и не издавал ни звука.

В Троицких воротах я не остановился, а проехал прямо к квартире Ильича. Здесь мы помогли ему выйти из автомобиля и наверх хотели отнести на руках. Он наотрез отказался. Мы снова стали его умолять, чтобы он разрешил внести его на руках, но он твердо сказал:

—        Я пойду сам. Только помогите снять пиджак. Мне так легче будет идти.

Я осторожно снял пиджак, и он, опираясь на нас, пошел по крутой лестнице на третий этаж. Я провел его прямо в спальню и положил на кровать. Потом я позвонил Бонч-Бруевичу и рассказал о случившемся».

После звонка управляющему делами Совета Народных Комиссаров Владимиру Бонч-Бруевичу в Кремле поднялся страшный переполох. Прежде всего, опасаясь нападения, усилили охрану. Удивительно, но в то время в Кремле не было своей медицинской части, поэтому за врачами пришлось посылать в город. Профессор Минц быстро установил, что одна пуля застряла в руке, а вот вторую он нашел на шее, под самой челюстью.

—        Если бы она задела пищевод или позвоночный столб, ранение можно было бы считать смертельным. Уклонись пуля на один миллиметр в ту или другую сторону, Владимира Ильича в живых уже бы не было. Но она задела только легкие. Так что жить Ильич будет! — вынес свой вердикт профессор.

Перечитайте рассказ Гиля еще раз, и вы наверняка обратите внимание на его реплику о том, что у них не было охраны и он попросил двоих товарищей из завкома сесть в машину. Как так? Как могло случиться, что на митинг Ленин поехал без какой-либо охраны? Ведь когда он выступал на этом же заводе 28 июня, его охранял начальник гарнизона Замоскворечья Блохин. На сцену Ильич вышел в окружении красноармейцев, и как он ни просил их удалиться, они не уходили. Тогда Ленин обратился к Блохину, но тот выполнил просьбу Ильича лишь после звонка Дзержинскому, который разрешил солдатам спуститься со сцены, но далеко не уходить.

Невольно возникает мысль, что кто-то, воспользовавшись отсутствием Дзержинского, который уехал в Петроград разбираться с убийством Урицкого, взял да и лишил Ленина охраны. Но сделать это мог только могущественный, очень могущественный человек!

Тем временем на Лубянке шли беспрерывные допросы Фейги Каплан. Как это ни странно, ничего нового они не дали, поэтому взялись за кастеляншу Павловской больницы Марию Попову, ту самую женщину, которая спрашивала про муку, а потом была ранена первым выстрелом.

—        В пятницу, 30 августа, мы с подругой зашли на митинг и подоспели под самый конец речи Ленина,—рассказывала она. — Когда речь кончилась, я направилась к выходу и очутилась возле Ленина. Я обратилась к нему с вопросом: «Почему так: вы разрешили провозить муку, а ее отбирают?» Он ответил: «По новому декрету отбирать нельзя. Бороться надо!» Тут раздался выстрел, и я упала. Я находилась по правую руку от Ленина и чуточку сзади».

Надо ли говорить, что чекисты арестовали ее дочерей, начали таскать на допросы сослуживцев, соседей и всех, кто хоть что-то о ней знал. Версия была такова: Попова ближе всех находилась к Ленину, и если не стреляла сама, то, по крайней мере, отвлекала на себя внимание — ведь ранение-то у нее пустяковое, не исключено, что так было задумано.

Но затея с Поповой закончилась самым настоящим конфузом. Виктор Кингисепп, который вел это дело (через четыре года он будет расстрелян по приговору военно-полевого суда Эстонии), вынужден был признать:

«Попова является заурядной обывательницей, и нет никаких подозрений, чтобы она была причастна к правоэсеровской или иной партии или к самому заговору. Дочери являются достойными дочерьми своей матери: был бы хлеб и картофель — для них выше всякой политики».

Короче говоря, Марию Попову пришлось не только освободить, но и признать «лицом, пострадавшим при покушении на Ленина», назначив ей единовременное пособие.

Дальнейшие события развивались столь стремительно, что более или менее разумных объяснений им просто нет. Судите сами. Следствие в самом разгаре. Каплан по-прежнему твердит, что стреляла в Ленина по собственному убеждению. Но Петерс сумел установить с ней доверительные отношения, и постепенно стали всплывать детали, объясняя которые Фаня окончательно запуталась и стала называть какие-то имена.

Присутствовавший на допросе секретарь В ЦИК Аванесов первым понял, что перед ними отнюдь не матерая террористка. «На вид сумасшедшая какая-то. Или экзальтированная», — сказал он.

Как бы то ни было, но хоть что-то следствие записать в свой актив уже могло. И вдруг к Петерсу зашел Свердлов и поинтересовался, как идет следствие.

—        Ни шатко ни валко, — вздохнул Петерс. — Уж очень странная у меня подследственная.

—        Странная-то странная, а стрелять научилась без промаха. Где? И кто ее учил? Узнав это, узнаем истинных организаторов покушения. А пока что надо дать официальное сообщение в «Известиях»: народ в неведении держать нельзя. Напиши коротко: стрелявшая, мол, правая эсерка черновской группы, установлена ее связь с самарской организацией, готовившей покушение, и все такое прочее.

—        Никакими фактами, подтверждающими эту версию, я, к сожалению, не располагаю, — развел руками Петерс. — Связями с какой-либо организацией от этой дамы пока что не пахнет. А за совет искать инструкторов меткой стрельбы спасибо: мы с этой подслеповатой дамой еще поработаем, — съязвил напоследок Петерс.

—        Ну-ну, — круто повернувшись, свернул стеклами пенсне Свердлов. — Вы поработаете с ней, а мы — с вами.

Правая рука Дзержинского, бесстрашный чекист Яков Христофорович Петерс мгновенно стал белее мела и чуть не грохнулся на пол: он знал, что означают эти слова Свердлова, он не раз их слышал обращенными к другим людям, а потом этих людей ставили к стенке.

Так оно чуть было и не случилось, когда на состоявшемся на следующий день заседании Президиума ВЦИК Петерс начал говорить о намерении провести следственный эксперимент и о необходимости перепроверить противоречивые показания свидетелей покушения, Свердлов прервал его на полуслове:

—Все это хорошо, и, чтобы выявить пособников покушения, следствие надо продолжать. Однако с Каплан придется решать сегодня. Такова политическая целесообразность.

—        Доказательств, которыми мы располагаем, недостаточно для вынесения приговора. Суд даже дело к рассмотрению не примет.

—        А никакого суда не будет. В деле ее признания есть? Есть. Что же вам еще нужно? Товарищи, я вношу предложение: гражданку Каплан за совершенное ею преступление расстрелять. С расстрелом Каплан мы начнем осуществлять на всей 

территории республики красный террор против врагов рабочекрестьянской власти. Само собой, мы напечатаем в газетах, что это ответ на белый террор, началом которого было подлое убийство Володарского и Урицкого и покушение на жизнь товарища Ленина. Теперь вам все понятно? — впился он ледяным взглядом в Петерса.

—        Так точно, — по-военному ответил Петерс. — Разрешите идти?

—        Идите. А Каплан мы у вас заберем. Сегодня же!

Сын латышского батрака был так сильно напуган, что в дискуссии с начальством решил больше никогда не вступать. Понял он и другое: верность партии нужно доказывать кровью. Разумеется, не своей, а тех людей, на которых укажет партия. Расстрелы, расстрелы и расстрелы — вот чем, не зная ни сна, ни отдыха, занимался с этого дня Петерс. А когда его назначили чрезвычайным комиссаром Петрограда, экономя время и подходя к работе творчески, Петерс приказал производить массовые аресты по телефонным книгам.

—        Телефон предмет роскоши ? — вопрошал он своих коллег, проводя экстренное совещание. — Предмет. Дорогостоящий? Дорогостоящий. Значит, тот, кто попал в телефонный справочник, богач, эксплуататор и классовый враг. А раз он классовый враг, то где должен находиться? Правильно, у нас, на Гороховой, 2. Но недолго. Камер мало, а врагов много, так что следствие должно быть коротким, а приговор расстрельным. Красный террор должен быть по-настоящему красным, так что буржуйскую кровь жалеть не будем!

И полились по питерским улицам такие реки крови, каких не было даже при Урицком. Хватали и ставили к стенке всех: вчерашних чиновников, бывших офицеров, профессоров, предпринимателей и просто лиц непролетарского происхождения. Но иезуитский ум Петерса не мог находиться в простое, и он придумал новый ход.

—        А что, если, — шагая по кабинету, размышлял он, — сыграть на благородных чувствах господ офицеров, воюющих на стороне белых? Они своих родителей, жен и детей любят? Любят. Ради них на жертвы пойти готовы? Готовы. Тогда мы сделаем так: арестовываем выводки этих поручиков, капитанов и полковников, печатаем списки на листовках и с аэроплана разбрасываем их над позициями золотопогонников. Текст должен быть кратким: если не сложите оружие и не перейдете на сторону красных, ваши семьи будут расстреляны.

—        Но они могут сослаться на присягу, — слабо возразил кто-то.

—        Срок — три дня! — рубанул Петерс. — Если они не забудут о дурацкой присяге и не станут служить трудовому народу, разбросать листовки с сообщением о расстреле членов их семей. Пусть эта кровь будет на их совести!

И снова в подвалах ЧК загремели выстрелы. Офицеров, перешедших на сторону красных, больше не становилось, а вот горы трупов росли. Эти же методы изобретательный Петерс применял в Киеве, а потом и в Туркестане, беспощадно уничтожая тех, кого он считал пособниками белых и басмачей.

Но недолго музыка играла.. .То ли излишняя старательность стала смущать начальство, то ли он поднял руку на людей, облеченных доверием Кремля, но в 1937-м вчерашние коллеги и друзья его арестовали и вскоре расстреляли.

ЖЕНСКАЯ КРОВЬ НА БРУСЧАТКЕ КРЕМЛЯ

Как и обещал Свердлов, Фейгу Каплан с Лубянки перевели в Кремль. Почему? Да потому, что несознательные чекисты, не понимающие, что такое политическая целесообразность и требующие открытого и гласного суда, могли совершить что- нибудь такое, что никак не входило в планы Свердлова. Не дай бог, суда захочет и Ленин, ведь хоть и недолго, но присяжным поверенным он служил и вкус к судебным разбирательствам имеет. А там может всплыть такое!

Нет, о суде не может быть и речи. И чекистам оставлять Каплан нельзя! Благо кремлевская охрана подчиняется главе государства, и никому другому. Что касается коменданта Кремля Павла Малысова, то этот бывший матрос знает, что своей карьерой обязан Якову Михайловичу, и без лишних вопросов выполнит любой приказ председателя ВЦИК.

Так оно и случилось. Несколько позже в своих воспоминаниях кавалер ордена Ленина Павел Мальков не без гордости рассказывал о самом ярком дне своей жизни.

«Утром меня вызвал секретарь ВЦИК Варлам Александрович Аванесов и приказал:

—        Немедленно поезжай в ЧК и забери Каплан. Поместишь ее здесь, в Кремле, под надежной охраной.

Я вызвал машину и поехал на Лубянку. Забрав Каплан, привез ее в Кремль и посадил в полуподвальную комнату под Детской половиной Большого дворца. Вскоре меня вновь вызвал Аванесов и предъявил постановление ВЧК: Каплан расстрелять, приговор привести в исполнение коменданту Кремля Малькову.

—        Когда? — коротко спросил я у Аванесова.

У Варлама Александровича, всегда такого доброго и отзывчивого, не дрогнул ни один мускул.

—        Сегодня. Немедленно.

—        Есть!

—        Где, ты думаешь, лучше?

Мгновенно поразмыслив, я ответил:

—        Пожалуй, во дворе Автобоевого отряда. В тупике.

—        Согласен.

После этого возник вопрос, где хоронить. Его разрешил Свердлов.

—        Хоронить Каплан не будем. Останки уничтожить без следа! — велел он».

Получив такую санкцию от самого Свердлова, изобретательный Мальков разработал до сих пор не применявшийся сценарий расстрела. Чтобы не привлекать внимания случайных посетителей и работников Совнаркома внезапной стрельбой, он приказал выкатить несколько грузовиков и запустить двигатели, а в тупик загнать легковушку, повернув ее радиатором к воротам. В воротах он поставил вооруженных латышей.

Потом Мальков отправился за Каплан, которая по-прежнему находилась в полуподвальной комнате. Ничего не объясняя, Мальков вывел ее наружу. Было 4 часа дня, светило яркое сентябрьское солнце, и Фейга невольно зажмурилась. Потом ее серые, лучистые глаза распахнулись навстречу солнцу. Она видела силуэты людей в кожанках и длиннополых шинелях, различала очертания автомобилей и нисколько не удивилась, когда услышала команду: «К машине!», ее так часто перевозили, что она к этому привыкла.

В этот миг раздалась еще какая-то команда, взревели моторы грузовиков, тонко завыла легковушка! Фейга шагнула к машине, и загремели выстрелы. Их она уже не слышала, ведь доблестный комендант Кремля всадил в нее всю обойму.

По правилам во время приведения смертного приговора в исполнение должен присутствовать врач: именно он составляет акт о наступлении смерти. Большевики обошлись без врача, его заменил, никогда не догадаетесь кто, великий пролетарский писатель и популярный баснописец Демьян Бедный (он же Ефим Придворов). То ли потому, что по образованию он был фельдшером, то ли потому, что дружил с Мальковым, но, узнав о предстоящем расстреле, он напросился в свидетели. Отказать приятелю в такой безделице Мальков не мог, но сказал, что стрелять будет сам.

Пока гремели выстрелы, Демьян держался бодро. Не скис он и тогда, когда его попросили помочь засунуть в бочку еще теплый труп и облить его бензином. Молодцом был и в тот момент, когда Мальков никак не мог зажечь отсыревшие спички — поэт великодушно предложил свои. А вот когда вспыхнул костер и запахло горелой человечиной, певец революции шлепнулся в обморок.

—        Интеллигенция, — усмехнулся Мальков.

Стоявшие поблизости латыши дружно засмеялись, но Мальков строго на них прикрикнул:

—        Тихо! Всем стоять смирно! Слышите? — поднял он перепачканный кровью и бензином палец. — Это же «Интернационал». Ай да Беренс! Ай да молодец!

—Действительно, «Интернационал». Но откуда музыка? — приложил ладонь к уху пришедший в себя Демьян.

—Мы починили часы Спасской башни,—радостно объявил Мальков. — И заставили их играть «Интернационал». Ильич просил об этом еще весной. И знаете, кто это сделал? Кремлевский водопроводчик Беренс. На все руки мастер! Между прочим, красное знамя, которое развевается над куполом, установил тоже он.

—        Выходит, — кивнул поэт на догорающий труп Фейги Каплан, — мы все сделали под красным знаменем и под «Интернационал»?

—        Вот именно! — гордо вскинул голову вчерашний матрос, а ныне штатный палач Павел Мальков и отправился к Свердлову, чтобы доложить об образцово выполненном задании.

Яков Михайлович поблагодарил вновь испеченного палача и приказал напечатать в «Известиях В ЦИК» соответствующую информацию. 4 сентября газета шла нарасхват! И все из-за двух скупых строчек:

«Вчера по постановлению ВЧК расстреляна стрелявшая в тов. Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан)».

Нельзя не отметить, что 3 сентября была расстреляна не одна Каплан, к стенке было поставлено 90 человек. Компания, в которой Каплан — единственная женщина, идет под № 33, весьма своеобразна. Здесь есть бывшие студенты, прапорщики, присяжные поверенные, а вот под № 12 — протоиерей Восторгов, под № 79 — бывший министр внутренних дел Хвостов, под № 83 — министр юстиции Щегловитов. Это был первый кровавый список, знаменующий начало красного террора.

А что же наш добровольный свидетель, как сложилась его судьба? Поначалу все шло прекрасно. Демьян жил в Кремле, много печатался, его поддерживал Ленин, хотя не раз говорил: «Грубоват. Идет за читателем, а надо быть немножко впереди». В годы Гражданской войны слово Демьяна порой стоило не меньше, чем удар кавалерийского полка. Листовки с его воззваниями были доходчивы и, что особенно важно, результативны: при сдаче в плен деникинские и колчаковские солдаты хранили их как своеобразный пропуск и гарантию безопасности. Вот как, например, подействовала листовка Демьяна на солдат одного из полков Добровольческой армии.

«Прочитав послание Демьяна Бедного, — писали они позже в газете, — мы, солдаты Добровольческой белой армии, присоединяемся к слову Демьяна и не желаем больше воевать против своих же братьев—рабочих и крестьян и постановляем сдаться красным войскам в плен и просить прощения как у рабочих, так и у крестьян. Свою вину мы желаем загладить и будем биться с офицерами и кадетами до последней капли крови под руководством вождя товарища Троцкого».

То, что имя Демьяна еще не раз будет так или иначе ассоциироваться с Троцким, со временем ему припомнят. Ну как, в самом деле, можно пройти мимо такого документа:

«ПРИКАЗ

Председателя Реввоенсовете Республики

№279

Демьян Бедный, меткий стрелок по врагам трудящихся, доблестный кавалерист слова, награждается ВЦИК — по постановлению РВС — орденом Красного Знамени. За все время Гражданской войны Демьян Бедный не покидал рядов Красной Армии, он участник ее борьбы и ее побед. Ныне Демьян Бедный в бессрочном отпуску. Пробьет час — и армия позовет его снова.

Узнав о награждении своего поэта, каждый красный воин скажет: “Награда — по заслугам!”

Председатель Реввоенсовета Республики Л. Троцкий».

Надо сказать, белогвардейцы прекрасно понимали цену слова Демьяна Бедного и активно за ним охотились. В своих газетах они не раз сообщали, что Демьян схвачен и повешен, а от его имени пишет кто-то другой. На самом деле Демьян был жив, здоров, а несколько человек, которые были на него похожи, ни за что ни про что действительно были повешены.

Политиком Демьян слыл никаким, но был по-крестьянски хитер и сметлив. Когда на его покровителя Троцкого из Кремля посыпались удары, Демьян быстро сообразил, на чьей стороне сила, и тут же напечатал в «Правде» стихи, в которых назвал Троцкого «красноперым Мюратом, который гарцует на старом коньке, блистая измятым опереньем».

Сталину эти стихи понравились, и он передал Демьяну личную благодарность. А на заседании Политбюро, отмечая значение выступления Демьяна Бедного, сказал:

—        Наши речи против Троцкого прочитает меньшее количество людей, чем эти стихи.

Взбодренный такой похвалой, Демьян начал позволять себе больше, чем это было принято. Например, свои частушки, стихи и басни он стал отдавать сразу в несколько редакций, естественно, везде получая гонорары. Лучшие поэты той поры к Демьяну Бедному относились довольно скептически, а Маяковский и Есенин называли его не иначе как Бедным Демьяном, делая ударение на первом слове. Когда это дошло до самого Демьяна, он ухмыльнулся и победно проронил: «Но мне-то платят по пять рублей за строчку, а им, за их гениальность, по два с полтиной!»

Так продолжалось до тех пор, пока Демьян не опубликовал в «Правде» стихотворный фельетон «Слезай с печки», в котором обличал «русскую лень, стремление русского человека, ничего не делая, сидеть на печке». Кроме того, он утверждал, что «обломовщина — это национальная болезнь русского народа».

Удивительно дело, за русских заступился грузин! Сталин не только добился специального решения ЦК, осуждающего этот и ряд других фельетонов Демьяна Бедного, но и в ответ на жалобу Демьяна написал ему весьма нелицеприятное письмо:

«Десятки раз хвалил Вас ЦК, когда надо было хвалить. Десятки раз ограждал Вас от нападок, а вот когда ЦК оказался вынужденным подвергнуть критике Ваши ошибки, Вы вдруг зафыркали и сталь кричать о “петле”. На каком основании? Может быть, ЦК не имеет права критиковать Ваши ошибки? Может быть, Ваши стихотворения выше всякой критики? Не находите ли, что Вы заразились некоторой неприятной болезнью, называемой “зазнайством”? Побольше скромности, товарищ Демьян!»

Как это ни странно, но отеческое увещевание вождя на товарища Демьяна не подействовало, и он продолжал куражиться, пока не оказался на краю пропасти. В 1936-м Демьян написал либретто комической оперы «Богатыри», в котором таких вошедших в народные сказания богатырей Древней Руси, как Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович, превратил в разбойников с большой дороги, бандитов, грабителей и налетчиков.

Оперу ставили в Камерном театре, и на генеральную репетицию обещал приехать Сталин. Но так случилось, что Сталин приехать не смог и вместо себя прислал Молотова. От увиденного и услышанного Вячеслав Михайлович был в полном шоке, назвал оперу «стыдным спектаклем» и о своих впечатлениях рассказал Сталину.

На этот раз терпение вождя лопнуло. Он срочно созвал заседание ЦК, на котором было принято постановление «О пьесе “Богатыри” Демьяна Бедного». В постановлении резко осуждалась идеологическая концепция автора, его клевета на русский народ и прошлое России. Этого было достаточно, чтобы на ближайшем партийном собрании Демьяна Бедного, а вернее Ефима Придворова, исключить из рядов ВКП (б), а заодно и из Союза писателей.

Обычно после этого следовал арест, но Демьяну несказанно повезло: его оставили в покое, правда, перестав печатать.

Умер он за обеденным столом санатория «Барвиха»: ел, пил, шутил — и вдруг упал. Прибежавшие врачи помочь ему уже не могли: остановилось сердце.

Если бы Демьян мог встать и прочитать посвященный ему панегирический некролог, напечатанный в той же «Правде», это было бы ему большим утешением. Там перечислялись практически все его заслуги, кроме той, о которой мало кто знал, а кто знал, тот молчал, — косвенное участие в расстреле Фейги Каплан и прямое участие в сожжении ее трупа.

ИНКВИЗИТОРЫ И ИХ ЖЕРТВЫ

Известие о расстреле подлой террористки, покушавшейся на вождя революции, прогрессивным пролетариатом и трудовым крестьянством было встречено с большим энтузиазмом. А вот старые революционеры и бывшие политкаторжане увидели в этом акте нарушение высочайших принципов, ради которых они гнили в казематах, а то и шли на эшафот. Наиболее ярко эти настроения выразила Мария Спиридонова, пославшая Ленину открытое письмо:

«И неужели, неужели Вы, Владимир Ильич, с Вашим огромным умом и личной безэгоистичностью и добротой, не могли догадаться не убивать Каплан? Как это было бы красиво и благородно и не по царскому шаблону, как это было бы нужно нашей революции в это время всеобщей оголтелости, остервенения, когда раздается только щелканье зубами, вой боли, злобы или страха и... ни одного звука, ни одного аккорда любви».

А что же Ленин, как реагировал на расстрел покушавшейся на него террористки он? По свидетельству хорошо знавшей семью вождя Анжелики Балабановой, в кремлевской квартире Ленина царило неподдельное смятение.

«Когда мы говорили о Доре Каплан, — пишет она, — молодой женщине, которая стреляла в Ленина и которая была расстреляна, Крупская была очень расстроена. Я могла видеть, что она глубоко потрясена мыслью о революционерах, осужденных на смерть революционной властью. Позже, когда мы были одни, она горько плакала, когда говорила об этом. Сам Ленин не хотел преувеличивать эпизод. У меня сложилось впечатление, что он был особенно потрясен казнью Доры Каплан».

Вот так-то! Ленин потрясен, но ничего не может сделать для спасения Доры. Крупская плачет, но тоже абсолютно бессильна. Так кто же тогда вождь? Кто решает судьбы страны и живущих в ней людей? Имя этого человека хорошо известно, оно так часто повторяется в связи с делом о покушении на Ленина, что многие историки убеждены: без него здесь не обошлось.

А пока — об антиленинском заговоре, созревшем к концу лета 1918 года. Положение большевиков в это время было критическим: численность партии уменьшилась, один за другим вспыхивали крестьянские мятежи, почти непрерывно бастовали рабочие. А если принять во внимание еще и жестокие поражения на фронтах, то всем здравомыслящим людям стало ясно: дни пребывании у власти сторонников Ленина сочтены.

Подлили масла в огонь и выборы в местные Советы: большевики их проиграли вчистую, набрав лишь около сорока пяти процентов голосов. Кремлевские небожители запаниковали!

Именно в эти дни Лев Троцкий (он же Бронштейн) встретился с германским послом Мирбахом и заявил ему с коммунистической прямотой: «Собственно, мы уже мертвы, но еще нет никого, кто мог бы нас похоронить».

А желающих это сделать было много, очень много! Причем все потенциальные заговорщики непременным условием прихода к власти считали физическое устранение Ленина. Один из таких планов разработал эсеровский депутат от Ставрополя Федор Онипко. Главным в этом плане было то, что Ленина должен устранить не герой-одиночка, а специально созданная террористическая организация, которая будет отслеживать каждый шаг вождя, пока не сочтет возможным либо его застрелить, либо взорвать автомобиль. Когда такая организация была создана, Онипко обратился в Центральный комитет с просьбой одобрить его план. Руководители партии план Онипко не поддержали, резонно заметив, что убийство Ленина вызовет ответный террор.

А вскоре в руки чекистов попал командир 6-п> авиапарка, то есть целой эскадрильи, бывший офицер с довольно странной фамилией Хризосколес-де-Платан. Арестовали его по доносу подчиненных, которых он якобы уговаривал перелететь к белым. И вдруг во время допроса с пристрастием выяснилось, что бывший командир эскадрильи готовил покушение на Ленина, причем не один, а вместе с группой таких же летчиков. Шла ли речь о бомбежке с воздуха или выстрелах из-за угла, чекисты выяснить не успели: Хризосколес-де-Платан таинственным образом бежал из Таганской тюрьмы и скрылся.

Но эти заговоры — детская забава по сравнению с тем, что затеяло ближайшее окружение Ленина. Первым звонком было категорическое несогласие Урицкого, Дзержинского и Бухарина с заключением Брестского мира на германских условиях. Дело дошло до того, что в июле 1918-го Дзержинский подал в отставку с поста председателя ВЧК. Несколько позже, когда его уговорили вернуться, Дзержинский вместе со Сталиным выступил против ленинской позиции в вопросе о Грузии.

Иначе говоря, авторитет Ленина стремительно падал. Скорее всего, Ильич понимал, чем это пахнет. Не случайно именно в эти дни у него состоялся весьма знаменательный разговор с Троцким. Вот что пишет Троцкий в своих воспоминаниях:

«А что, — спросил меня совершенно неожиданно Владимир Ильич, — если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Свердлов с Бухариным справиться?

—        Авось не убьют, — ответил я, смеясь.

—        А черт их знает, — сказал Ленин и сам рассмеялся».

Если заменить слово «белогвардейцы», которым до Кремля,

конечно же, не добраться, на любое другое, то тревогу Ленина можно понять: он чувствовал или даже знал, что назревают трагические события.

Это подтверждают и сотрудники германского посольства в Москве. В августе 1918-го они сообщали в Берлин, что руководство Советской России переводит в швейцарские банки «значительные денежные средства», что обитатели Кремля просят заграничные паспорта, что «воздух Москвы пропитан покушением, как никогда».

Первым пал Моисей Володарский (настоящая фамилия Гольдштейн). Его убил эсер Сергеев, которого так и не нашли. Затем — Моисей Урицкий, в которого стрелял эсер Канегиссер. А потом дошел черед и до Ильича.

Но тут в четко продуманном сценарии произошли сбои. Во-первых, Каплан категорически отрицала принадлежность к какой-либо партии и то, что в расстрельном списке ее назвали правой эсеркой, — это чистой воды подтасовка, а проще говоря, ложь. Во-вторых, и это самое главное, Ленин остался жив. Так что «почетный уход из жизни смертью Марата», как это было задумано, отодвигался на неопределенное время.

А теперь сопоставим кое-какие факты и попробуем в них разобраться. Кто подписал первое воззвание ВЦИК о покушении на Ленина, причем, как вскоре стало известно, то ли в момент покушения, то ли вообще до него? Яков Свердлов. Кто еще до допроса странным образом задержанной Каплан и до выяснения каких бы то ни было фактов указал адрес, по которому надо искать организаторов покушения, то есть правых эсеров, а также наймитов англичан и французов? Свердлов. Кто в разгар следствия, когда Петерсу удалось установить доверительный контакт с подозреваемой, приказал ее расстрелять и поручил это не чекистам, которым это было привычно, а своему выдвиженцу — коменданту Кремля Малькову? Глава государства Свердлов. Кто велел без следа уничтожить останки Фейги Каплан? Снова Свердлов.

Вот что записал в своем дневнике британский посланник Роберт Локкарт, который в те дни был в Москве, после первой встречи со Свердловым:

«Он—еврей, настолько смутный, что в нем можно подозревать присутствие негритянской крови. Благодаря черной бороде и горящим черным глазам он похож на современное воплощение испанского инквизитора».

Насчет инквизитора—это он в самую точку! Время покажет, что Локкарт подметил в Свердлове самое главное: абсолютную безжалостность и, если хотите, патологическую кровожадность. Его рука видна и в акции расстрела царской семьи, и в бесчеловечном расказачивании, когда на Дону расстреливали всех подряд — от героев Шипки, священников и георгиевских кавалеров до молоденьких учительниц. А чего стоило ею программное заявление по национальному вопросу, которое он, к счастью, не успел реализовать: «Нашей целью является денационализация, сплошная гибридизация всех других народов, а также покорение этого расового месива путем истребления народной интеллигенции».

Никогда не догадаетесь, что означает эта самая гибридизация. На самом деле это один из самых коварных и бескровных способов полного уничтожения тех или иных народов. Если надо уничтожить, скажем, татар или черкесов, надо женить их на якутках или чувашках — через два-три поколения не будет ни первых, ни вторых, ни третьих.

Надо сказать, что России крупно повезло: тогда еще не приступили к массовому разрушению церквей, народу было где молиться, вот он и вымолил небесную кару Свердлову. По одним источникам, возвращаясь в Москву, Свердлов остановился в Орле, чтобы выступить на митинге железнодорожных рабочих. И хотя речь была короткой, не более десяти минут, он успел простудиться и через неделю умер от испанки—так тоща называлась пандемия гриппа, косившая людей по всему миру и унесшая несколько миллионов человек. Не обошла она и Кремль: в течение одной недели от испанки умерли три женщины, в том числе жена Бонч-Бруевича. А тут еще и Свердлов!

Все знали, что «испанка» чрезвычайно заразна и смертельно опасна. Тем не менее, за полчаса до смерти Свердлова его навестил Ленин. Он даже пожал его руку. Кто ему это позволил? Где были врачи, где была охрана? Ведь не прошло и полугода со дня покушения, и вождь еще недостаточно окреп. Не дай бог, Ильич подцепит испанку, его ослабленный организм этой болезни не выдержит. Значит, никакой испанки у Свердлова не было, и умер он от чего-то другого.

Тут-то и всплывает на свет другая версия смерти Свердлова. Сохранилась кинопленка похорон тогдашнего президента Советской России. Вырезать неожиданно скандальные кадры почему-то никто не додумался, а на них хорошо видно, что голова лежащего в гробу Свердлова забинтована. Почему? Что за травмы скрывают бинты? По свидетельству многих современников, голову Свердлову разбили рабочие железнодорожных мастерских. Выступая в Орле, вместо того, чтобы сказать, когда 

будет хлеб, он начал читать лекцию о III Интернационале. Но Интернационал рабочих не интересовал — и в него полетели камни.

Но вернемся к делу Фанни Каплан. Не слишком ли часто повторяется фамилия Свердлова в связи с этим делом? Нет; если учесть, что, по свидетельству современников, к лету 1918 года в его руках была сосредоточена вся партийная и государственная власть. Сосредоточена фактически, но не официально—ведь председателем Совнаркома, то есть главой правительства, оставался Ленин.

Версия о том, что организатором покушения был Свердлов, причем не без участия Дзержинского, звучит, конечно же, дико, но в том-то и проблема, что опровергнуть ее доказательно пока что не удается. Я в эту версию не верил ни одной секунды, пока не обнаружил в одном из архивов уникальный по своей мерзости документ. Оказывается, еще в 1935 году, то есть через шестнадцать лет после довольно странной смерти Свердлова, тогдашний нарком внутренних дел Генрих Григорьевич Ягода (он же Енох Гершенович Иегуда) решился вскрыть личный сейф Свердлова, настоящее имя-отчество которого не Яков Михайлович, а Ешуа Соломон Мовшович. То, что Ягода увидел, повергло его в шок и он немедленно отправил Сталину секретную записку, в которой сообщал, что в личном сейфе бывшего главы государства обнаружено:

«Золотых монет царской чеканки на 108 525 рублей. 705 золотых изделий, многие из которых с драгоценными камнями. Чистые бланки паспортов царского образца, семь заполненных паспортов, в том числе на имя Я.М. Свердлова и его родственников. Кроме того, царских денег на сумму 750 тысяч рублей».

А теперь вспомним сообщение германского посольства об обитателях Кремля, просящих заграничные паспорта и переводящих в швейцарские банки значительные денежные средства, и тогда станет ясно, что это были за обитатели.

Так что дыма без огня не бывает. Один из большевистских вождей Ешуа Мовшович Свердлов на поверку оказался то ли взяточником, то ли коррупционером — ведь все эти монеты, деньги и драгоценности откуда-то взялись и как-то попали в личный сейф главы большевистского государства. Не говоря уже о паспортах, одно это является верным признаком того, что Свердлову было наплевать и на пролетариат, и на трудовое крестьянство, как, впрочем, и на своих соратников.

Нет никаких сомнений, что, как только у стен Москвы показался бы первый казачий разъезд, человек с партийной кличкой Макс, он же Малыш, Андрей и Махровый, открыл бы свой неприметный сейф, побросал бы его содержимое в чемодан и рванул бы туда, где не требуют партийных характеристик, а интересуются лишь размером банковского счета.

Но история распорядилась по-своему, и в марте 1919-го Свер- лов отошел в мир иной. Похоронили его со всеми почестями у Кремлевской стены. А человек, у которого еще не зажили раны и которого он, быть может, чуть было не отправил на тот свет, выступая на траурном митинге, совершенно искренне сказал, что память о Свердлове будет служить символом преданности революционера своему делу.

Что касается дела Фанни Каплан, то после расстрела ее дело не было закрыто, больше того, оно получило № 2162, и работа над ним продолжалась.

Помните показания Степана Гиля, в которых он говорил, что стрелявшая женщина бросила ему под ноги револьвер и скрылась в толпе. Так вот во время следственного эксперимента, который был проведен 2 сентября, Гиль вспомнил, что этот злосчастный браунинг ногой отбросил под машину. Когда приехали чекисты, браунинга под машиной не было — он бесследно исчез.

И тоща ведущий это дело Кингисепп придумал потрясающий по своей простоте ход: в «Известиях» напечатали обращение к нашедшему браунинг человеку с просьбой вернуть оружие в ВЧК. Самое странное, публикация сработала, и уже на следующий день к Кингисеппу явился рабочий Александр Кузнецов, который передал следователю браунинг № 150489 и обойму с четырьмя патронами. В тот же день он подал в ВЧК письменное заявление:

«Довожу до сведения ВЧК, что во время покушения я присутствовал и принимал самое активное участие в расследовании на месте покушения. Когда товарищ Ленин выходил с завода, я находился неподалеку от него. Услышав выстрелы, я протискался через публику и добрался до автомобиля, на котором приехал Ленин.

Там я увидел такую картину: Ленин уже лежал на земле, а около его ног валялся брошенный револьвер, из которого были сделаны предательские выстрелы. При виде этой картины я сильно взволновался и, поднявши браунинг, бросился преследовать ту женщину, которая сделала покушение. Вместе с другими товарищами мне удалось ее задержать.

Всего было сделано 3 выстрела, потому что в обойме осталось 4 патрона. Все это время браунинг находился у меня на груди, и я прошу ВЧК оставить его при мне».

Так где же, в конце концов, лежал револьвер: под машиной, как утверждает Гиль, или рядом с упавшим после выстрела Лениным, как говорит Кузнецов? Деталь немаловажная, но ликвидировать разночтения в показаниях этих очевидце так и не удалось.

Далее... Если около Ленина нашли револьвер, из которого в него стреляли, то что за браунинг обнаружили в портфеле Каплан? Не могла же она из одного стрелять, а другой носить просто так. Непонятно также, почему Кингисепп не провел дактилоскопическую экспертизу, ведь если бы отпечатки пальцев Каплан нашли на револьвере, брошенном под ноги Ленина, — это одно, а если только на том, который лежал в портфеле,— это совсем другое. Не могу не напомнить и о том, что выстрелов было три, а гильз — четыре. Тайна четвертой гильзы так и осталась нераскрытой.

А куда девалась пуля, шторой была ранена Мария Попова? В деле есть справка санитарного отдела ВЧК о том, что Попова имеет сквозное ранение локтевого сустава левой руки, но нет ни слова о том, извлекли ли пулю из сустава, а если нет, то искали ли ее на месте покушения, нашли ли и сравнивали ли с другими пулями из обоймы браунинга.

Что это — непрофессионализм следователей или что-то другое? А чего стоят действия чекистов по реализации указания Сверлова в поиске «следов наймитов англичан и французов»! В ночь на 1 сентября 1918 года они арестовали британского посланника Роберта Локкарта, еще одного англичанина по фамилии Хикс и посадили в их камеру тогда еще живую Фанни Каплан.

«В шесть утра в камеру ввели женщину, — вспоминал несколько позже Локкарт. — Она была одета в черное платье. Черные волосы, неподвижно устремленные глаза обведены черными кругами. Бесцветное лицо с ярко выраженными еврейскими чертами было непривлекательным. Ей могло быть от 20 до 35 лет.

Мы догадались, что это была Каплан. Несомненно, чекисты надеялись, что она подаст нам какой-то знак. Ее спокойствие было неестественно. Она подошла к окну и стала смотреть в него, облокотясь подбородком на руку. И так она оставалась без движения, не говоря ни слова, видимо покорившись судьбе, пока за ней не пришли часовые и не увели ее».

Итак, англичан своими сообщниками Фаня не признала. Но кто же тогда подготовил и организовал покушение? Не могла же Каплан быть террористкой-одиночкой! И хотя она стояла на своем, уверяя, что стреляла «по собственному убеждению», следователи были убеждены, что Каплан не могла обойтись без помощи какой-то организации. К тому же они не могли 

не учитывать прямое указание Сверлова повесить это дело на правых эсеров.

И что вы думаете, ведь повесили! То, что не удалось в 1918-м, удалось в 1922-м. Именно тогда состоялся грандиозный судебный процесс над лидерами правых эсеров: тогда на скамье подсудимых оказалось тридцать четыре руководителя этой партии.

Провокация, измена и предательство в те времена были настолько обычным явлением, что людей, совершавших эти мерзкие поступки, не только не осуждали, но зачастую считали доблестными рыцарями революции. Одним из таких перевертышей был Григорий Семенов, который в 1918-м руководил боевой эсеровской группой, а потом был перевербован чекистами: ему предложили, формально оставаясь эсером, работать на ЧК. Самой большой его «заслугой» стало издание брошюры «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917—1918 годы». Эта брошюра и легла в основу обвинений, предъявленных руководителям партии.

Посчитав, что одного свидетеля будет маловато, чекисты подключили к делу еще одного члена боевой группы — Лидию Коноплеву, которая тоже была завербована в ЧК и тоже тайно вступила в большевистскую партию.

И Семенов, и Коноплева утверждали, что именно они, по поручению руководства партии правых эсеров, организовали покушение на Ленина, что среди исполнителей были Каплан, Коноплева, Федоров и Усов, что в Ленина стреляла Каплан, что ей были выданы отравленные пули и что во время митинга на заводе Михельсона ей помогал «хороший боевик» Василий Новиков, который на несколько секунд задержал выходящую из дверей толпу и тем самым дал возможность стрелять без помех.

В показаниях этой парочки столько нестыковок, белых ниток и откровенной лжи, что даже судьи только разводили руками. Скажем, рассказ Семенова об отравленных пулях, да еще ядом кураре, вызвал всеобщий смех, как только пригласили эксперта по ядам профессора Щербачева.

—        Вы биолог? — начал издалека председательствующий.

—        Да, биолог.

—        Специалист по ядам?

—        И по ядам тоже.

—        Что это за яд — кураре?

—        Это очень сильный яд. При попадании в кровь он оказывает нервно-паралитическое действие.

—        Из чего его делают?

—        Из чилибухи и других растений семейства логаниевых.

—        У нас эта чилибуха растет?

—        Ну что вы, — усмехнулся седобородый профессор. — Растет она только в Южной Америке. И яд умеют делать только местные туземцы. Они его используют для отравления стрел и только при охоте на крупных животных.

—        А если пропитать ядом пулю?

—        Как это — пропитать? Она же свинцовая. Яд в свинец не впитается.

—        Ну, как-нибудь намазать... Хоть какое-то количество яда на пулю нанести можно?

—        Теоретически можно. Но ведь яд жидкий, и на пуле его может быть такое минимальное количество, что никакого вреда он принести не сможет.

—        А высокой температуры, скажем градусов в сто, он боится?

—        Чего ему бояться? — снова усмехнулся профессор.

—        Я хотел сказать, не теряет ли он при такой температуре свои свойства?

—        Ни ста, ни двухсот градусов яд кураре не боится. К тому же, насколько мне известно, пуля до такой температуры не раскаляется. И вообще, гражданин судья, я первый раз слышу, чтобы кто-то начинял пули ядом кураре. Это невозможно. Иначе охотники на слонов, бизонов и носорогов не таскали бы с собой крупнокалиберные ружья, а охотились бы мелкашками.

—        Резонное замечание, — процедил судья. — Значит, версия об отравленной пуле отпадает.

Еще большее недоумение вызвали показания Василия Новикова, который подтвердил, что являлся членом боевой группы Семенова, а когда его спросили о том, как стреляла Каплан, развел руками.

—        А черт его знает, как она стреляла, — ответил он. — Она же ни черта не видела. И не имела представления, какой он из себя, Ленин-то. А тут еще стемнело. Чтобы она не стала палить в кого-то другого, я показал ей Ленина и ушел со двора завода. Как она стреляла, я не видел, но выстрелы слышал. Когда рассказал об этом Семенову, он почему-то не обрадовался тому, что дело сделано, а придирчиво расспрашивал, видел ли я, как арестовали Каплан. Я ответил, что видел.

Так что же получается? Выходит, что покушение организовали не эсеры, а правоверные большевики, да к тому же еще и чекисты? И что было главным для чекиста Семенова: смерть Ленина или задержание Каплан, которая, единственная из всей группы, не была большевичкой и которую следствию можно представить как активную эсерку, и это станет поводом для разгона партии? А может быть, одинаково важно и то и другое?

Но ведь две пули в Ленина попали, и, как мы уже знаем, одна из них, уклонись на один миллиметр в ту или другую сторону, могла бы Ильича отправить на тот свет. Выходит, что и Ленина надо было убрать, и партию эсеров разогнать, и красный террор объявить. На том же процессе, кстати, всплыли ужасающие цифры: оказывается, после принятого 5 сентября 1918 года постановления Совнаркома «О красном терроре» только за два месяца было арестовано около 32 тысяч человек, в том числе в тюрьмы и лагеря брошено более 20 тысяч ни в чем не повинных людей, а 6185 расстреляны.

Таким был ответ большевиков на выстрелы Каплан. Но ее ли это были выстрелы—вот в чем вопрос. Не случайно же, заметая следы абсурднейшего процесса 1922 года, большевики воздали должное и Семенову, и Коноплевой, и Новикову: в 1937-м все они были расстреляны.

А теперь вернемся к тому, с чего начинали. Как ни много удалось найти неизвестных ранее документов, есть все же за стальными дверями архивов такие секретные бумаги, которые до сих пор никому показывают и которые ждут своего часа, чтобы предстать не только перед историками, но, прежде всего, перед следователями. Фактов, как мы видим, множество, версий — тоже, разобраться в них, в принципе, можно. Но вот сделать выводы...Выводы может сделать только Генеральная прокуратура России.

Хочется надеяться, что, возбудив производство по вновь открывшимся обстоятельствам, Генеральная прокуратура наконец решит: стреляла Фанни Каплан в Ленина или не стреляла. И если окажется, что не стреляла, то даст указание о реабилитации Фанни Каплан как жертвы политических репрессий.

Читайте также: