ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Мясоедов – полицейский, шпион…
Мясоедов – полицейский, шпион…
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 04-10-2014 16:05 |
  • Просмотров: 2892

Этимология фамилии Мясоедов свидетельствует о достаточ­но высоком социальном статусе ее носителей — в Средние века в Восточной Европе мясо едва ли было доступно про­столюдинам. Действительно, Мясоедовы — старый дворянский род, ведущий свое происхождение из Великого княжества Литов­ского. В 1464 году некий Яков Мясоедов пришел из Литвы в Московию и присягнул на верность великому князю Ивану Василь­евичу. Упоминания его потомков встречаются в московских летопи­сях — они занимали различные должности в войске, при дворе, были чиновниками. Несколько раз в награду за службу им дарова­лись поместья1. Со временем род разделился на несколько ветвей — та, что интересует нас, проживала в северо-западных областях Рос­сийской империи2.

Сергей Николаевич Мясоедов родился в Вильне, бывшей ли­товской столице, 5 июля 1865 года. Его отец Николай Мясоедов — помещик, владелец имения в Смоленской губернии. Не будучи состоятельными, родители Сергея Николаевича обладали неплохи­ми связями: многочисленные родственники и друзья Мясоедовых занимали видные позиции в петербургском обществе и во власти. Сам Николай Мясоедов был тоже человек недюжинный и несколь­ко раз избирался предводителем смоленского дворянства. И все же материальная недостаточность семьи обрекла Сергея с ранних лет на военную службу: для детей помещиков обучение в государствен­ных военных заведениях было практически бесплатным, кроме того, жалованье, которое полагалось им по выпуску, вполне позво­ляло содержать себя.

Итак, Сергей поступил в Московский кадетский корпус (давав­ший общее среднее образование), а потом перешел в престижное Александровское пехотное училище, где прослушал дополнитель­ный двухлетний курс военного искусства и наук. Весной 1885 года, за несколько месяцев до своего двадцатилетия, он был зачислен в чине подпоручика в 105-й Оренбургский пехотный полк. За вычетом двух лег адъютантства при командире 17-го армейского корпуса (1888 и 1891 годы), Сергей Николаевич все время своей военной службы провел в Оренбурге, в пехотных войсках, где, очевидно, пользовался всеобщей любовью и уважением3.

Молодым человеком Мясоедов производил приятное впечатле­ние. Он был любезен, остроумен и имел способности к иностран­ным языкам, особенно отличился в немецком, на котором свобод­но говорил, читал и писал. Кроме того, природа наградила его высоким ростом, красивой и представительной внешностью, боль­шой физической силой. Вспоминали, как Мясоедов демонстриро­вал свою мощь, ломая пальцами медные монеты4. Впрочем, у него было два физических изъяна — склонность к тучности (ставшая с годами заметнее) и очень слабое зрение (из-за которого армейское начальство разрешило ему носить очки).

Осенью 1892 года Мясоедов перешел на новую службу. Уволив­шись из армии, он поступил в Отдельный корпус жандармов, вое­низированное полицейское формирование, находившееся в подчи­нении Министерства внутренних дел5. Институт жандармов был создан в правление Николая I. К концу XIX века жандармский корпус, в рядах которого числилось чуть менее тысячи офицеров и немногим более ста тысяч рядовых, был единственным действи­тельно общеимперским полицейским учреждением в России. Жан­дармские администрации работали во всех без исключения облас­тях, в большинстве крупных городов и в ключевых крепостях. Особые жандармские отряды патрулировали улицы Петербурга, Москвы и Варшавы; специальные подразделения жандармов были приписаны к каждой железнодорожной ветке. Помимо этого, из жандармских офицеров составлялись городские охранные отделе­ния — органы тайной политической полиции, в просторечии име­новавшейся охранкой6. Вполне очевидно, что главной целью это­го военного корпуса — при том, что на жандармов было возложено множество дополнительных обязанностей, в том числе проверка паспортов и обеспечение общественного порядка во время ярма­рок, военных парадов и народных гуляний, — было выявление и расследование политических преступлений.

Переход Мясоедова в Отдельный корпус жандармов прошел, судя по всему, гладко. Несмотря на существенные различия между жандармами и армией в отношении внутреннего устройства и орга­низационной культуры, все офицеры Отдельного корпуса, подоб­но Мясоедову, имели опыт службы в регулярных войсках. По закону жандармским офицером можно было стать, только отслужив три года в армии7. Жандармы, конечно, имели свою особую форму, од­нако их знаки отличия полностью совпадали с теми, что носила армейская кавалерия. Собственно, в случае войны эти корпуса пе­реходили под управление армейских властей. Да и в мирное время жандармы официально числились в списках армейского резерва.

Вначале Мясоедов получил назначение в жандармское управ­ление Олонецкой губернии, к северо-востоку от Петербурга, по со­седству с Финляндией. Менее чем через год последовал перевод в Минск, четыре месяца спустя Мясоедов получил новое назначение, на этот раз в Вержболово, городок в С^валкской губернии на границе с Восточной Пруссией. 17 января 1894 года Сергей Николаевич Мясоедов вступил в должность помощника начальника железнодо­рожного жандармского управления, официально именовавшегося Вержболовским жандармским отделением Санкт- Петербургско - Варшавской железной дороги8. Следующие шестнадцать лет Мясоедову было суждено провеет в Вержболово, называвшемся по- немецки Wirballen, а по-литовски Virbalis.

Сергей Мясоедов

 Подполковник Сергей Мясоедов

Путешественники, попадавшие в Вержболово, находили его крайне непривлекательной дырой. По отзыву одного англичанина, запоминалась тут главным образом «сплошная грязь, да мотающи­еся на ветру высокие деревья»9. Узкая речонка, через которую пере­кинут грубый деревянный мост, и несколько радов колючей прово­локи обозначали здесь российскую границу и отделяли Российскую империю от Германской. В городишке не было достойной упоми­нания промышленности, а местные лавки удовлетворяли лишь потребности окрестного сельского населения. Пожалуй, единствен­ным, чем могло гордиться Вержболово (до того, как оно вошло в историю делом об измене Мясоедова), было то обстоятельство, что в соседней деревушке Кибаргы в семье железнодорожного служаще­го родился великий русский пейзажист Исаак Левитан (1860—1900).

В должности помощника полковника Шпейера, главы вержболовских жандармов, Мясоедов нес ответственность за безопасность соответствующего участка Варшавско-Петербургской железной дороги. Ему также предписывалось оказывать содействие погра­ничникам и таможне в их бесконечной и безнадежной борьбе с контрабандистами10. С особой бдительностью следовало препят­ствовать ввозу из-за границы подрывной пропагандистской лите­ратуры и оружия. По большей же части его служебное время было занято деятельностью куда более рутинной и приземленной — ре­гистрацией проезжающих и проверкой паспортов. В его обязанно­сти входила проверка паспортов всех путешественников, желавших покинуть Россию через пограничный переход Вержболово. После того как в мае 1901 года Мясоедов был повышен до начальника вержболовских жандармов, он получил право своей властью вы­давать российским подданным пропуска для краткосрочного пре­бывания за границей.

На первый взгляд может показаться, что это тоскливое захолу­стье было совсем неподходящим местом для такого светского и, вероятно, амбициозного человека, как Мясоедов. Однако свежеис­печенный жандармский поручик отнюдь не выражал недовольства своим назначением — он быстро устроил себе вполне приятную жизнь, заведя многочисленные знакомства как в Вержболово, так и по другую сторону границы, в прусском местечке Эйдгкунен, а также в Сувалкской губернии (входившей в состав бывшего Цар­ства Польского), в Ковно, Курляндии и Вильне. Своими связями в обществе Мясоедов во многом был обязан умению обращаться с винтовкой и дробовиком. Страстный охотник, он был желанным гостем на многочисленных охотах, которые устраивали местные землевладельцы. Именно любовь к охоте сблизила его с Тильманами, семейством состоятельных русско-немецких промышленни­ков, владевших фабриками по обе стороны границы, в сферу инте­ресов которых входили сталь, медь, железо, цинк и промышленное оборудование. Охотничья страсть свела Мясоедова также с агроно­мом Эдвардом Фуксом и импортером Эдуардом Валентини. Оба были прусскими подданными, уже много лег жившими в России. И, наконец, именно это увлечение способствовало браку Мясоедова.

Давным-давно, когда Самуил Гольдштейн приехал в Россию, он был почти нищим немецко-еврейским эмигрантом. В 90-х годах XIX века, благодаря трудолюбию и деловой хватке, мы уже видим его владельцем крупного кожевенного завода в Вильне, российс­ком центре производства кож Финансовый вес фирмы Гольдштей­на, оценивавшейся приблизительно в 400 тыс. рублей, сделал ее опорой экономической жизни города и губернии. Подобно мно­гим успешным предпринимателям, Самуил был полон решимости дать своей семье все то, чего сам был лишен в юности. Было при­обретено загородное имение. Сыновья промышленника, Павел и Альберт, по выходным часто устраивали в имении охоту, на кото­рую приглашались местные армейские и жандармские офицеры. Очевидно, именно здесь Мясоедов познакомился с Кларой Саму­иловной, одной из двух дочерей Гольдштейна, начал ухаживать и в 1895 году женился на ней11.

Брак принес Мясоедову приданое Клары, составлявшее по тем временам весьма значительную сумму, 115 тыс. золотых рублей. Кроме того, молодой жандармский офицер стал вхож в обширный круг клиентов и родственников Гольдштейнов. Число людей, к которым он мог обратиться за советом и помощью, резко возрос­ло, как, впрочем, и число тех, кто мог обратиться с соответствую­щей просьбой к нему. Одним из таких новых знакомых был Франц Ригерт, муж сестры Клары, Марии. В 1905 году Ригерт практичес­ки вынудил Мясоедова выступить его партером и представителем в деле о покупке земли. Совместными усилиями Ригерт и Мясоедов приобрели имение в 932 десятины земли в Свенцянском уезде Ви­ленской губернии. Хотя авансовый платеж полностью внес Ригерт, и он же являлся реальным собственником Сорокполя, во всех бу­магах фигурировало только имя Мясоедова. Объяснялось это просто: как дворянин, Мясоедов имел право взять в Дворянском зе­мельном банке, финансировавшем сделку, кредит в 25 тыс. рублей под низкий процент12. Схема эта, хорошо известная, будет повто­ряться в жизни Мясоедова еще несколько раз, когда он фактичес­ки продавал свое имя, влияние или пост люд ям более низкого про­исхождения для совершения сделок.

Впрочем, благодаря браку Мясоедов получил и собственное немалое состояние и, не теряя времени, воспользовался переменой в судьбе. В Вильне был куплен большой дом, который сдавался армии под казармы и приносил ежегодно 3 тыс. рублей дохода13. Также был отстроен особняк с необычным и роскошным камен­ным фасадом, вызвавший в Вержболово много пересудов.

Обзаведясь супругой и домом, Мясоедов мог теперь отплатить за то гостеприимство, которым его дарили мноше годы, и быстро приобрел известность своими богатыми и веселыми вечерами. Он активно искал дружбы офицерства; праздники, устраивавшиеся в его доме, привлекали как прусских, так и российских военных. Впоследствии князь П.П. Ишеев из 8-го драгунского императо­ра Александра III полка объяснял, почему приглашение к Мясо- едову считалось таким лестным: «Обворожительная хозяйка, ин­тересные приезжие немки и широкое хлебосольство, все это, откровенно говоря, влекло нас, холостую молодежь, скучавшую в захолустной стоянке»14. Но Мясоедов не только разгонял гарни­зонную скуку. Корнет П.М. Шуринов вспоминал, что Мясоедов постоянно оказывал ему и его товарищам разные любезносш — к примеру, снабжал их бесплатными пропусками для перехода грани­цы или использовал свои связи на железной дороге для улучшения их жилищных условий15. Всем было известно, что Мясоедов с лег­костью выдает заграничные пропуска, не затягивая дела и не тре­буя взяток (в отличие от многих других царских чиновников), за что местное гражданское население относилось к нему с уважением16.

Все вышесказанное рисует образ Мясоедова — заурядного чи­новника, прозябающего в провинциальной глуши. Однако, не­смотря на впечатление скучного захолустья, Вержболово далеко не было рядовым населенным пунктом, и мясоедовская служба там вовсе не сводилась к перекладыванию бумажек. Во-первых, Верж­болово располагалось на пересечении основных путей въезда и геьтр.чгтя из России. Во-вторых, следует учесть близость северо-запад­ных окраин империи — областей, чей этническим, культурный и экономический облик разительно отличался от великорусского. И, наконец (хота большинство не имело об этом ни малейшего пред­ставления), Вержболово играло важную стратегическую роль — оно было главным плацдармом российской разведки на германском направлении. Эти особые свойства Вержболово и прилегающих областей определили те три разные жизни, которые вел здесь Мя­соедов: он был жандармским офицером, коммерсантом и агентом разведки. Мясоедов прекрасно осознал и в полной мере использо­вал те возможности, которые предоставило ему место службы. Но именно туг были посеяны семена его будущих несчастий.

Ворота в Россию

На рубеже веков Россию связывало с Европой лишь два удоб­ных железнодорожных переезда. Первый — пограничная станция Александрово, где сходились железнодорожные пути на Варшаву, Украину и Москву. Второй — Вержболово, куда прибывали пасса­жиры, направлявшиеся в Петербург или города балтийских губер­ний. Скорый поезд покрывал расстояние в 462 мили между Берли­ном или Эйдткуненом за десять с половиной часов. В версте от Эйдгкунена находилось Вержболово, где за время часовой останов­ки пассажиры проходили паспортный и таможенный контроль. По завершении этих формальностей пассажирам оставалось еще 555 миль (и пятнадцать часов) до столицы Российской империи17. Путешественники из Петербурга в Западную Европу, следовавшие по этому маршруту, также останавливались в Вержболово для по­граничного досмотра. С 1901 года этот досмотр полностью перешел в ведение Мясоедова.

Сергей Николаевич воспользовался своим положением, чтобы снискать расположение всех сановных путешественников, равно российских и иностранных, вынужденно останавливавшихся в Вержболово. Богатым, влиятельным и высокопоставленным он оказывал всяческие услуги, лично их приветствовал, следил, что­бы те были удобно устроены, и иногда даже закрывал глаза на на­рушение таможенных правил18. Он был представлен императору и большинству видных членов царской фамилии, а также представи­телям всех других царствовавших родов Европы. Мясоедов ценил близкое знакомство с великими мира сего, ведь их расположение могло быть в нужный момент превращено в протекцию — наподо­бие денег, положенных до времени в банк. Эта, так сказать, «политика почтительности» принесла заметные плоды — за короткое время Мясоедов получил двадцать шесть российских и иностран­ных наград, хотя многие из собранных им медалей и орденов едва ли можно назвать престижными (вроде сиамского ордена Белого Слона четвертой степени)19. Как бы то ни было, Мясоедову несом­ненно удалось приобрести определенную популярность.

Одним из тех, кто узнал о существовании вержболовского жан­дармского офицера, был не кто иной, как сам германский импера­тор Вильгельм П. По удачному совпадению Вильгельм обожал охо­титься и предавался этому занятию с такой частотой и страстью, что, как говорили, за всю жизнь лично убил более пятидесяти тысяч диких животных20. Его излюбленным охотничьим угодьем было поместье Роминтен в Восточной Пруссии, по соседству с пограничным Эидткуненом. Каждую осень Вильгельм со свитой на несколько недель удалялся в Роминтен, где стрелял оленей и лосей. Ежедневно в пять часов утра гостей императора будил шум авто­мобилей сопровождения, которые должны были отвезти их — на­ряженных в придуманные самим Вильгельмом нелепые псевдо- средневековые охотничьи костюмы — на заранее подготовленные в чаще леса охотничьи позиции21. Там им предстояло встать на номера и ждать, пока загонщики доставят им зверя для убийства.

Железнодорожная станция Вержболово

 Железнодорожная станция Вержболово (из коллекции В. Цветкова)

Наслушавшись комплиментов Мясоедову от немецких дип¬ломатов и зная о его репутации заядлого охотника, Вильгельм в 1904 году пригласил жандармского офицера в Роминтен. Очевид­но, общество Мясоедова пришлось императору по душе, и в 1905 году он прислал ему новое приглашение. Этот визит (18 сентября) ознаменовался тем, что Вильгельм настоял, чтобы Сергей Никола­евич остался на обед, и там император провозгласил тост за здоро­вье своего русского гостя. В следующие два года германский импе­ратор и российский жандармский офицер встречались в Роминтене еще несколько раз. Естественно, Мясоедов докладывал своему на­чальству обо всех подробностях этих невинных встреч, однако не­сколько лет спустя рассказы о его «дружбе» с германским импера­тором, как и фотография, подписанная ему Вильгельмом в память о встречах22, станут основанием для серьезных подозрений.

Мясоедов сумел выгодно использовать свою должность началь­ника важного пограничного пункта, добившись широкого (хотя и поверхностного) знакомства со мношми представителями высших эшелонов российского и европейского общества. Но пребывание в Вержболово оказало глубокое воздействие на жизнь Мясоедова и в ином отношении. Этот городишко лежал на пути эмиграции из России. Помощь выезжавшим было делом прибыльным, и Мясо­едов не преминул в него включиться.

Северо-западные окраины и проблема еврейской эмиграции

Северо-западное пограничье Российской империи включало польскую Сувалкскую губернию, три литовские губернии — Гродненскую, Виленскую и Ковенскую, а также губернии балтийс­кие — Курляндию, Эстляндаю и Лифляндию. Несколько веков тому назад эти земли принад лежали Великому княжеству Литовско­му. Их переход под российский контроль был осуществлен в 1700­е года: Эстляндия и Лифляндия стали трофеями в победоносной войне Петра I со Швецией, остальное бьгло присоединено к Рос­сии вследствие разделов Польши. К концу XIX века общее населе­ние шести губерний составляло около 7,1 миллиона человек. Об­ласть эта была весьма специфична в природном, экономическом и этническом отношении.

Северо-западные окраины представляли собой территорию, густо заросшую лесом, покрытую болотами, реками и озерами. Большая часть населения занималась сельским хозяйством. Здесь выращивали рожь, пшеницу, ячмень, овес и лен, а также фрукты, картофель и табак. На побережье Балтики ловили морскую рыбу, а Сувалки славились обилием и качеством рыбы пресноводной. Немногочисленные промышленные предприятия были связаны с нуждами лесозаготовок, животноводства и земледелия. Как уже говорилось, известностью пользовалось виленское кожевенное производство, а также белосгокская текстильная фабрика непода­леку от Гродно. Кроме того, по области были рассеяны винокурен­ные и пивоваренные заводы и табачные фабрики. Несмотря на четко очерченные анклавы процветания, в целом эти местности прозябали в нищете.

Наиболее явной отличительной чертой экономической жизни региона была ее ориентированность «вовне». Густая сеть экономи­ческих связей соединяла шесть приграничных губерний с Западной Европой, и прежде всего с Германией. К примеру, Пруссия потреб­ляла практически всю пшеницу и картофель — основные сельс­кохозяйственные продукты Сувалкской губернии. Германии же предназначалась значительная часть гродненского леса и тканей, ви­ленских яблок и груш. Другой отраслью экспорта северо-западных окраин была рабочая сила. К началу XX века сотни тысяч россий­ских подданных, в основном из Литвы и расположенных восточ­нее белорусских районов, каждую весну и лето переходили грани­цу Германии, где нанимались сельскохозяйственными рабочими23. Однако движение товаров и рабочей силы осуществлялось не толь­ко с востока на запад: Сувалкская губерния имела дурную репута­цию гнезда контрабандистов, специализировавшихся на подполь­ной переправке алкоголя и табака из Германии в Россию24.

Северо-западные окраины отличались исключительным рели­гиозным, культурным и этническим разнообразием. Здесь искони проживали литовцы, поляки, шведы, немцы, финны, евреи, латы­ши, эстонцы, русские, белорусы, украинцы и татары. Население было настолько гетерогенным, что, хотя в некоторых из шести гу­берний имелись доминирующие этнические группы (латыши в Лиф- ляцдии, литовцы в Сувалках), ни одна из них не составляла абсолют­ного большинства. С невероятным смешением языков в этих краях могло соперничать только огромное количество покидавших их эмигрантов. Из всех проживавших здесь групп населения сильней­шее желание покинуть навсегда Россию проявляли литовцы и евреи.

В случае с литовцами двигателем эмиграции были перенаселен­ность, недостаток земли и общий упадок сельского хозяйства в регионе25. У евреев оснований стремиться прочь из Российской империи было еще больше, ведь здесь они находились под законо­дательным гнетом, направленным на их изоляцию от христианско­го населения и сведение к минимуму возможностей развития. По данным на 1897 год, в российском подданстве находилось 5,2 мил­лиона евреев ~ половина мирового еврейства. 90% российских евреев проживало в так называемой черте оседлости26. Черта осед­лости, прижатая к западному краю империи, включала в себя три­надцать губерний на Украине, в Белоруссии и Литве плюс Крым и Бессарабию. Таким образом, все губернии северо-западных окра­ин, за исключением двух балтийских, входили в черту оседлости и, следовательно, имели значительную долю еврейского населения. Евреи составляли более 25% населения Ковно и около одной пя­той части жителей Гродно.

В последнее двадцатилетие XIX века царский режим предпри­нял ряд полицейских мер, еще более осложнивших существование евреев. Принятые в мае 1882 года «Временные правила», резко ог­раничившие право евреев покупать и продавать землю, стимули­ровали массовую миграцию еврейского населения из деревни в го­род, где оно пополняло ряды городской бедноты. Другие законы, 1886 и 1887 годов, ввели строгие квоты для евреев в гимназиях и университетах, лишив тысячи молодых людей возможности полу­чить образование27. Очередной тяжелый удар евреям нанесло уч­реждение в 1894 году казенной монополии на водку. Поскольку 52% всех кабаков и 55% винокурен в черте оседлости принадлежали ев­реям, этот указ привел к разорению десятков тысяч мелких пред­принимателей28.

Резкий рост антисемитских настроений в Российской империи рубежа веков довел положение евреев до последней крайности. Как грибы, множились антисемитские организации, требовавшие еще более строгих ограничений для евреев и даже для тех из них, кто принял христианскую веру — последнее указывает на то, что, по крайней мере отчасти, юдофобия питалась не традиционными ре­лигиозными предубеждениями, а смутными представлениями о «расовых» свойствах евреев29. В конце концов антисемитские тен­денции в России привели к взрыву насилия — за кишиневским погромом апреля 1903 года, когда было убито тридцать восемь ев­реев, летом того же года последовало еще более кровавое антиев- рейское выступление в Гомеле. Осень 1904 года ознаменовалась целым рядом погромов в разных местах империи, а в революционном 1905 году их было более шестисот30. Таким образом, основны­ми причинами еврейской эмиграции были нищета, юридическая дискриминация и растущая угроза физического насилия. Неудиви­тельно, что из 2 315 868 российских поданных, эмигрировавших в Соединенные Штаты между 1881 и 1910 годом, более 48% состав­ляли евреи31. Переправка эмигрантов в Соединенные Штаты была делом исключительно прибыльным. Несчастные, которых букваль­но набивали в переполненные каюты третьего класса, платили по пять фунтов с человека, то есть 50% стоимости обычного билета. С 1860 до 1880 года пальма первенства в этом бизнесе принадлежа­ла британским пароходным компаниям32. Однако с ростом числа эмигрантов из Восточной и Южной Европы британское владыче­ство в океанских перевозках стали оспаривать Соединенные Шта­ты и в еще большей степени Германия.

Отвоевывая свою долю рынка и прибылей, германские судо­владельцы могли предложить не только удобство прямого пути с континента. Другим механизмом конкуренции была абсолютная мо­нополия на продажу билетов и их фиксированная цена. В 1891 году Альберт Баллин, блестяще руководивший пароходной линией Гам­бург—Америка, объединил основные европейские пароходства (за исключением британских и французских) в Северо-атлантическую ассоциацию пароходного транспорта; образовавшийся в результа­те картель установил минимальную цену на билеты третьего клас­са и назначил каждому из акционеров фиксированный ежегодный процент перевозимых эмигрантов33. В 1901 году баллинский «пул», контролировавший 35% трансатлантических пассажирских перево­зок, разросся еще больше — Баллин договорился с Дж. П. Морга­ном о вхождении новых пароходных компаний и об установлении цен и процентной доли не только для дешевых перевозок, но и для билетов первого и второго классов.34

Прошло некоторое время, и немецкое правительство наконец озаботилось помощью отечественным пароходствам в их борьбе за доминирование на прибыльном рынке перевозки эмигрантов. Вспыхнувшая в гамбургском порту летом 1892 года эпидемия хо­леры привела к тому, что через два года были введены новые пра­вила транзитных перемещений по территории Германии. Теперь направлявшиеся в прусские порты эмигранты из Восточной Евро­пы имели право ступить на немецкую землю только после прохож­дения через специальные пункты медицинского контроля. На этих пунктах запрашиваемая транзитная виза уже не являлась достаточ­ным основанием для временного пребывания в стране — отныне пассажир обязан был предъявить также действительный билет на трансатлантический маршрут компаний Норддойче Ллойд или Гам­бург—Америка. Поскольку обе компании принимали участие в уп­равлении карантинными пунктами и держали поблизости от них билетные кассы, будущему эмигранту предлагалось тут же приоб­рести билеты и продолжить свой путь. Того, кто оказывался не в состоянии предъявить билет или деньги для его покупки, туг же арестовывали и насильно выдворяли с территории Германии. Ины­ми словами, желающие попасть в Америку через Германию были вынуждены совершить это путешествие на судне, принадлежащем немецкой компании. Как сдержанно заметил американский гене­ральный консул в Гамбурге, эта система представляла собой «весь­ма любопытный симбиоз интересов гигиены и коммерции»35. В результате умелого руководства, объединения усилий участников «пула» и введения правил 1894 года, к концу века Норддойче Ллойд и Гамбург-Америка вместе доставляли в США более четверги мил­лиона эмигрантов в год36.

Собравшимся эмигрировать российским евреям, прежде чем попасть в руки иностранных властей и пароходных компаний, не­обходимо было выбраться из России, что было делом отнюдь не простым. Отношение царской власти к вопросу эмиграции, даже эмиграции евреев, не было однозначным — что представляется довольно странным, если учесть общий антисемитский настрой тогдашних властей предержащих. Несмотря на то что в 1892 году значительная часть юридических препятствий для эмиграции была снята, сама процедура получения разрешения на выезд продолжа­ла оставаться дорогой, сложной и д лительной. Всякий желавший навсегда покинуть территорию империи должен был запросить особый паспорт, ожидание которого часто растягивалось до трех месяцев. Кроме того, процедура запроса предполагала д лительное общение с российскими чиновниками, которые неизменно чини­ли препятствия мужчинам призывного возраста, если те не могли предъявить бумагу об освобождении от военной службы. Не было секретом и то, что продажные бюрократы зачастую пытались вы­жать из эмигрантов деньги сверх тех, что требовались по закону. Хотя установленная плата за паспорт составляла 15 рублей, взятки зачастую увеличивали ее вдвое, а то и втрое37.

Неизбежным следствием описанного положения дел было то, что тысячи желающих эмигрировать даже не пытались получить официальное разрешение на выезд и предпочитали нелегальный переход границы. Немецкие пароходные гиганты, обнаружив в этой ситуации новые возможности, быстро включили в число пре­доставляемых клиентам услуг помощь в нелегальном переходе гра­ницы. Компании рассылали своих агентов по западным губерни­ям России для продажи билетов на трансатлантические рейсы. За дополнительную плату (составлявшую обычно 50 процентов от чистой стоимости билета) агенты гарантировали безопасную пере­правку эмигрантов из России в Германию. Они брали на себя всю организацию — от найма крестьянина-проводника до подкупа по­граничной стражи. Сразу же по пересечении границы будущих эмигрантов направляли на соответствующие медицинские пункты, вроде того, что располагался в Эйдткунене, где их регистрировали и осматривали, после чего отправляли по железной дороге в один из немецких портов на Балтике38.

Район Вержболово вскоре стал центром нелегальной переправ­ки эмигрантов из России в Германию, о чем Мясоедов был прекрас­но осведомлен. В мае 1903 года он составил пространный отчет о нелегальной эмиграции и направил его сувалкскому губернатору. Чтобы лучше понимать последующее развитие событий, стоит ос­тановиться на содержании доклада Мясоедова подробнее.

В начале своего доклада Мясоедов отмечал, что нелегальная эмиграция в этой части границы достигла масштабов эпидемичес­ких. Весной и осенью число нелегально пересекавших границу в районе Вержболово зачастую доходило до 100—300 человек в день. Поскольку явление это отмечалось уже на протяжении нескольких лет, общее число людей, незаконно пересекших границу с терри­тории Сувалкской губернии, было весьма велико. По тем неполным сведениям, которые ему удалось добыть, между 1892 и 1902 годом в Эвдткунене было зарегистрировано по меньшей мере 118 510 рус­ских нелегалов, направлявшихся в Гамбург39. По мнению Мясоедо­ва, Сувалкская губерния стала Меккой для нелегальных эмигран­тов не только из-за того, что в соседнем Эйдткунене находился пункт медицинского контроля, но из-за беспредельной продажно­сти и поголовной коррумпированности местных российских чи­новников. Главными преступниками он назвал братьев Браунштей- нов из Кибарты.

Браунштейньг были агентами эйдгкуненской компании по рас­пространению пароходных билетов, принадлежащей Гринману. Охватив своей деятельностью все северо-западные окраины, они активно завлекали клиентов сказками про прелести американской жизни, продавали легковерным билеты втридорога и были замеша­ны в нелегальных переходах границы. Для успеха своей деятельно­сти они «держали на откупе почти всю местную полицию Волковышского уезда», пограничного района, к которому относилось и Вержболово. По сведениям Отто Гринберга, владельца бюро обме­на валюты в Вержболово, даже бывший уездный исправник Линк состоял на жалованье у Браунштейнов. В общем, «полиция и ниж­ние чины пограничной стражи, не имея силы воли противиться постоянным искушениям, в конце концов поддаются соблазну, берут взятки и потворствуют эмиграционному движению». Одним словом, Браунштейны вели себя так, будто российской границы и в помине не было40.

Это печальное положение дел имело два дополнительных след­ствия, также весьма прискорбных. Во-первых, поскольку Браунш­тейны вошли в сговор с полицией, они фактически монополизи­ровали дело продажи пароходных билетов в регионе, что позволяло им безжалостно обдирать бедняков. В Вильне Браунштейны бра­ли 115—120 рублей за билет до Нью-Йорка, который в Эйдткуне- не стоил 80. Во-вторых, пренебрежение Браунштейнов к закону провоцировало подражание. Контрабандистов становилось все больше, и они действовали все более активно. Небрежностью ра­боты местных пограничных пунктов пользовались опасные пре­ступники, проникавшие из России в Германию и обратно. Недо­статки в организации пограничного контроля приводили и к тому, что этот участок границы все охотнее использовался революционе­рами для ввоза в страну подрывной политической литературы41.

По мнению Мясоедова, для решения проблемы нелегальной эмиграции не было достаточно экстренных полицейских мер — которые, возможно, на короткое время смогут сдержать поток эмигрантов, однако не изменят бедственное экономическое поло­жение края — истинную причину эмиграции. На самом деле им­перской администрации следовало, утверждал Мясоедов, изменить свою политику в отношении желающих эмигрировать и разрешить свободный выезд. Следовало сократить гербовый сбор за паспорт и на сами паспорта ввести понижающую шкалу цен, чтобы наибо­лее нуждающиеся платили не более 3—5 рублей. И, наконец, для борьбы со злоупотреблениями и мошенничествами, творимыми людьми вроде Браунштейнов, необходимо легализовать продажу трансатлантических билетов внутри России, чтобы тем самым поощрить конкуренцию. Если эмиграционные дела будут в руках та­ких достойнейших коммерсантов, как Самуил Фрейдберг из Либа- вы, а не негодяев, вроде Браунштейнов, от этого выиграет как го­сударство, так и его подданные. Фрейдберг, добавлял Мясоедов, владеет легальным эмиграционным бюро, которое официально зарегистрировано и работает безупречно42.

В определенном смысле доклад Мясоедова 1903 года можно прочитать как документ мужественного и пекущегося об обще­ственной пользе гражданина, неравнодушного к благу родины. Доклад, естественно, произвел впечатление на сувалкского губер­натора, который передал его наверх, в Министерство внутренних дел, которое в 1906 г. назначило Мясоедова в специальную межве­домственную комиссию по эмиграции и транспортной промыш­ленности России43. Однако в докладе Мясоедова имелся и иной, скрытый, смысл. Весьма вероятно, что его взгляды на проблему эмиграции и сочувствие к несчастным были вполне искренними, однако написать то, что он написал, его подтолкнул и личный, де­нежный интерес в эмиграционном бизнесе. Тайной целью доклада было содействовать финансовым интересам друзей Мясоедова и его деловых партнеров, подорвав при этом позиции конкурентов.

Вот, например, Отто Гринберг, на которого Мясоедов ссылает­ся как на источник сведений о том, что упомянутый Линк нечист на руку. У Гринберга своя контора, где он меняет деньги и понем­ногу занимается ростовщичеством; Мясоедов вложил в его конто­ру свой капитал, несмотря на то что жандармскому офицеру это запрещено по закону. Кроме того, Гринберг еще и главный пайщик фирмы «Герц, Гринберг и Левинсон», агентства по продаже паро­ходных билетов в Эйдткунене, конкурирующего с работающей на Браунштейнов фирмой Гринмана. Поскольку Мясоедов имел тай­ные инвестиции и в «Герце, Гринберге и Левинсоне», донести вла­стям о темных делах Браунштейнов ему было лично выгодно44. Еще более любопытны связи Мясоедова с Самуилом Фрейдбергом, чье эмиграционное бюро он приводил в качестве образца честности и неподкупности.

Семейство Фрейдбергов долгие годы занималось эмиграцион­ным бизнесом и как следствие имело богатую историю проблем с полицией. В 1887 году Самуил и его отец Янкель за участие в пе­реправке нелегальных эмигрантов были выдворены за пределы приграничной зоны. В 1891 году двух братьев Самуила за то же преступление сослали под административный надзор в Могилевскую губернию. В конце 1880-х Самуил перебрался в Гамбург, где стал (по крайней мере, номинально) выкрестом. По возвращении в 1897 году в Россию он обосновался в портовом городе Либава в качестве купца первой гильдии. К концу века вместе с третьим братом, Борисом, они основали фирму «Карлсберг, Спиро и Ко», которая, как справедливо отметил в своем докладе Мясоедов, пред­ставляла собой лицензированную контору, занимавшуюся легаль­ной эмиграцией. Неудивительно, что все окрестные дельцы, зара­батывавшие легальной или нелегальной эмиграцией, испытывали к Самуилу глубочайшую ненависть. Преуспеяние Фрейдбергов гро­зило лишить источника доходов сотни людей. Конкуренты реаги­ровали газетными наветами, шантажом, анонимными обвинения­ми и полицейскими обысками. В конце концов Самуил Фрейдберг обратился к Мясоедову, которого знал по Вержболово, с просьбой о помощи и защите45. Очевидно, что одной из целей доклада Мя­соедова 1903 года было инспирировать бюрократическое контрна­ступление на конкурентов Фревдберга. Более того, если Браунш- тейны подкупали полицию для подавления своих конкурентов, то чем от них отличались Фрейдберги, нанявшие с этой же целью Мясоедова? Впоследствии Сергей Николаевич войдет в еще более близкие деловые отношения с братьями Фрейдбергами — отноше­ния, которые будут иметь для него последствия в буквальном смыс­ле роковые.

Российский капитализм был многолик, однако все связанное с эмигрантскими делами на северо-западных окраинах России выглядело особенно отвратительно. Эмиграционные конторы стре­мились не к расширению круга клиентов за счет более привлека­тельных цен, но предпочитали склонять продажных и жадных царских чиновников к использованию против конкурентов госу­дарственной машины. Тайно работая в интересах Гринберга и братьев Фрейдберг, Мясоедов не просто занимал ту или иную сто­рону в мелкой распре соперничающих групп еврейских дельцов. Столкновение интересов эмиграционного бизнеса на северо-запад­ных окраинах России имело как внутри-, так и внешнеполитичес­кое значение, поскольку представляло собой реакцию и отчасти следствие яростного соперничества германских, британских и аме­риканских пароходных компаний за контроль надо всеми трансат­лантическими пассажирскими перевозками. Если за Фрейдберга­ми стояли интересы весьма могущественных сил, то в еще большей степени это было верно в отношении их конкурентов.

Мясоедов и военная разведка

В деле Мясоедова есть одна печальная, но занятная черта: дей­ствительно существуют несомненные доказательства того, что Мясоедов был шпионом, работавшим в интересах некой страны — своей собственной. И удивляться тут нечему. Скорее наоборот: в качестве начальника важной пограничной станции он просто обя­зан был заниматься шпионажем.

В начале XX века российская система военной разведки нахо­дилась в состоянии зачаточном, была децентрализована и страда­ла от недостаточного финансирования. Хотя в обязанности Глав­ного (а после 1906 года — Генерального) штаба входили сбор и анализ разведывательной информации, в реальности большая часть разве­дывательных операций осуществлялась помимо Штаба — их чаще всего проводили российские военные атташе и служащие военных округов, на которые делилась вся территория империи46. Поскольку средний годовой бюджет округа на разведывательную деятельность составлял всего лишь 35 тыс. рублей, чиновникам не оставалось ничего лучшего, как полагаться в получении сведений на другие органы. Одним из таких органов, активно вовлеченным в сбор раз­ведывательной информации, был Отдельный корпус жандармов — с 1880 года служившим в нем пограничным офицерам законом предписывалось исполнять разведывательные функции47. Обычно жандармы создавали в приграничных областях сеть информантов, которые, как надеялось руководство, могли сообщить представи­телям местных военных округов общую картину военных диспози­ций по другую сторону границы.

Мясоедов, посвящавший часть своего служебного времени во­енной разведке, занимался именно этим. Он опрашивал погонщи­ков, бродячих торговцев и прочих людей, по роду деятельности часто бывавших в Германии. Рекрутировал он и собственных аген­тов — среди германских рабочих, русских эмигрантов и религиоз­ных сектантов. Инициативный жандарм даже включил в число агентов членов собственной сильно разросшейся семьи: Мясоедов убедил своего зятя, Альберта Гольдштейна, переехать в Пруссию, в Кёнигсберг, чтобы постоянно отслеживать военные передвижения в местной крепости. Однако труды Мясоедова на ниве российской военной разведки выходили далеко за пределы обычных, рутинных задач — он сам, лично, выполнял ответственные разведывательные здания. Весной 1906 года Мясоедов отправился в немецкий город

Манхейм, где за 6500 рублей приобрел автомобиль Бенц новейшей модели. Эго транспортное средство (со встроенным потайным от­делением) многократно использовалось при поездках в Германию. Под видом обычного путешественника молодой жандармский офи­цер произвел тщательное обследование территории к югу и юго- востоку от Мазурских озер48.

Велика ли была та роль, которую играли жандармы, и Мясоедов в частности, в российской военной разведке? А.А. Самойло, руко­водивший разведывательным бюро в Киевской губернии, впослед­ствии переведенный в разведывательный отдел Генерального шта­ба, в целом пренебрежительно отзывался о работе пограничных жандармских офицеров. Сообщаемые ими сведения, утверждал Самойло, зачастую были отрывочны, невнятны и, как следствие, бесполезны49. Однако негативная оценка, данная Самойло, опро­вергается мнением одного из его предшественников в киевской разведке, писавшего, что жандармские офицеры, «живущие посто­янно на границе, знакомы вполне с приграничным населением, владеют своей собственной негласной агентурой» и способны при­нести «громадную пользу негласной разведке»50. В самом деле, пол­ный провал усилий российских военных по созданию серьезной агентурной сети на территории Германии неизбежно повышал цен­ность сведений, которые могли сообщить жандармские информа­торы. Даже в апреле 1907 года по платежной ведомости Виленско­го военного округа проходил всего один агент, проживавший в Германии. Варшавский военный округ не мог похвастаться и этим51.

Что касается разведывательной деятельности самого Мясоедо­ва, тут мы располагаем свидетельством германского подданного Вальтера Николаи, профессионального разведчика, сделавшего блестящую карьеру — во время Первой мировой войны он возглав­лял разведку Германской империи. По словам Николаи, Мясоедов в Вержболово «был одним из самых успешных» оперативников в истории России. Одной из причин этого, с грустью замечает Ни­колаи, было то почтение, которым пользовался Мясоедов благода­ря своему участию в императорских охотах Вильгельма П. Личная близость Мясоедова к германскому императору не позволяла прус­ской полиции не только вмешиваться в его дела, но даже устано­вить наблюдение за ним, хотя имелись более чем достаточные свидетельства того, что этот русский приезжает в Германию не лю­боваться видами, а шпионить52.

В нашем распоряжении пока нет ни одного прямого доказатель­ства, которое могло бы подтвердить слова Николаи. Мне неизвес­тно о существовании, например, документов, которые могли бы засвидетельствовать роль информации, добытой Мясоедовым, в российских планах военных действий. Если такие документы суще­ствовали, то после позорного разоблачения Мясоедова они впол­не вероятно могли быть изъяты из архивов. Трудно себе предста­вить, чтобы русский Генеральный штаб смирился с существованием документов, свидетельствующих, что весьма деликатные задачи поручались человеку, оказавшемуся, как считалось, изменником и казненному за это. Однако у нас есть основания утверждать, что разведывательные операции, проводимые Мясоедовым, были да­леко не ничтожными и не заурядными. Начнем с того, что поло­вина суммы, уплаченной за дорогой автомобиль, поступила из секретного фонда Генерального штаба с личного одобрения Ни­колая II53. Кроме того, даже беглый просмотр сведений, интересо­вавших Мясоедова, говорит о его вовлеченности в одну из наибо­лее важных проблем, стоявших перед российским командованием накануне войны.

К 1900 году стало окончательно ясно, что наиболее вероятный сценарий общеевропейской войны заключался в выступлении со­единенных сил Тройственного союза — Германии, Австро-Венгрии и Италии — прошв России и Франции. Поскольку Германия гра­ничила как с Россией, так и с Францией, в начале военных дей­ствий Берлин должен был выбрать одно из направлений для нане­сения главного военного удара, при этом обороняя другое. А так как война ожидалась молниеносная, ее результат мог зависеть от ошибочных или верных действий, предпринятых армией той или другой страны в первые же дни и даже часы операции, — из чего, в свою очередь, следовало, что для национальной безопасности России было жизненно необходимо точное знание немецких пла­нов. Реши Германия, обладавшая великолепной мобилизационной способностью, бросить свои основные силы на восток, России сле­довало распределить свои войска не вдоль границы, а глубоко на территориях Польши и Литвы, чтобы избежать их уничтожения по частям до подхода резервов. Если же, напротив, в начальной фазе войны немецкие войска были бы обращены против Франции, рос­сийские войска следовало держать поблизости от границы, чтобы иметь возможность сразу же вторгнуться на территорию Германии и тем самым облегчить положение осажденного союзника. В последние месяцы 1905 года генерал Альфред фон Шлиффен принял именно то окончательное решение, которое попыталась реализо­вать Германия в августе 1914 года, — как известно, по плану Шлиф- фена целью первоначального удара была не Россия, а Франция. Слухи о существовании плана быстро достигли России, однако полной уверенности в том, что это и есть последнее слово немец­кой стратегической мысли, не было — оставалось подозрение, что у Германии имеется альтернативный план большого наступления на востоке54.

Теперь мы можем ясно видеть значение той разведывательной деятельности, которой занимался Мясоедов. Опираясь на инфор­мацию своих прусских агентов и данные личных поездок, он пы­тался разгадать суть немецкой стратегии. Если Германия действи­тельно собиралась в случае войны бросить силы на французский фронт, ей следовало вкладывать значительные суммы в укрепление крепостей, блокгаузов и прочих оборонительных сооружений на границе с Россией — именно поэтому Мясоедов и его агенты так настойчиво старались разузнать, предпринимаются ли Германией подобные действия. Подсчитывая число железнодорожных стан­ций, оснащенных военными платформами, к востоку от Вислы, он стремился подтвердить или опровергнул» предположение о том, что в начале войны Германия бросит свои основные силы против Рос­сии55. Поскольку российский Генеральный штаб не исключал воз­можности изменения Германией стратегического плана нападения в самый последний момент, Мясоедов подготовился к обоим вари­антам развития событий56. Его агент Рубин, служащий велосипед­ной фабрики в Восточной Пруссии, должен был в случае опаснос­ти известить кодированными телеграммами офицеров российской разведки, работавших под прикрытием в Копенгагене. Если в ок­руге отмечалась большая концентрация войск, Рубин телеграфиро­вал: «Высылаю пишущую машинку в Мальме», если же количество солдат и техники было незначительным, следовало сообщить: «Вы­сылаю пишущую машинку в Берн»57.

Нужно подчеркнуть, что три жизни Мясоедова — чиновника, коммерсанта и шпиона — не были отделены одна от другой герме­тичными переборками. В реальности три эти сферы оказывались взаимно проницаемыми. Официальный статус помогал ему в биз­несе, коммерческие связи служили источником разведывательной информации, а кое-кто из завербованных им агентов участвовал в его торговых сделках. И при этом во всех трех сферах своей деятельности Мясоедов наживал себе врагов — среди российского чиновничества и эмиграции, в пароходных компаниях и в герман­ской разведке. В сущности, исток всех его будущих бед можно най­ти во времени вержболовской службы.

Неприятности начинаются: миссия корнета Пономарева

Первые двенадцать лет своего пребывания в Вержболово Мя­соедов, судя по всему, наслаждался в высшей степени теплыми и дружественными отношениями со своими непосредственными начальниками в приграничных землях и с важными чиновниками из Министерства внутренних дел в Петербурге. Конечно, его по­служной список не безупречен: трижды он получал замечания за «неуместные выражения» и «бестактные действия» по отношению к железнодорожным пассажирам, один раз ему был записан выго­вор за оскорбление почтового служащего58. Однако эти проявления начальственного неудовольствия были сравнительно редки и впол­не ординарны.

Все изменилось в 1906 году. В конце года кто-то из Вержболо­во или окрестностей послал на Мясоедова анонимный донос — бумага, пройдя через все уровни командования, легла на стол ди­ректора Департамента полиции. Автор письма обвинял Мясоедо­ва в скандальном нарушении долга: он не только не сумел пресечь деятельность контрабандистов во'вверенном ему районе, но и сам занимался нелегальным ввозом в Россию из Германии беспошлин­ного вина и крепких напитков. Случись такое раньше, Департамент полиции с порога отверг бы эти ничем не подтвержденные обви­нения — однако теперь решено было начать расследование.

Тому было две причины. Первая связана с внутренним кризи­сом, который переживала Российская империя. Череда поражений в Русско-японской войне, рост недовольства правительством сре­ди безземельных крестьян, претензии рабочих к фабрикантам, оп­позиционные настроения среди интеллигенции, а также упрямое нежелание правительства сделать хотя бы первые шаги на пути разумных реформ — все это к 1905 году создало взрывоопасную атмосферу, в которой могла вспыхнуть настоящая революция. Хотя к концу года худшее уже было позади, искры забастовок, демонст­раций, уличных стычек и крестьянских волнений тлели вплоть до года. Именно страх революции придал выдвинутым против Мясоедова в 1906 году обвинениям такой вес. Недостаточная бди­тельность в борьбе с контрабандой не просто лишала казну доли таможенных доходов, но и представляла потенциальную угрозу общественному порядку, самому существованию режима. В те годы империю поразил невиданный разгул революционного террориз­ма: в период между октябрем 1905 и декабрем 1907 года в резуль­тате террористических актов было убито и ранено более девяти тысяч человек, причем преступники часто использовали оружие иностранного производства. По всему периметру российских гра­ниц революционеры нелегально ввозили в страну партии огне­стрельного оружия, патронов и динамита. Если оружие проникало в Россию через Вержболово, этому следовало немедленно положить конец, а Мясоедова примерно наказать.

Однако была еще одна причина, по которой Департамент по­лиции решил на этот раз всерьез расследовать деятельность Мясо­едова. В 1906 году директором департамента был назначен Макси­милиан Иванович Трусевич, ранее занимавший пост прокурора. Трусевич, который, по словам его восхищенного сотрудника, обла­дал талантом «в духе следователя “по Достоевскому”», вошел в историю главным образом своими попытками разложения рево­люционных организаций изнутри (он буквально наводнял их двой­ными агентами)59. Человек нервный, легковозбудимый, он часто обижался и никогда не забывал и не прощал ни малейшего пренеб­режения. Среди тех, на кого он затаил злобу, оказался Мясоедов. Точная причина и характер враждебности Трусевича до сих пор неясны. Вероятно, Трусевич считал, что Мясоедов или его помощ­ник дурно обошлись с ним во время посещения им Вержболово в качестве товарища петербургского прокурора. Возможно, трения возникли в ходе проводившегося Трусевичем в 1904 году расследо­вания случайного взрыва изготовленной террористами бомбы в петербургской гостинице «Северной», когда Мясоедов был привле­чен в качестве свидетеля60.

Расследование против Мясоедова Трусевич поручил возглавить некоему корнету Пономареву, жандармскому офицеру, приписанно­му к Петербургскому охранному отделению, человеку крайне непри­ятному, бесчестному, имевшему дурную репутацию61. Амбициозный Пономарев с восторгом отнесся к миссии в Сувалкской губернии, понимая, что от ее успеха зависит его карьера. Следуя полученным инструкциям, он, прибыв в Вержболово в конце 1906 года, избегал всяких контактов с железнодорожными жандармами и о характере своей миссии поведал только местному отделению пограничной стражи. Также он убедил Виленское охранное отделение отрядить ему для выполнения задачи несколько помощников.

Эти помощники были филерами, то есть профессиональными сыщиками. По меньшей мере один писавший после революции мемуарист уверял, что примерно тысяча филеров, работавших в разных уголках империи, были людьми в нравственном отношении кристально чистыми, однако нельзя отрицать того обстоятельства, что зачастую охранка рекрутировала своих агентов из преступной и социально маргинальной среды62. Во всяком случае, те, кого при­ставили к Пономареву, происходили именно из такого круга. По­знакомившись со своими неказистыми виленскими подчиненными, Пономарев сразу же без обиняков объяснил им цель совместных действий — уничтожить Мясоедова. Сделать это предполагалось в два этапа: сначала организация серии новых анонимных доносов, чтобы еще более очернить имя жандармского подполковника во мнении петербургского начальства и заткнуть рот его защитникам; потом сбор данных, которые позволят арестовать и осудить его по обвинению в контрабанде.

Но дело не задалось. Хотя Пономареву удалось убедить не­скольких человек — мелких чиновников, пьяниц и по крайней мере одного недовольного жандармского унтер-офицера — поставить свои фамилии под клеветническими письмами против Мясоедова (письма эти будут еще много лет отравлять Мясоедову жизнь), пой­мать жертву в самый момент ввоза контрабанды оказалось делом нелегким63. Несколько недель тайного наблюдения команды филе­ров не дали твердых доказательств каких-либо злоупотреблений со стороны Мясоедова. Поскольку фактов не было, Пономарев решил их сфабриковать. Однажды, когда Мясоедов был приглашен к зна­комым в Эйдгкунен, Пономарев переправил через границу своего агента Донцова, чтобы тот подложил в потайное отделение принад­лежащего подполковнику автомобиля Бенц динамит и револьверы. Этот план с треском провалился: Мясоедов поймал Донцова при попытке взломать машину, жестоко побил его тростью и заставил написать полное признание64.

Вторая попытка Пономарева организовать провокацию против Мясоедова закончилась еще более громким провалом. Мясоедов регулярно совершал покупки в большом магазине в Эйдгкунене, принадлежавшем некоему Шулеру. Когда Пономарев предложил Шулеру взятку, чтобы тот «случайно» упаковал вместе с очередным заказом Мясоедова несколько винтовок, владелец магазина упарил не оказывавшего сопротивления провокатора по лицу и вышвыр­нул его на улицу. Хуже того, Шулер немедленно отравил Мясоедо- ву письмо с полным отчетом о происшествии65.

Пономарев, не зная, что еще предпринять, впал в отчаяние. Теперь, когда Мясоедов был настороже и, более того, у него име­лось письменное доказательство злоумышлений Пономарева, вряд ли можно было надеяться, что третья уловка сработает там, где провалились две первые. В мае 1907 года корнет предпринял пос­леднюю попытку спасти свою миссию от окончательного и позор­ного провала: он установил контакт с шайкой контрабандистов, во главе которой стояли Лев и Петр Кудрявцевы (между прочим, быв­шие чиновники вержболовской таможни!). Через посредников Пономарев сделал Кудрявцевым заказ на перевозку парши товара из Германии в Россию. Втайне от них он предварительно поместил в тюки оружие, амуницию и революционную литературу. Посколь­ку таможня была извещена заблаговременно, Кудрявцевых, как только они объявились на границе, арестовали. Пономарев, оче­видно, надеялся, что это происшествие поднимет его ставки как борца с преступностью и одновременно дискредитирует Мясоедо­ва, который, конечно же, закрывал глаза на банду «опасных» кон­трабандистов, работавших прямо у него под носом.

Поскольку юридически Сувалкская губерния находилась в ус­ловиях чрезвычайного положения, дело подпадало под юрисдик­цию законов военного времени, каравших контрабанду оружия смертной казнью. 2 апреля 1907 года одиннадцать обвиняемых предстали перед временным военным судом в Вильне66. Несмотря на то что все они заявили о своей невиновности, обвинительное заключение и смертный приговор казались неминуемыми — ведь при аресте было найдено нелегально ввезенное оружие. Однако когда к присяге был приведен Мясоедов, главный свидетель со сто­роны защиты, дело приняло неожиданный и удивительный оборот. Один из адвокатов, всероссийски известный О.О. Грузенберг, мгно­венно ухватился за представившуюся возможность. В ходе судеб­ной процедуры он спросил Мясоедова, имел ли тот какие-либо сведения о связях кого-нибудь из задержанных с революционным движением. Вначале Сергей Николаевич отказался отвечать на вопрос, сославшись на государственную тайну. Но Грузенберг при­вел аргумент (который принимался во внимание только в военных судах), в соответствии с которым интересы справедливости счита­лись приоритетными по отношению к государственной тайне. Председательствующий в суде генерал-майор барон Остен-Сакен посоветовал Мясоедову отвечать.

Мясоедов начал с того, что, насколько ему известно, никто из обвиняемых никогда не вызывал подозрений в причастности к ре­волюционной деятельности. Но на этом он не остановился. Грузен- берг вспоминал, что «его будто прорвало — и понеслись бурным потоком разоблачения, одно другого неожиданнее»67. Мясоедов изложил всю историю попыток Пономарева подставить его и осо­бенно подчеркнул, что методы, к которым прибегал Пономарев, — это обычная практика охранки. Поскольку после показаний Мясо­едова не оставалось сомнений в том, что Пономарев не впервые прибегал к подкупу и лжесвидетельствованию, все одиннадцать обвиняемых были тотчас оправданы.

Оппозиционная пресса мгновенно почувствовала в этом деле прекрасную возможность для критики правительства. Острые вы­ступления в адрес Министерства внутренних дел и в особенности охранки приобрели еще более резкий тон, когда кто-то, по глупой ошибке, связал Пономарева, к тому моменту уже поручика, с те­мой охраны Таврического дворца, где проходили заседания только что созданной Государственной думы. «Речь», ежедневная газета кадетской партии, одной из ведущих либеральных партий России, возопила: что, «если г. Пономарев не пожелает признать получен­ного им повышения достаточным и, чтобы отличиться еще раз, станет сосредоточивать в Таврическом дворце динамит и склады оружия?»68. Публичные издевки вскоре вынудили правительство сместить Пономарева с должности и тихо перевести его в Ригу.

М.И. Трусевич был в ярости — как и его начальник, министр внутренних дел П.А. Столыпин. Именно в обязанности Столыпи­на входило восстановление порядка в стране, которую захлестну­ла волна революционного насилия и террора. Для Столыпина тер­роризм был не простой абстракцией — от рук бомбистов пострадала его семья. В 1906 году, 12 августа, эсеры-максималисты устроили взрыв на летней даче Столыпина на Аптекарском острове в Петер­бурге, тогда было убито двадцать семь и ранено шестьдесят два человека, в том числе четырехлетний сын Столыпина и четырнад­цатилетняя дочь69. Хотя Столыпин был убежден в том, что для борьбы с революцией необходимы глубокие реформы, он не чурал­ся и репрессивных мер70. Не случайно к этому времени широкое хождение получило выражение «столыпинский галстук», обознача­ющее петлю виселицы. Министр внутренних дел твердо знал, что охранка и полиция стоят на защите передовых рубежей в войне, где решается будущее России, и не мог игнорировать тот факт, что Мясоедов — возможно, невольно — подорвал престиж этих орга­нов государственной безопасности. Отметив, что считает «несоот­ветственными долгу службы показания на суде со стороны подпол­ковника Мясоедова», Столыпин приказал начальнику корпуса жандармов перевести Мясоедова «куда-либо во внутренние губер­нии, но во всяком случае не ближе меридиана Самары»71.

Мясоедов прекрасно понимал, что такой перевод равносилен ссылке. Он мобилизовал связи своих знакомых и родственников, пытаясь отменить приказ или добиться контрприказа. По некото­рым сведениям, он дошел до главы Генерального штаба Ф.Ф. Па- лицына и вдовствующей императрицы Марии Федоровны72. Одна­ко все эти усилия ни к чему не привели. Понимая, что если он даже согласился бы на перевод на восток России, то охранка, пока Тру- севич стоит во главе Департамента полиции, не оставит его в по­кое, 27 сентября 1907 года Сергей Николаевич Мясоедов вышел в отставку из Отдельного корпуса жандармов в чине подполковни­ка. Ему был 41 год от роду, и он впервые во взрослой жизни ока­зался гражданским человеком.

«Северо-западная русская пароходная компания»

Отставка решительно изменила обстоятельства Сергея Никола­евича к худшему. С увольнением из Отдельного корпуса жандармов ему не только пришлось смириться с понижением своего социаль­ного статуса, но и лишиться постоянного дохода. Поскольку Кла­рино приданое было практически полностью промотано, а самого его сочли недостойным пенсии, Мясоедов столкнулся с весьма реальной перспективой близкой нищеты. В самом конце 1907 года он нанес визит в виленскую адвокатскую контору О.О. Грузенбер- га. Бывший жандарм так осунулся, побледнел и выглядел таким напуганным, что Грузенберг едва его узнал. Мясоедов объяснил Грузенбергу, что ему остро, жизненно необходимо получить место в частном секторе, поскольку конфликт с тайной полицией закрыл для него всякую возможность государственной службы. По воспо­минаниям Грузенберга, Мясоедов сказал ему: «Вы не знаете, что такое охранка. Это осиное гнездо. Я наступил на него — и мне никогда не простят. Перейди я к революционерам, соверши тяж­кое преступление, — мне бы простили его скорее, нежели данное на суде показание». Поскольку именно Грузенберг, по мнению Мясоедова, вынудил его дать эти показания, он обратился к адво­кату с просьбой подыскать ему службу в банке или на фабрике. Грузенберг изъявил сочувствие и пообещал сделать все, что в его силах — как выяснилось, весьма незначительных73.

Несчастья Мясоедова усугублялись острым кризисом в семей­ной жизни. Постоянные измены супруга давно оскорбляли и раз­дражали Клару. Вскоре после того, как он вышел в отставку, Кла­ра узнала о новой серии адюльтеров (на этот раз с женой местного доктора) и пригрозила разводом. Мясоедов поклялся бросить лю­бовницу и разразился д линным посланием, умоляя супругу о про­щении: «Я сделаю все, что я должен сделать, как честный человек, муж и отец, и считаю, что это была бы величайшая подлость, если бы я и на этот последний раз не оправдал твоего доверия»74.

В конце концов спасение Мясоедова пришло со стороны зна­комых, которых он приобрел в среде дельцов северо-западных при­граничных районов. В 1908 году братья Самуил и Борис Фрейдбер- ги решили расширить свой бизнес, открыв собственную скромную пароходную компанию. Последние несколько лет трансатлантичес­кие пассажирские перевозки стали делом весьма ненадежным: це­новое соперничество между британскими и континентальными компаниями в сочетании с американской депрессией 1907 года подморозили доходы этого бизнеса. Пытаясь преодолеть финансо­вый спад, Альберт Баллин договорился о дополнительном расши­рении трансатлантического пула. В 1908 году он провел операцию по созданию практически глобального пароходного картеля, в ко­торый вошли все основные как британские, так и континенталь­ные компании, включая «Кунард», непреклонно противившийся созданному Баллиным коллективному договору с момента возник­новения пула в 1891 году75. Фрейдберги увидели на периферии об­новленного и расширившегося пула местечко для себя и задумали создать пароходную линию по транспортировке пассажиров из Либавы через Балтийское море в британский Гулль (Халл), откуда можно было добраться до Ливерпуля и далее пересечь Атлантику на пароходах «Кунарда». Борис Фрейдберг на протяжении несколь­ких лет был агентом «Кунарда» в Либаве и не сомневался в серьез­ности намерений английской компании. Поскольку сложная сис­тема ценообразования гарантировала «Кунарду» 13% от ежегодных доходов трансатлантических пассажирских перевозок, Фрейдбер- ги не сомневались в успехе своего предприятия.

В ноябре 1908 года братья обратились к Мясоедову с предложе­нием возглавить новый концерн, который они назвали «Северо­западной русской пароходной компанией». Сергей Николаевич с готовностью согласился. В том же месяце они, как того требовал закон, представили властям проект устава своей компании76. Пос­ле получения одобрения Совета министров, компания была лега­лизована.

Капитал «Северо-западной русской пароходной компании» составлял 600 тыс. рублей. Из 2400 ее акций 1000 принадлежала Самуилу Фревдбергу, 240 — его брату Борису, что давало Фревдбер- гам контрольный пакет. По документам в число акционеров входи­ли также Сергей Мясоедов, его жена Клара, барон Отгон Гротгус и Роберт Фальк77. Компания базировалась в Либаве, с отделениями в Одессе и Минске, которые возглавляли, соответственно, Давид Фрейдберг (младший из братьев) и Израиль Фрид. Сергей Нико­лаевич Мясоедов официально числился председателем совета ди­ректоров с ежегодным окладом в 6 тыс. рублей78. На первом со­брании акционеров и директоров, состоявшемся в Петербурге 4 февраля 1908 года, было объявлено, что компания собирается в ближайшем будущем спустить на воду пароходы «Георгиос I» и «Леопольд П», каждый водоизмещением в 1679 тонн, которые не­давно были взяты ею в аренду у датской «Объединенной пароход­ной компании» («Det forenede Dampskibs-Selskab»)79.

Но Северо-западное пароходство вовсе не стало для Мясоедо­ва золотой жилой. Последствия экономического спада 1907 года в Америке оказались гораздо более длительными, чем ожидалось, под их влиянием спрос на трансатлантические билеты продолжал оставаться низким вплоть до 1910 года. Более того, несмотря на непосредственное участие в пуле, «Северо-западная русская паро­ходная компания» с самого момента своего образования столкну­лась с мощной конкуренцией. В 1906 году «Русский добровольный флот», якобы частная компания, субсидировавшаяся российским государством, объявила об открытии прямого сообщения между Либавой и Нью-Йорком. Принадлежащая Баллину линия Гам­бург—Америка немедленно отреагировала от имени пула, купив 51% акций «Русской восточно-азиатской пароходной компании», якобы российской, а на самом деле представлявшей интересы Да­нии80. После этого «Русская восточно-азиатская компания» объя­вила о приобретении и снаряжении судов, которые должны были обеспечивать сообщение между российскими портами на Балтике и Соединенными Штатами. Целью акции было составить «Добро­вольному флоту» такую жесткую конкуренцию, чтобы от него кам­ня на камне не осталось.

Баллин приобрел «Русскую восточно-азиатскую компанию» как оружие против «Добровольного флота», однако ему не при­шлось пустить это оружие в ход. «Добровольный флот» столкнул­ся с финансовыми трудностями, в результате чего его пароходная линия Либава—Нью-Йорк так и не начала действовать. Однако тут произошло нечто очень странное. В 1907 году первоначальные дат­ские акционеры «Русской восточно-азиатской компании» выкупи­ли у Баллина свою долю81. После чего они объявили, что теперь «Русская восточно-азиатская компания» все же займется перевоз­кой пассажиров в Америку. «Русская восточно-азиатская компа­ния» отказалась вступать в международный пароходный пул и к 1908 году дважды в неделю возила пассажиров прямым рейсом из Либавы в Нью-Йорк, чем серьезно нарушала монополию пула. Ус­пех «Русской восточно-азиатской компании» был дурной новостью для «Кунарда» и катастрофической — для «Северо-западной рус­ской пароходной компании» братьев Фрейдбергов. Поскольку «Русская восточно-азиатская компания» доставляла эмигрантов в Америку быстрее, чем это мог сделать «Кунард» вместе со своими отделениями, вроде «Северо-западной», — последние оказались в крайне невыгодном положении. К 1913 году на пароходах «Русской восточно-азиатской компании» из Либавы в Нью-Йорк в год пе­ревозилось шестьдесят тысяч человек. Это составляло около 20% от общего числа российских подданных, эмигрировавших в 1913 году в Америку82.

«Русская восточно-азиатская компания» быстро стала в Либа- ве ключевым экономическим резидентом. Она строила собствен­ные доки, склады и гостиницы, организовывала перевозку в Либаву будущих эмигрантов из других российских портов на Балтике. При этом в борьбе за клиентов «Русская восточно-азиатская» вела себя совершенно бесцеремонно и предпринимала недружественные действия в отношении главного отделения «Кунарда» в Либаве, «Северо-западной русской пароходной компании» братьев Фрей­дбергов. Для каковой цели, по обыкновению, подкупались ключе­вые местные чиновники.

Самым ценным либавским чиновником, фактически состояв­шим на жалованье у «Русской восточно-азиатской компании», был шеф местной полиции полковник Подушкин. Служебное положе­ние Подушкина делало его идеальной фигурой для борьбы с бра­тьями Фрейдбергами: в его власти было сделать их жизнь невыно­симой, и он использовал для этого всякую возможность. Кроме того, Подушкин лично имел зуб на Мясоедова — по несчастному совпадению он был дружен с поручиком Пономаревым (когда-то оба они служили в Риге). Подушкин инспирировал скабрезные статьи против «Северо-западной русской пароходной компании» в «Голосе Либавы», местной газете, владельцем которой был — ко­нечно же, по случайному совпадению — один из директоров «Рус­ской восточно-азиатской компании». Он закрыл эмиграционное бюро Роберта Фалька, одного из акционеров «Северо-западной компании», по подозрению в подделке паспортов; попытался ин­спирировать уголовное преследование «Карлсберга и Спиро» за пособничество нелегальной эмиграции. И, наконец, он регулярно посылал в Петербург доносы на «Северо-западную», обвиняя ее в под линных или выдуманных нарушениях коммерческого законо­дательства. С особенной страстью он живописал роль, которую играл в «Северо-западной» Мясоедов: бывший жандарм, жаловался Подушкин, «покрывает своим именем жидов»83.

Мясоедов, «Северо-западная компания» и Министерство внутренних дел

Итак, Мясоедов оказался во главе очень неблагополучной фирмы. С одной стороны, «Северо-западную компанию» изводил Подушкин, с другой — произошло общее ухудшение условий для пассажирских пароходных перевозок. Что ж, если участие в дея­тельности «Северо-западной» не могло сделать Мясоедова богатым человеком, по крайней мере он мог утешаться хорошим жаловань­ем, на целых 60% больше, чем во времена жандармской службы84. Но так ли обстояло дело в реальности? Нет никаких сомнений в том, что обещанного годового содержания в 6 тыс. рублей Мясо­едов не получал. «Руководители» и «владельцы» компании явля­лись фигурами сугубо номинальными: устав «Северо-западной» был не более чем вывеской, позволявшей Самуилу Фрейдбергу, прикрываясь юридической ширмой акционерного общества, со­хранить в тайне реальную долю своей семьи в капитале компании. Разделение паев «Северо-западной» никак не соотносилось с раз­делением власти внутри фирмы. Роберт Фальк, например, получил акций на 100 тыс. рублей, инвестировав всего 40 тыс.85 Барона Грог- гуса, не заплатившего за свой пай ни копейки, Фрейдберш угово­рили передать им все свои акции сразу же после формальной ре­гистрации «Северо-западной»86. И хотя позже Мясоедов утверждал, что свои 220 акций он купил за 55 тыс. рублей, мы знаем, что в 1907 и 1908 годах у него таких средств не было87.

Зачем же Фрейдбергам понадобились Гротгус и Мясоедов? Что за шарада? Дело в том, что Подушкин, несмотря на свои грязные антисемитские выпады, по сути был прав: барона и бывшего жан­дармского офицера привлекли для представительских целей, дабы с их помощью заручиться симпатией людей влиятельных и власт­ных, а также в качестве страховки на случай катастрофы. Гротгус впоследствии признался, что основным его вложением в деятель­ность компании, за которое он получал вознаграждение в 50 руб­лей в месяц, было «улаживание недоразумений с властями»88. Оче­видно, что Мясоедов, хотя он и получал значительно большее жалованье и принимал более близкое участие в делах «Северо-за­падной», чем обнищавший балтийский дворянин, играл в компа­нии роль того же пошиба.

Председательство в «Северо-западной компании», конечно, давало Мясоедову небольшой доход, однако никоим образом не могло заменить полноценной службы, не говоря уже о карьерных перспективах. Впрочем, в середине 1909 года Трусевич покинул Департамент полиции, что открыло Мясоедову возможность для возвращения. Для этого необходимо было отправиться в Петербург и максимально активизировать семейные связи. Фрейдберш, про­явив щедрость, предложили оплатить его переезд и настояли на том, чтобы содержать его столичную квартиру, которая должна была одновременно служить конторой «Северо-западной пароход­ной компании». Вначале Сергей с Кларой поселились на Большой Морской, позже перебрались в более просторную квартиру на Ко­локольной.

В сентябре 1909 года Мясоедов подал министру внутренних дел Столыпину прошение с просьбой о восстановлении на службе в Отдельном корпусе жандармов. Изобразив себя невинной жертвой чудовищного заговора, он предложил собственную версию того, что произошло в Вержболово и Вильне в 1907 году. Мясоедов ут­верждал, что своим выступлением в виленском суде он отнюдь не желал проявить неуважение к полиции, что не его, а адвокатов- либералов нужно винить за то, что его показания попали в прессу. Тут же он подробно перечислял свои заслуги в деле охраны закона и порядка за четырнадцать лет службы в Вержболово, при этом сильно утрируя факты: «Я вел беспощадную борьбу с тайной эмиг­рацией... я немедленно в корне прекращал все попытки к забастов­кам благодаря тому авторитету, которым я пользовался в Вержбо- лове среди железнодорожных служащих и местных учителей». Мясоедов в красках описывал проведенные им задержания сотен революционеров, тысячи перехваченных революционных книг и брошюр, кроме того, он «всегда оказывал полное содействие охран­ным отделениям и их агентам»89. Однако аргументы и мольбы Мясоедова не тронули Столыпина. Он велел своему заместителю П.Г. Курлову сообщить Мясоедову, что дело его пересматриваться не будет и что он никогда, ни при каких условиях не будет принят на государственную службу.

К поражению по бюрократической линии добавилось нечто столь ужасное, по сравнению с чем все несчастья, обрушившиеся на Мясоедова в последние годы, показались ничтожными: по не­лепой случайности, при аварии лифта, погиб Николай, восьмилет­ний сын Мясоедова90. Удар был сокрушительным — оба, Сергей и Клара, были безутешны. Есть браки, которые такие страшные не­счастья, как гибель ребенка, разрушают, другие же непонятным образом становятся крепче, сплоченные общим горем. Несмотря на то что супружеская жизнь Мясоедовых была многие годы далеко не идеальной, в их случае, видимо, имело место последнее. Клара более не угрожала разводом, Мясоедов прекратил волочиться и стал больше времени проводить дома. Возможно, впрочем, это было связано не столько с угрызениями совести, сколько с его душевным состоянием — он впал в глубокую депрессию, полностью парали­зовавшую его волю и на время лишившую вкуса к жизни, общению и развлечениям, в том числе интереса к женскому полу.

Уильям Фуллер

Из книги «Внутренний враг. Шпиономания и закат императорской России»

 Примечания

1       Бобринский А Дворянские роды, внесенные в общий гербовник Всерос­сийской империи. Ч. 1. СПб., 1890. С. 552.

2       О других ветвях рода см. статью «Мясоедовы»: БЭ. Т. 20. С. 386.

3       Спиридович АИ. Великая война и Февральская революция. Париж, 1960. Т. 1. С. 108.

4       Ишеев П.П. Осколки прошлого. Воспоминания 1889—1959. Нью-Йорк, б д. С. 106.

5       Такое перемещение по службе вовсе не было необычным: к началу 1890-х годов резкое сокращение финансирования армии привело к тому, что чиновники и служащие других министерств и ведомств стали получать более высокое жалованье, чем военные аналогичных чинов. См.: Fuller W.C., Jr. Civil-Military Conflict in Imperial Russia, 1881-1914. Princeton, 1985. P. 14—15.

6       Жандармы // БЭ. С.-Петербург, 1894. Т. 22. C. 718—719.

7       Алексеев M. Военная разведка России от Рюрика до Николая П. М., 1998. Т. 1. С. 122.

8       См. послужной список Мясоедова от 6 февраля 1915 года: РГВИА. Ф. 801. °л. 28. Д. 163. Л. 44.

9       Pares В. My Russian Memoirs. London, 1931. P. 56.

10      См.: Сухова Е.К. Провинциальная стража и контрабанда в России нача­ла XX века // Вопросы истории. 1991. № 7/8. С. 234—237.

11      Супруги имели троих детей: Марию (р. 29 ноября 1896 года), Сергея (р. 2 марта 1898 года) и Николая (р. 31 октября 1901 года). См. Приказ об отставке Мясоедова, 1912 г.: РГВИА. Ф. 801. Оп. 28. Д. 164. J1. 258.

12      РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д 114. Л. 106—107 (Банковский документ, 26 но­ября 1913 г.).

13      Вся Вильна. Вильна, 1915. С. 197; РГВИА. Ф. 801. Оп. 28. Д. 166. Л. 99 (Письмо Клары Мясоедовой Францу Ригергу, 23 октября 1914 г.); РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 113. Л. 324 (Юридический документ, 30 ноября 1904 г.).

14      Ишеев. Очерки прошлого. С. 106.

15      РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1063. Л. 246.

16      РГВИА- Ф. 801. Оп. 28. Д. 165. Л. 186 (Допрос В.О. Родзевича, 16 мая 1915  г.).

17      Wood ЯК. The Tourist’s Russia. New York, 1912. P. 17; Baedeker K. Russia with Teheran, Port Arthur and Peking: A Handbook for Travellers. Leipzig, 1914; repr New York, 1970. P. 34.

18      Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам. М., 1957. С. 62.

19      РГВИА. Ф. 801. Оп. 28. Д. 164. Л. 256 (Приказ об отставке Мясоедова, 1912 г.).

20      Kohut ТА Wilhelm П and the Germans. New York, 1991. P. 10.

21      TophamA Memories of Kaiser’s Court. London, 1914. P. 243.

22      РГВИА. Ф. 801. On. 21. Д. 163. Л. 43 (Запись Мясоедова, 21 сентября 1905 г.).

23      Накануне Первой мировой войны Россия каждый год предоставляла Германии по четыреста тысяч таких рабочих-мигрантов (British Foreign Office. Russian Poland, Lithuania and White Russia: Foreign Office Publications. № 44. London, 1920. P. 68). В годы Первой мировой войны, когда Британия устано­вила морскую блокаду Германии, одной из причин, приведших Кострому не­достатку продуктов питания внутри Рейха, было отсечение потока сельскохо­зяйственной рабочей силы с территории России.

24      Chankowski S. The Attitude of the Jewish Population of Augustow Province toward the January (1863) Insurrection // Landsmen. 1991—1992. № 2/3. P. 35—36.

25      Мотивы эти были столь сильны, что, как свидетельствуют подсчеты, за полвека до начала Первой мировой войны Россию покинуло около четверти литовского населения (Wandycz P.S. The Lands of partitioned Poland, 1795—1918. Seattle, 1974. P. 243).

26      Rubinow LM. Economic Conditions of the Jews in Russia. Washington, 1907; repr.: New York, 1975. P. 488.

27      Joseph S. Jewish Immigration to the United States from 1881 to 1910. New York, 1914. P. 62.

28      Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М., 1993. С 280-281.

29      Rogger Н. Jewish Policies and the Right-Wing Politics in Imperial Russia. Berkeley, 1986. P. 33, 38.

30      Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. С. 295; Дубнов СМ Книга жизни. Воспоминания и размышления. СПб., 1998. С. 240—272.

31      Joseph. Jewish Immigration. P. 164.

32      Hyde F.E. Cunard and the North Atlantic 1840—1973. Atlantic Highland NJ., 1975. P. 81.

33      Huldermam B. Albert Ballin / Trans. W. J. Eggeis. London, 1922. P. 23, 31, 33.

34      Cecil L. Albert Ballin: Business and Politics in Imperial Germany 1888—1918. Princeton, 1967. P. 46—47.

35      Szajkowsld Z. Sufferings of Jewish Emigrants to America in Transit Through Germany // Jewish Social Studies. 1977. Vol. 39. № 1/2. P. 106.

36      Fabre H Les Grandes Lignes de Paquebots Nord-Atalntique. Paris, 1928. P. 52; Cecil Albert Ballin. P. 25.

37      Rogger. Jewish Policies. P. 183—184.

38      Sonn G. A Time for Building: The Third Migration, 1880—1920 // The Jewish People in America. Vol. 3 / Ed. Henry L. Feingold. Baltimore, 1992. P. 42—43.

39      РГВИА. Ф. 962. On. 2. Д. 112. Jl. 413 (Доклад Мясоедова, 20 мая 1903 г).

40      Там же. Л. 383-384, 409, 415.

41      Там же. Л. 415—417.

42      Там же. Л. 415—417.

43      Падение царского режима / Ред. П.Е. Щеголев. Т. 4. Л., 1925. С. 517.

44      О связях Мясоедова с Гринбергом см. записку от 6 февраля 1915 г.: РГВИА. Ф. 962. On. 2. Д. 160. Л. 26.

45      Там же. Д. 112. Л. 423; Ф. 801. Оп. 28. Д. 168. Л. 35 (Письмо помощника начальника курляндских жандармов, 20 февраля 1915 г.).

46      Fuller W.C.у Jr. The Russian Empire // Knowing One’s Enemies: Intelligence Assessment Before the Two World Wars / Ed. Ernest R. May. Princeton, 1984. P. 103-108.

47      Алексеев. Военная разведка. Т. 1. C. 122.

48      РГВИА. Ф. 962. On. 2. Д. 160. Л. 58—60, 100 (Показания И.П. Василье­ва, помощника начальника контрразведки, Генеральный штаб).

49      Самойло АА Две жизни. Л., 1963. С. 102—103.

50      Алексеев. Военная разведка. Т. 1. С. 123.

51      Там же. Т. 2. С. 181, 183.

52      Nicolai W. The German Secret Service / Trans. George Renwick. London, 1924. P. 27.

53      РГВИА. Ф. 801. On. 28. Д. 163. Л. 54 (Доклад о деятельности Мясоедо­ва» 12 февраля 1915 г.).

54      В тот момент для этих сомнений у российского военного командования имелись серьезные основания. План Шлиффена, разработанный Германией в качестве реакции на то положение, которое сложилось в Европе к 1905 году, Никогда не рассматривался немецким командованием в качестве единственно­го и окончательного плана действий империи в будущей войне. См.: Bucholz А Moltke, Schließen and Prussian War Planning. New York, 1991. P. 195 196. Cm. также: Fuller W.C., Jr. Strategy and Power in Russia, 1600-1914. New York, 1992. P· 442. Однако в 1912 году российские стратеги были убеждены, что Великобри­тания вступит в войну на стороне Франции и что вследствие этого немцы,

скорее всего, соответствующим образом модифицируют свой первый сокруши­тельный удар по Франции (сообщение профессора Брюса Меннинга, сделан­ное в личной беседе с автором 26 мая 2000 г.).

55      РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 160. JI. 58—60 (Показание И.П. Васильева, помощника главы контрразведки, Генеральный штаб).

56      В апрельском 1914 года докладе генерал-лейтенант Ю.Н. Данилов, за­меститель начальника штаба российской армии, сделал точный прогноз отно­сительно того, что в начальной фазе общеевропейской воины Германия основ­ную свою военную мощь бросит против Франции, однако он рассматривал и возможность наличия у Германии альтернативного плана, в соответствии с которым главный удар будет нанесен России. См.: Гилензен В.М. Германская военная разведка против России (1871—1917 гг.) // Новая и новейшая история. 1991. N° 2. С. 159-162.

57      РГВИА. Ф. 801. Оп. 28. Д 166. Л. 22-23.

58      РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 160. Л. 26-27 (Запись от 6 февраля 1915 г.); Д. 121. Л. 1-2.

59      Мартынов АП. Моя служба в отдельном корпусе жандармов // «Охран­ка». Воспоминания руководителей политического сыска. М., 2004. Т. 1. С. 72; Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. С. 334.

60      РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 101. Л. 3.

61      Грузенберг О.О. Вчера: Воспоминания. Париж, 1938. С. 54.

62      Заварзин П.П. Работа тайной полиции: Воспоминания. Париж, 1924. С. 35.

63      РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 101. Л. 4 (Письмо Мясоедова Сухомлинову, сентябрь 1909 г.); Д. 112. Л. 503 (Письмо Мясоедова Н.А. Маклакову, июнь 1912 г.).

64      Там же. Д. 66. Л. 60 (Меморандум, военно-судебное управление, 18 ап­реля 1915 г.).

65      Там же. Д. 101. Л. 4; см. также: Шацимо К.Ф. «Дело» полковника Мясо­едова // Вопросы истории. 1967. №4. С. 106.

66      Судебные вести // Новое время. 1907. 7 (20) алр. С. 3.

67      Грузенберг. Вчера. С. 53.

68      Дума и Корнет Пономарев // Речь. 1907. 8 (21) апр. С. 2.

69      Geifinan A Thou Shalt Kill: Revolutionary Terrorism in Russia, 1894—1917. Princeton, 1993. P. 21, 74—75.

70      Взгляды Столыпина на способы подавления революционных движе­ний: Дякин B.C. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907—1911 гг. Л., 1978. С. 19-20.

71      РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 160. Л. 27 (Заметка к послужному списку Мя­соедова, 6 февраля 1915 г.); Шацимо. «Дело». С. 107.

72      Падение царского режима. Л., 1925. Т. 3. С. 371 (свидетельство С.П. Бе­лецкого). Об участии Палицына см. письмо Мясоедова Столыпину, 1 сентяб­ря 1909 г.: РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 101. Л. 2.

73      Грузенберг. Вчера. С. 55—56.

74      РГВИА. Ф. 801. Оп. 28. Д. 167. Л. 29 (Письмо Мясоедова Кларе, 4 фев­раля 1907 г,)·

75      Fabre. Les Grandes Lignes. P. 51—52; Huldermann. Albert Ballin P. 65—66, 111-112.

76      В России всякая новая компания с акционерным капиталом должна была получить разрешение сначала от министерства, наиболее близкого к про­филю ее деятельности, а потом от Совета министров в целом. См.: The Russian Year-Book for 1912 / Ed. Howard P. Kennard. London, 1912. P. 29.

77      РГВИА. Ф. 2003. On. 2. Д. 1063. Jl. 109-110; Ф. 962. Oil 2. Д. 112. Л. 423 (Доклад Фрейната о деятельности Северо-западной русской пароходной ком­пании, 1909 г.).

78      Фрейнат О.Г. Правда о деле Мясоедова и др. По официальным докумен­там и личным воспоминаниям. Вильна, 1918. С. 11.

79      Оба судна были построены в 1888 году «Бурмейстером и Вайном», ста­рейшим датским производителем кораблей с металлическими и стальными корпусами. См.: Holm-Petersen F., Rosendahl A Fra Sejltil Diesel. Dansk Skibsfait, Suihandel og Skibsbygning. VoL 3. n.p., n.d. P. 231, 244. См. также: Lloyd’s Register of Shipping: From 1 July 1914 to 30 July 1915. Vol. 1. London, 1914. «Регистр па­роходов», О номер 93 и S номер 595.

80      Lange О. Den Hvide Elefant. H.N. Andersen Eventyrog ШК 1852—1914. Viboig, 1986. P. 57-59.

81      Bonsor N.R.P. North Atlantic Seaway. VoL 3. Jersey, Channel Islands, 1979. P. 1350-1351.

82      Lange. Den Hvide Elefant. P. 170.

83      РГВИА. Ф. 962. On. 2. Д. 101. Л. 5, 8—9, 11 (Доклад губернатору Курлян­дии, 12 сентября 1911 г.).

84      О денежном содержании служащих армии и полиции см.: Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник / Сост. А.М. Анфимов и А.П. Корелин. СПб., 1995. С. 289-290.

85      РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1073. Л. 111 (Рапорт Жижина, 30 мая 1915 г.).

86      Там же. Л. 109.

87      Там же. Ф. 962. Оп. 2. Д 66. Л. 14 (Письмо Мясоедова АА. Макарову, 1912   г.).

88      Там же. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1073. Л. 109-110.

89      Там же. Ф. 962. Оп. 2. Д. 101. Л. 3 (Письмо Мясоедова Столыпину, 1 сен­тября 1909 г.).

90      Там же. Д. 160. Л. 107 (Допрос Клары Мясоедовой, 12 мая 1915 г.).

Читайте также: