ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Военная кампания 1828 года и «открытие» русскими Болгарии (по воспоминаниям русских офицеров)
Военная кампания 1828 года и «открытие» русскими Болгарии (по воспоминаниям русских офицеров)
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 12-07-2014 16:31 |
  • Просмотров: 3874

В первой трети XIX века о болгарском народе, его истории и современ­ном состоянии широким слоям русской общественности было известно совсем немного. Сведения черпались из фрагментарных отрывков в исто­рических сочинениях В.Н. Татищева, И.Н. Болтина, М.М. Щербатова, Н.М. Карамзина и других историков, из достаточно скудных и противоре­чивых сообщений в русской периодической печати. С описанием евро­пейских владений Турецкой империи русский читатель был знаком в ос­новном по западноевропейской литературе[1]. Даже ученые-слависты в то время имели весьма слабое представление о болгарском языке[2]. Дефицит информации, как отмечал историк Ю.И. Венелин, породил в конце 1820-х годов мнение, выраженное «в одном московском журнале», что «задунай­ские славяне все перевелись, и что там не слышны больше славянские звуки»[3].

Русско-турецкая война 1828-1829 гг. памятна не только своими побе­дами и Адрианопольским миром, но еще и тем, что русские войска впер­вые перешли Балканы и вступили на болгарскую землю, в которой еще никогда не бывали. Интерес в русском обществе к войне был настолько высок, что первые публикации о ней в виде писем другу, популярной то­гда форме изложения, были помещены уже в сентябрьских номерах жур­нала «Сын отечества и Северный архив» в 1829 г. Их автором был под­полковник Генерального штаба Ладыженский. Воспоминания об этой войне не переставали появляться и в последующие годы. Крымская война и русско-турецкая война 1877-1878 гг. вызвали очередную волну публи­каций походных записок о войне 1828-1829 гг. Впрочем, и в XX в. рус­ские дореволюционные журналы охотно предоставляли свои страницы подобным запискам.

Участники кампаний 1828 и 1829 гг. много и подробно рассказывали о сражениях, в которых им довелось принимать участие. Кроме того, со­общая о трудностях походов по Европейской Турции и особенностях би­вачной жизни, они весьма подробно описывали свой путь по чужой стра­не, оживляя и дополняя, таким образом, карты Турции, которые в 1828 г., по свидетельству офицера Генерального штаба А.И. Веригина, впоследст­вии генерал-адъютанта, «были крайне неудовлетворительны. На лучшей из них, изданной генералом Хатовым, часть Малых Балкан за Варной ос­тавлена была в пробеле с надписью: “Горы, покрытые лесом”»[4]; Хотя в предвидении войны штабом 2-й армии был проведен сбор сведений о районе предполагаемых действий, составлена особая топографическая записка, кроки[5] исследованных путей, тем не менее, эта земля все же ос­тавалась плохо изученной. Офицеры русской армии стремились поэтому донести свои впечатления о природе, ландшафте, климате, городах и раз­ноплеменном населении Болгарии и Румелии, в первую очередь о турках, греках и болгарах. Эти сведения формировали у читателя представления о Болгарии и болгарском народе, тяжелая судьба которого под владычест­вом турок начинала волновать русское общество. Выявление образа Бол­гарии в целом, составленного по наблюдениям офицеров — участников русско-турецкой кампании 1828 г., является задачей данной статьи. Сле­дует сказать, что количество записок, воспоминаний и упоминаний о рус­ско-турецкой войне 1828—1829 гг. достаточно велико, и их целостный анализ требует отнюдь не объема статьи, поэтому в данной работе рас­сматривается лишь часть этих материалов, в которых, однако, вполне от­ражается вся совокупность опубликованных сведений.

Как известно, основные действия кампании 1828 г. развернулись в се­веро-западной части Болгарии, в треугольнике между крепостями Сили- стрия, Шумла и Варна. 7-й корпус под командованием великого князя Михаила Павловича 3 июня штурмовал важнейшую крепость Нижнего Дуная Браилов, которая сдалась 7 июня. Тем временем главные силы во главе с главнокомандующим 2-й армии генерал-фельдмаршалом графом Витгенштейном и императором Николаем I осуществили переправу через Дунай у деревни Сатуново и вступили в Добруджу. После падения крепо­стей Мачин, Гирсово, Тулча и Кюстенджи большая часть русских войск была стянута к Карасу (Черна Вода). Было решено через Базарджик и Енибазар идти к Шумлс, являвшейся ключом малых Балкан. Однако ата­ковать с 30 тысячами крепость, где к концу июня собралось 40 тысяч от­борных турецких сил во главе с сераскиром Гуссейном-пашей, было при­знано нецелесообразным. Для обеспечения флангов к крепости-порту Варне и в Праводы, важному узлу путей к Балканам, были посланы отря­ды Сухтелена (4500 человек) и Бенкендорфа (3 тыс. чел.). В конце июля к

Варне подошел Анапский отряд князя Меншикова и Черноморский флот под командованием адмирала Грейга. Для подкрепления русских сил у Варны была двинута гвардия. Из-за неожиданно больших потерь в рус­ских войсках от пребывания в нездоровой местности и из-за необходимо­сти размещения гарнизонов в покоренных крепостях, что также ослабляло действующую армию, пришлось ввести дополнительные силы. 2-й пехот­ный корпус (25 тыс. чел.) под командованием генерала от инфантерии князя А.Г. Щербатова получил Высочайшее повеление выступить в поход и 12 сентября подошел к крепости Силистрия, сменив 10-тысячный кор­пус генерала JI. Рота, направленный к Шумле. После продолжительной осады 27 сентября Варна сдалась. Однако блокада Шумлы, как и осада Силистрии в 1828 г., не увенчалась успехом. Русские войска были отведе­ны на зимние квартиры в ожидании следующей кампании.

Итак, с переправой через Дунай на левый берег русские воины всту­пали на землю Османской империи. В записках генерал-майора JI.A. Си- манского, генерал-майора П.Я. Купреянова, которые 27 мая форсировали Дунай, это событие было скупо отмечено, как переправа «при сильном неприятельском огне». Офицеры гвардии, выступившей из Петербурга в начале апреля и после «четырехмесячного ежедневного похода» подо­шедшей к Дунаю, были более эмоциональны в своих воспоминаниях. Так, неизвестный автор из лейб-гвардии Егерского полка, вспоминал, что из Сатуново пошли «плотиной по болотам, поросшим высокими пожелтев­шими тростниками, подошли к Дунаю. Противоположный берег высился перед нами, покрытый растительностью, вправо — небольшая крепостица Исакча, влево — высокий курган. По мосту, устроенному из барок, мы в начале августа перешли широкий и желто-мутный Дунай в Турцию и рас­положились лагерем у кургана»[6]. Подпоручик лейб-гвардии Преображен­ского полка H.A. Лукьянович добавлял: «Местоположение правого берега реки живописно и выгодно для военной обороны»1.

Но уже первые встречи с турецкими городами разочаровывали офи­церов. Прапорщик 7-й артиллерийской бригады П.Н. Глебов, впоследст­вии генерал-лейтенант, военный историк, записал: «Вот и Исакча, жалкая и ничтожная крепостица на правом берегу Дуная, в которой не с большим одна мечеть и высокий минарет..., и с небольшим одна кофейня для рас­пространения между неверных умственной лени и веры в фатализм, этой чудной тишины души, известной у нас под названием кефа»&. Гвардия в августе останавливалась на 3-хдневный отдых у Исакчи, которая тогда была «совершенно разорена».

Первые пройденные версты по неприятельской территории восхища­ли своей природой не только Лукьяновича: От Исакчи до Бабадага «места прекрасные— настоящий английский сад. От Дуная до г. Бабадага, что составляет 2 добрых солдатских перехода, мы шли широкою аллею пре­красного сада»[7]. Генерал-майор Симанский, командир 3-й бригады 10-й пехотной дивизии, застал еще «деревья в цвету сильном, полном, благо­ухающем». Ф.П. Фонтону, офицеру Генерального штаба, также понрави­лись окрестности Бабадага, которые «есть прекрасный уголок земли». Вид на город «прелестный», он «лежит в романтической долине, у подошвы горы Бадабага». Фонтон, служа в дипломатической канцелярии при Глав­ной квартире, отлично знал, что Россия в этой войне заранее отказалась от территориальных приобретений, и, тем не менее, позволил себе предпо­ложить: «Если мы бы завоевали этот край до Карасу, то есть до мнимого прежнего русла Дуная, то можно б было здесь прекрасные выстроить ху­тора. Но что делать! Надобно от милых надежд отказаться!»[8].

Но князь Н.С. Голицын, офицер Генерального штаба, направляясь от Исакчи к Бабадагу в августе, как и Лукьянович, об этой местности был со­всем иного мнения: «Второй переход наш был до Бадабага, мы шли по пре­словутой «Добрудасе» более обильной болотами и озерами, чем лесами и горами, а если и встречались холмы, то совершенно обнаженные от всякой растительности, поэтому и вид был однообразный и унылый и за отсутст­вием тени солнце пекло без жалости, да к тому же по всему этому главному пути сообщения армии валялись зловонные трупы павших лошадей и волов из-под военных транспортов. Но с приближением к Бабадагу местность становилась все гористес и лесистее, и, наконец, к самому Бабадагу, ле­жавшему в глубокой горной котловине, мы спустились с высоких гор и расположились лагерем в расстоянии около версты от города»[9].

В Бабадаге Симанский отметил «прекрасные 2 фонтана, мечеть, ка­зармы на 3 тыс. человек; но улицы узки, строение ветхое, кривое, дурное, жильцы Бабадага ушли в Кюстенджу и Шумлу. От Бабадага верст 8 дорога прекрасным тенистым лесом, потом степью»[10]. Бабадаг был пер­вым турецким городом, который удалось осмотреть Лукьяновичу: «Он построен в большой долине, кругом его виноградине сады и места живо­писные: с одной стороны синелось обширное озеро, с других сторон воз­вышались горы и утесы, покрытые кое-где кустарником. Но внутренность Бабадага вовсе не живописна... Кроме дома, принадлежавшего бывшему паше, и теперь занятого русским комендантом, кроме казарм регулярных войск— строения обширного, но не прочного, из рыхлого плотника вы­строенного, в котором помещен госпиталь, и еще кроме 2 или 3 домов, все прочие были развалины. Густой дым облаками носился над зданиями, белыми струйками поднимался от груд обгоревших камней, везде разбро­санных, смрад и пепел наполняли воздух... Базар, где в небольших дере­вянных лавках или лучше сказать балаганах, покрытых вместо разломан­ных кровель, рогожами и парусиной, греки продавали турецкий табак, стамбульский изюм, картофель, чеснок, яблоки и недозрелый виноград. В городе из природных жителей не было никого: все они разбежались по окрестным лесам. Мы встретили одних только греков и недавно предав­шихся на нашу сторону некрасовцев»[11]. Однако многим офицерам, на­пример, Фонтону, посетить Бабадаг, «оазис среди огромной гнусной сте­пи», не удалось: «вход в селение всем воспрещен ради чумы»[12].

Выступив из Бабадага, гвардия шла «дефилеею. По обеим сторонам сей узкой дороги, весьма похожей на дно глубочайшего рва, возвышаются до облаков горы, покрытые дубовым лесом. В этом ущелье бьет фонтан воды здоровой и особенно приятной вкусом — а это большая редкость в сих местах»[13]. «В 16 верстах от Бабадага картина переменяется: лес реде­ет, горы становятся отложе; наконец, глазам нашим открылась необозри­мая голая степь, которая простиралась на 180 верст, на всем этом про­странстве кроме неба, степи и Черного моря мы ничего не видали!»[14].

О дефиците воды и топлива в Добрудже в России хорошо знали и до войны. «Пространство Добруджи, — писал подполковник И.П. Липранди, отличается отсутствием воды, как на поверхности земли, так и в недрах ея, в особенности воды хорошего качества. Колодцы весьма редки и чрезвычайно глубоки, и вода .. .отзывается тиною или известью, иногда горьковата, соло­новата и т. п. ...В Добруджи топлива вблизи нет. И жители большею частью довольствуются кизиком, которым и запасаются[15]. Капитан А.О. Дюгамель в своих записках уточнял: «За исключением Бабадага, обладающего сильны­ми источниками, вся Добруджа вообще страдает недостатком воды»[16].

Несмотря на все предпринятые заранее меры и предупреждения о свойствах воды в Добрудже, русская армия жестоко страдала от зноя и жажды. Генерал-майор Купреянов подчеркивал, что «особенно ощутите­лен был недостаток воды при наступлении на Базарджик. Для целой бри­гады отводилось иногда по 2 и по 3 колодца... и солдаты всю ночь про­водили в добывании воды. Для предупреждения ссор и драк необходимо было ставить при них караулы». Редкие при селах колодцы были чрезвы­чайно глубокие, большей частью сажень в 20 глубиной, иногда до 50 и 70 сажень[17]. «По неимению канатов и посуды воду доставали манерка­ми[18] и кашеварными котлами, которые по несколько нацепляли на верев- ке, связанные концами и наставленные ремнями и даже этишкетами[19] , от чего при малейшей неосторожности они обрывались или развязывались, и котлы и манерки оставались на дне колодцев, за ними спускались сол­даты»[20].

При выборе привалов для войск «руководствовались сведениями, за­ключенными в маршрутах, составленными» до начала войны «свитскими офицерами, находившимися в Константинополе под дирекциею генерала Берга. Эти маршруты составлены были очень аккуратно и дельно. Но по случаю непрочности собственности в Турции весьма часто случается здесь, что селения или добровольно, или по принуждению перемещаются. Где были селения, и фонтаны, и колодцы, там ничего не оказывается»[21]. Это несоответствие между жесткой реальностью Добруджи военного вре­мени и разработанными в Петербурге планами, о чем писал Фонтон, по­старались учесть при выдвижении главных сил от Карасу к Шумле через Базарджик. Так, в Карасу Липранди получил Высочайшее повеление обо­зреть все фонтаны в Базарджикс и на расстоянии 3 верст от города и рас­писать их по полкам. «Каждая лошадь в армии при соблюдении совер­шенного порядка могла в 3 дня напиться только один раз. Затем вода нужна была еще для людей, огромного числа волов, подвижных лазаретов и магазинов»[22], — указывал Липранди. Кроме того, подчеркивал Лукья­нович, «в эту войну турки из мщения к христианам испортили почт все фонтаны, а колодцы забросали мертвыми телами, мылом, кожами и дру­гими нечистотами; а потому мы терпели чрезвычайный недостаток в све­жей воде»[23].

Генерал-майор Купреянов, шедший в авангарде русской армии, сооб­щал, что «селения, лежащие по пути следования, при приближении наших войск были оставляемы жителями, потому что турки угоняли всех с со­бой, понуждая к этому даже пушечными выстрелами. В опустевших де­ревнях мы находили ямы с ячменем и пшеницей, домашнюю птицу и па­секи; рогатый скот поселяне уводили с собой в горы и леса, но волы и буйволы, во множестве отставая или вырываясь от своих хозяев, возвра­щались в селения, которым принадлежали, и томимые жаждою с ревом как бешеные бегали по степям, отыскивая воды, и в большом числе доста­вались нашим фуражирам»[24]. Из-за нехватки воды падеж лошадей был огромный, несмотря на то, что пастбища в Добрудже, покрытые «роскош­ными травами», оказались «чудесны», т.к. «июньское солнце еще не успе­ло выжечь степей»[25]. Офицеры гвардии, в августе проходившие по уже выгоревшей земле, свидетельствовали: «От дохлого рогатого скота и ло­шадей, кучами лежащих по дороге, воздух был наполнен зловредными испарениями, мы не видели не только деревца,... но даже не было и кус­тарника, чтобы развести огонь для варения пищи. Солдаты принуждены были косить высокий бурьян»[26].

Палящий жар Добруджи запомнился и неизвестному автору, офицеру Егерского полка: «До Бабадага местность холмистая и лесная; идти было привольно; но потом пошли голые степи, на которых трава пожелтела от зноя, около покинутых деревень встречались поля, засеянные арбузами и дынями, мы выбирали лучшие, разрубали их саблями и освежали ими на­ши пересохшие рты. Нам запрещали пить голую воду, потому что в этих местах она нездорова, и мы, офицеры и солдаты, пили ее с уксусом или с вином. Походом жара была страшная, на привале нельзя было сесть на землю, потому что земля раскалилась и растрескалась, а из трещин выбе­гали и скрывались в них разноцветные ящерицы. Сядешь на барабане, а жажда томит; воды пить не смеешь, потому что легко сделается кровавый понос; скоро нашли средство утолять жажду: стоит выпить небольшой глоток спирту, который у нас в изобилии, и жажда утоляется. 2 раза у нас в лагере случился пожар. Один раз загорелась в степи трава, и ветер гнал пламя на наш лагерь. Обед наш был плохой: рисовый суп и битки; боль­шим лишением было совершенная невозможность иметь молоко»[27].

Прохождение по Добрудже было затруднительно не только из-за жары, нехватки воды, топлива, но и из-за ее рельефа, отчего замедлялось движение обозов и артиллерии. «На вид Добружда представляет точно плоскость. Но ниво этой плоскости очень возвышенный. Она пересека­ется частыми широкими, оврагообразными долинами с угесистыми ска­тами. Во дне оных через крутые и сухие русла мнимых безводных в это время ручьев ведут каменные мосты. Они так узки, что едва одна турец­кая телега (араба) по оным проехать может. В просторнейших из этих оврагов расположены селения... Переход в 20 или 25 всрст, считая 2- часовой привал, продолжался, по крайней мере, 10 часов»[28], — вспоми­нал капитан Фонтон.

12 июня русские войска вошли в крепость Кюстенджи, и генерал- майор Симанский записал в свой походный дневник: «Жителей весьма мало или почти никого. Смрад от падали и проч. несносный. Укрепления оной довольно изрядны, но в городе одно только строение замечательно, это мечеть, небольшая, но отделка оной с чистотой и опрятностью не­вольно при входе в оную доставляет покой души и телу. Я спрашивал проводников, но их не было»[29]. В августе гвардия встала лагерем в

5           всрстах от Кюстснджи, в который се не пустили «за недостатком воды». Неизвестный автор съездил на следующий день в городок: «маленькая довольно хорошо отделанная крепостица— имеет очень удобную при­стань и близ нсс производится большая ловля устриц»[30]. Лейб-гвардии Преображенский полк Лукьяновича также миновал Кюстенджи: «Первый город после Бабадага была крепость Кюстенджи: она заслуживает осо­бенного внимания по чистоте строений и некоторому сходству с городами европейскими. Здесь мы нашли порядочный трактир, содержателем кото­рого был кишснсвский грек. ...Кюстснджи лежит на мысе Черного моря, имеет хорошую гавань; но укрепление ее неважно, и крепость сия сдалась почти без сопротивления. Здесь в первый раз я посетил турецкую мечеть; внутренность се стен испещрена разными текстами из Корапа, а пол и хоры устланы рогожками, сплетенными из тростника. В здешних лавках можно было достать не только все необходимое, но даже предметы, слу­жащие к роскоши»[31]. В памяти Голицына остался незабываемый восторг при первой встрече с Черным морем. «По приближении к Кюстенджи по возвышенному и лесистому приморскому берегу нам впервые открылся великолепный вид на исторический «Понт Эвксинский», в полном блеске яркое солнце и лазурное небо юга! Гавань в Кюстенджи была полна вся­кого рода судов, а на берегу были массы складов военных. запасов и ша­лашей со всякого рода продажными товарами, преимущественно съест­ными и питейными. Мы обзавелись нужными в походе припасами и уже до самой Каварны следовали все вдоль берега Черного моря, любуясь его красотой»[32].

В течение июня после падения крепостей Мачин, Гирсово, Тулча и Кюстенджи войска 3-го и 7-го корпусов стягивались к Карасу, где с

6           июня стояла Главная квартира. «Кара-су, что значит Черно-воды, место некрасивое, но зато весьма нездоровое», — писал Фонтон. «Вода соленая, вино кислое, мутное, а что пуще всего солнце горькое и для нас и для бедных лошадей, ибо подножного корма и след исчез»[33].

24 июня главные силы тронулись от Карасу в Шумлу через Базаджик, на подступах к которому произошло сражение с турками. Базарджик за­тем приобрел дурную славу в войсках. С одной стороны, город находился «в тылу военных действий и на распугай многих трактов», и «был, так сказать, притоном для сброда из всей армии». С другой стороны, летом 1828 г. в нем «помещался главный госпиталь», куда отправляли трудно­больных из-под Шумлы и Варны. «При чрезмерной тесноте не было ника­кой возможности доставить выгодное помещение и присмотр для не­скольких тысяч больных, кои по малому объему турецких домиков, были в таком мелком раздроблении, что несколько сот человек прислуги было бы недостаточно для удовлетворения нужд каждого больного»[34]. Смерт­ность поэтому была очень высокой, и число погребенных в этом городе русских воинов в продолжение лета 1828 г. считалось до 10 тыс.»[35].

После взятия русскими Базарджика турки перешли в Козлуджу, кото­рую им также пришлось оставить. Генерал-майор Симанский в своем дневнике отметил, что в этом местечке «мечеть большая и кладбище, фонтанов много. Есть чистенькие домики. Сады прекрасные, улицы как обыкновенно кривые и дурные»[36]. Далее на пути лежал городок Енибазар, сведения о котором также сохранились в записках Симанского от 8 июля: «снаружи он незавиден, 3 или 4 мечети возвышались над городом, я .. .слез с лошади и заходил смотреть любопытные дома, вообще они очень снаружи и снутри чисты; но внутри малые клетки, а с наружи навесы от солнца, а в богатых домах род балконов. Шинок или трактир на дворе под деревьями, весь в окнах решетчатых, и в летнее время есть их любимая забава... Посреди вдоль города протекает река, густые ивы осеняют оную, над оной малый павильон, здесь около большое строение, это род базара; кругом везде фонтаны, подле мечеть. Я везде заходил — вода прекрасная, мечеть сохранена»[37]. Симанский подчеркнул наличие в городе большого числа колодцев.

Шумла «лежит в центре как бы в котле, окруженном с юга, запада и се­вера высокими почти в обрыв горами, на которых были ничтожные окопы». В Европе эту крепость считали Фермопилами Турции. В Шумлу, почитае­мую у турок и болгар неприступной, «со всех, даже отдаленных окрестно­стей при одном слухе о войне те и другие свозят все свое имущество», — свидетельствовал Липранди. «Самый город, амфитеатром живописно рас­положенный в глубине узкой долины, производит внушительное впечатле­ние», — писал Дюгамель[38]. С ним соглашался Фонтон: «Вид на Шумлу очарователен. Блестящие в долине сквозь сребристый пар ярких солнечных лучей минареты города! Увлекательный обрис окружающих гор, покрытых еще веселою зеленью! Белеющие на них палатки! Движение по тропинкам турецких всадников! Беспрестанно меняющиеся оттенки небес!»[39]. «Но Шумлу нельзя осаждать регулярною осадою, потому что горы недоступны инженерным работам... Еще менее можно Шумлу блокировать. Вследст­вие ее 80-верстной окружности, на это требовалось бы до 200 тыс. вой­ска...», — размышлял Фонтон о неверном, на его взгляд, ведении войны.

Недостаток сил у русских (35 тыс. человек) заставил ограничиться лишь блокадой Шумлы с восточного фронта, расположив войска на 10-верстовом участке между деревнями Стража и Мораш, где было возведено 27 редутов. Об участии в блокаде крепости вспоминал А.Н. Муравьев, состоявший, как и Фонтон, в дипломатической канцелярии при Главной квартире: «Шумла лежит почти при начале» Балкан, «у подошвы непри­ступной горы, которой отделилась как остров от других; кругом ее есть прекрасные и обширные долины, богатые фонтанами и довольно живо­писные для глаз путника, но однообразные для того, кто 3 месяца видел тс же пред собою виды и переносил весь жар и всю суровость климата, бес­престанно меняющегося по различным направлениям горных ветров»[40].

Неизвестный автор, офицер штаба пехотного корпуса, рассказывал, что «днем... варили щи за неимением нашей православной капусты из чудесного турецкого винограда и потели, или лучше сказать, томились, таяли без всякого милосердия в душной атмосфере под раскаленным до­красна небом Турции». В августе и в сентябре не было «ни одной вылаз­ки, ни одной перестрелки. Во время войны турецкие селения пусты: поез­жай куда хочешь: все жители мирные и военные по крепостям. И хорошо делают. Они знают свой климат и его последствия при продолжительной оеаде крепостей для неприятельского войска, а потому сидят и выжидают отступления»[41]. Развитию эпидемий лихорадки и тифа способствовали не только климат, перебои в снабжении продовольствием и фуражом, что вызвало массовый падеж лошадей, неготовность лазаретов принять ог­ромное количество больных, но и угнетенное настроение в войсках. Фон­тон отмечал «уныние и усталость духа и тела от принужденной праздно­сти»[42]. Снабжение войск под Шумлой обеспечивалось по «тесной» доро­ге, шедшей через Енибазар. Она «извивалась между ущельями и лесами» и ознаменована «ужасными разбоями жителей, которые беспрестанно на­падали с тылу на наши обозы во все время нашего стояния под Шумлою, продолжавшееся 3 месяца»[43], — сообщал Муравьев.

Если в Добрудже, где нет не только воды, но и лесов, «мы не встретили ни одного неприятеля, но за Базарджиком турки стали беспрестанно напа­дать на наши отряды»[44], -— рассказывал Дюгамель. «За Базарджиком начи­нают попадаться сперва кустарники, а затем встречаются большие деревья и тенистые леса, местность становится холмистой». Эта всхолмленная равни­на, заключенная между Туртукаем — Гирсовом — Базарджиком — Право- дами — Шумлой — Разградом, покрытая густыми лесами, носит название Дели-Орманского леса. Она бездорожна, жители ее редких селений были мусульманами. «Сильные кавалерийские парши около Енибазара и Козлуд- жи страшно бушуют»[45], — написал Фонтон 30 августа (11 сентября) 1828 г.

В сентябре русские войска из-под Шумлы были посланы к Варне, чтобы усилить корпус, осаждавший ее. «Дорога из Шумлы в Енибазар и далее до Кюстенджи усеяна была лошадиными и воловьими стервами[46], так глазам, как носу неприятными, вокруг которых вороны и псы жадно пиршествовали»[47], — писал Фонтон. Он подчеркнул, что покинул Шумлу с радостью. У Шумлы для наблюдения остался граф Витгенштейн с не­большими частями 3-го и 7-го корпусов.

В августе гвардия, двигаясь на Варну, из Кюстенджи следовала через Мангалию, оставляя Базарджик справа. Неизвестный офицер записал, что 11 августа стояли близ Мангалии, где он в первый раз купался в море. «В местечке отличительно хорошая мечеть, где я с Кантакузиным лазил на минарет. 15 августа пришли к Каварне — раскинутому местечку на высо­кой горе, гавань же в версте в долу — так что из гавани в местечко весьма трудно подняться»[48].

«Коварна не имеет ничего привлекательного: город мал, улицы узки и нечисты.... Из всех занятых нашими войсками приморских городов Ко­варна должна почитаться выгоднейшим приобретением. Этот город имеет лучшую пристань, просторную и довольно надежную, где корабли могут стоять на якоре безопаснее, нежели в других гаванях. Она обратилась в складочное место всех предметов продовольствия д ля войск из России»[49], — сообщал офицер из штаба Евгения Вюртембергского.

Многие офицеры отмечали запоминающееся расположение Каварны: «город выстроен на высоком приморском утесе и может похвалиться, ес­ли не красотою зданий, то, наверное, своим величественным местополо­жением и хорошей гаванью. В Каварне 3 мечети». Но в Каварнс проблемы с водой вновь обострились. «Здесь мы опять терпели крайний недостаток в воде, — вспоминал Лукьянович, ибо ни в городе, ни в окрестностях оно­го вовсе не было воды, годной для употребления. По освидетельствовании медиками оказалась вредною по большому количеству извести, содержа­щейся в ней. Мы не смели иначе пить ее, как с уксусом, достаточное ко­личество которого и было тотчас отпущено в каждый полк для нижних чинов»[50].

От Каварны дорога шла вдоль берега до Бальчика, расположенного в узком ущелье среди гор. В Бальчике, «прелестном месте, тонувшем в гус­тых фруктовых садах, мы простояли довольно долго, потому что артилле­рия и обозы с большим трудом спускались и подымались по узким доро­гам скалистых гор, окружающих Бальчик»[51], — записал офицер Егерского полка. Офицер из штаба Евгения Вюртембергского был менее сдержан при описании Бальчика: «Берега моря круты и каменисты, покрыты во многих местах густым кустарником и лесом. В окрестностях Бальчика природа обнаруживает богатство свое и представляет разнообразные кар­тины. Грозные скалы, висящие над головой, каменные утесы, которых вершины теряются в облаках, шум морских воли, разбивающихся у бере­гов и покрывающих их жемчужною пеною; с другой стороны, цветущие луга, богатые виноградники, фруктовые деревья — все поражает взор пу­тешественника, привыкшего видеть в Булгарии только обширные степи или дикие места, не имеющие никакого разнообразия. Во многих местах находятся фонтаны; высокие деревья доставляют им вечную прохладу»[52]. Сам город, «незначительный и необширный», был построен амфитеатром на самом берегу моря с террасами и красивыми садами. Его «пристань имела то же неудобство, что и гавань Варнская: корабли находятся в от­крытом море и подвержены всем ветрам. В Бальчике находится несколько фонтанов, улицы узки и худо вымощены по примеру всех турецких горо­дов». По выезде из Бальчика в Варну, до которой было 50 верст, «бесчис­ленный ряд каменьев с высечением на них турецкими чалмами, покрывал всю покатость горы до самого моря и обнаруживал обширное кладбище». Дорога «проходила через узкий дефилей между каменистыми скалами; отвесные утесы висели над головами нашими, и выдававшиеся пласты угрожали падением» .

На следующем переходе войска повернули направо и через горные ущелья направились в глубокую котловину, на дне которой лежала дере­венька Теке-кёй (Терте-киой, Тете-киой, Тере-киой, — кто как услышал). Голицын узнал, что слово «кёй» переводилось с турецкого как «деревня». «Спуск в эту котловину и подъем из нее были до того круты и неудобны для колесных обозов, что немало усилий, труда и времени стоило войску спускать и поднимать их». Голицын воспринял эту местность как трущо­бы, как сущую «волчью долину» Фрейнеюца[53]. Егерский офицер также был поражен глубиной долины Тете-киой, где заночевал его полк, но при этом отметил, что «было свежо и привольно»[54]. По записям офицера из штаба Евгения Вюртембергского можно внести некоторые уточнения в это описание Тере-киой: «Обширная лощина, окруженная со всех сторон величественными горами, покрыта лесом. На северной стороне у подош­вы гор протекала небольшая речка, мутная и нечистая, а к югу находится фонтан хорошей воды»[55]. Лукьянович не разделял впечатления Голицына от этой долины: «После утомительного странствия по пустым степям, заросшим бурьяном и заваленным дохлыми животными, с каким неизъяс­нимым наслаждением отдыхали глаза наши на свежей зелени виноград­ных и кизиловых садов, с каким удовольствием прислушивались мы к журчанию вод, бегущих из расселин гор в водохранилище! Долина Терте- киой священна для каждого мусульманина, ибо посреди ее сооружена великолепная мечеть, в которой находится мраморная гробница султана Али-Бабы, угодника магометанского. ... Прекрасная тенистая роща окру­жала этот храм и 2 больших фонтана прохлаждали воздух... Подле мечети видны развалины большого каменного строения, в котором жили прежде дервиш и его прислуга. Вот все, что я мог узнать через переводчика от дряхлого болгара, живущего анахоретом недалеко от сей мечети. Из всех жителей его одного не мог устрашить звук военной трубы; он остался спокойным в своем пустынном шалаше, надеясь на великодушие и добро­ту русских»[56].

«От Терте-киой до Варны не более 25 верст, но мы продвигались око­ло 4 дней. Беспрестанные дефиле, узкие по лесам дороги, заваленные камнями, препятствовали идти не только артиллерии и обозу, но даже и пешеходцам»[57], — продолжал свои воспоминания Лукьянович. Офицер из штаба Евгения Вюртембергского, описывая путь до Варны, размышлял о дорогах этого региона: «Дорога на Варну излучиста и камениста, прохо­дит часто в теснинах между горами, и так узка, что в некоторых местах две встречающиеся повозки не в состоянии разъехаться. Почти до самой Варны густой лес и кустарник. Таковы большие дороги в Турции: их можно уподобить каналам, которые находятся обыкновенно по обеим сторонам наших почтовых дорог. На этом пространстве встретились 2 фонтана хорошей воды»[58].

27 августа после томительного перехода с горы на гору первые гвар­дейские полки к вечеру подошли к Варне. К 1 сентября вся гвардия собра­лась в лагере на северной стороне города. С края высокой горы, где стоял полевой караул, открывался великолепный вид па Варну: «Что за чудная картина представилась нашим взорам. Прямо перед нами, глубоко в доли­не лежала крепость Варна, омываемая с юга длинным и узким заливом Девно, а с востока примыкавшая к морю, на котором был расположен наш Черноморский флот, линия очередных судов которого обстреливала кре­пость, далее же простиралось безбрежное морс. У подошвы северных вы­сот на берегу моря находились пристань и склады военных запасов, а про­тив пристани на море 100-пушечный корабль «Париж», на котором имел пребывание Государь, его свита и Главный штаб. Крутые скаты северных высот были покрыты виноградниками, между которыми извивались доро­ги сверху вниз к пристани и к нашим траншеям и редутам. К западу от крепости залив Девно, постепенно суживаясь, простирался на несколько верст. Наконец, к югу от Варны были видны возвышавшиеся уступами горы, почти совершенно обнаженные за исключением редких кустарников и небольших рощ, между которыми видны были дороги, ведшие в Варну с юга»[59], — писал Голицын.

В Варне «дома построены амфитеатром, как и во вссх почти турецких городах: башни, цитадели, каменные укрепления, высокие минареты, большие сады, корабли, стоящие на якоре в заливе. Все это доставляло взору приятное разнообразие»[60]. Однако восхищение от общего вида го­рода диаметрально переменилось, когда офицеры очутились в нем после его сдачи 27 сентября. «Внутренность Варны не имеет ничего привлека­тельного: улицы узки, нечисты, вымощены большими камнями весьма худо. Всякий дом обнесен каменною стеною и заключает в себе фрукто­вый сад или большие деревья, доставляющие прохладу во время знойных летних дней. Город довольно обширен, имеет большой рынок или базар, арсенал, цитадель и значительные магазины для хранения припасов. Строения в обыкновенном турецком вкусе. И все почти без изъятия дома повреждены более или менее разрушительным действием артиллерии во время осады. Многие дома в совершенных развалинах. Гавань не имеет никаких выгод, и корабли стоят почти в открытом море»[61]. Фонтон же саркастически отозвался: «Охота же было туркам так упорно защищать это вместилище грязи, нечистоты, мертвых собак, кошек, крыс и лошадей. В узких, гнусными стенами обнесенных улицах прохода нет от этих гадо­стей»[62].

Подпоручик лейб-гвардии Преображенского полка Лукьянович обоб­щил свои впечатления от посещения городов Европейской Турции, встре­тившихся ему на пути: «Турецкие города, виденные мною, весьма некра­сивы и так сходны между собой, что, видевши один город, можешь и о прочих иметь верное понятие: из рыхлого плитника выстроены домы, все­гда обращены окнами на двор, и вместо забора обыкновенно обнесены каменною стеною, что много способствует к обороне даже внутри самого города; оконницы вместо стекол заклеены пузырем или бумагой, напи­танной деревянным маслом; улицы вымощены неровно и сверх того чрез­вычайно узки, так, что из одного дома можно перескочить через улицу в другой»6.

Взятие Варны позволило русским войскам отступить от Шумлы, бло­када которой в 1828 г. сложилась неудачно. Часть войск, направившаяся к Варне, не была обеспокоена турками, но это «отступление наше много походило на бегство по ужасному беспорядку в рассеянном обозе и по нестерпимому смраду от множества гниющих по дороге волов и лоша­дей»6 . Тяжелое отступление русских войск от Шумлы к Силистрии со­провождалось активным и настойчивым преследованием турецкой конни­цы. 7 октября, проходя через одно особенно затруднительное дефиле, они выдержали решительный натиск, потеряв убитыми и ранеными до 500 че­ловек. Им пришлось сжечь весь лагерь и большую часть полковых и офи­церских повозок, чему пример подал сам генерал от инфантерии Рудзе- вич. Макавеев вспоминал: «Мне никогда еще не случалось видеть русские войска в таком жалком и расстроенном положении. Люди от генерала до солдата были в полном смысле слова голодны, от совершенного недостат­ка в продовольствии; уцелевшие лошади исхудалы и утомлены, едва пе­редвигали ноги; одежда, амуниция[63] и конская упряжь большей частью изношены, растрепаны и изорваны, солдаты при наступлении сурового времени года не имели на себе зимних панталон...»[64]. Отход от Силист- рии русских войск и переправа через Дунай проходили также в тяжелей­ших условиях разбушевавшейся стихии: поднявшейся бури с ураганным ветром, снегом, дождем.

После падения Варны русские войска выступили на зимние квартиры за Дунай, сначала гвардия «с половины октября» эшелонами[65], а потом и 2-й пехотный корпус со всей кавалерией. «Возвращались, мы шли грязно, холодно, но спокойно...»[66], — записал офицер Егерского полка. Офицер из штаба Евгения Вюртембергского очень подробно описал свой путь из Варны в Россию: «От Варны дорога идет посреди виноградника, опусто­шенного войной, между окопов, построенных во время осады крепости. Отъехав 4 или 5 верст должно подыматься на высокую гору, где прежде находился лагерь великого князя. Хотя покатость горы не имеет большой крутизны, но, следуя 2 или 3 версты по дороге узкой и неудобной, в иных местах каменистой и перерезанной частыми рытвинами, тяжелые обозы с большим трудом достигают вершины горы и лошади чрезвычайно утом­ляются. Тут так же как и везде видны следы войны и опустошения: мерт­вые тела, истлевающие лошади, волы и верблюды часто представляются взору. Поднявшись на высоту, дорога становится удобнее, проехав еще одну лощину, посреди которой находится фонтан, мы въехали в лес и сле­довали по хорошей, ровной и довольно широкой дороге. Места сии не представляют ничего особенного; сквозь лес и кусты видна по временам серая полоса, обнаруживающая Черное морс. В 20 всрстах от Варны доро­га становится уже и затруднительнее: часто рытвины и камни останавли­вают путешественников и даже в некоторых местах трудно проехать и верхом. Тут начинается спуск в лощину в сслснис Тсрс-киой, которое на­ходится между огромными горами»[67]. Подпоручик Лукьянович вспоми­нал: «К утру перед нашим выступлением через Тсртс-киойскую долину, сделался сильный мороз, который, сгустив грязь па дороге, еще более за­медлил движение нашего обоза и артиллерии, которые должны были взбираться по узкой дефиле более 2,5 верст, и эти 2,5 версты мы поднима­лись болсс суток, т.к. дождь и снег испортили эту глинистую дорогу»[68]. «От наступившего холода» войска «также много потерпели. Многие и даже офицеры ознобили ссбс члены по недостатку теплой одежды и квар­тир, потому что от Варны до самого Дуная виднелись только кое-где раз­валины»[69], — свидетельствовал Поливанов.

Однако дорога к границам России доставила не только трудности, вы­званные осенней непогодой, но и изумление от предпринятых за это вре­мя улучшений на завоеванной территории. «Отойдя несколько от Ковар­ны, мы от удивления не верили, что находимся в Болгарии, в земле непри­ятельской! Почти на каждом повороте и перекрестке поставлены деревян­ные столбы с руками, указывающие дороги на Варну, Базарчик и прочие с русскими надписями! Правительство устроило от Дуная до Bapubi почто­вые станции, для чего и вызваны были из России ямщики, охотники, большей частью из Ярославской губернии. Эти станции охраняемы были казачьими пикетами. Дорога от Варны до Бальчика проведена новая, го­раздо ближайшая и удобная. Дефилея через Бальчик, сколько возмож­ность позволяла, срыта и очищена от груды камней. Главный полевой почтампт находился в крепости Кюстенджи, развалившиеся домы и лавки исправлены, и купеческие обозы со всех концов России тянулись в недав­но завоеванные крепости. Мы получали письма из России в 20 дней... Проходя через Бабадаг на обратном пути в Россию по истечении более 2 месяцев, я был приятно удивлен его переменою. Домы были все исправ­лены, улицы очищены от груды камней, а лавки наполнены разными до­рогими товарами и жизненными припасами; а что всего для нас важнее, здесь мы могли достать свежий ржаной хлеб, который давным-давно и в глаза не видали»[70].

Офицер из штаба Евгения Вюртембергского, видимо следуя этой до­рогой в первый раз, не заметил подобных улучшений, на которые обратил внимание Лукьянович. «Выехав из Бальчика, мы спустились в глубокую лощину, у подошвы горы находящуюся, и, переехав худой мост и незна­чительную речку, начали снова подниматься на высокую гору по крутой и излучистой дороге, усыпанной каменьями и перерезанной частыми рыт­винами. Достигнув вершины горы, мы увидели обширную степь, которая, казалось, не имела пределов и терялась в тумане. Здесь путешественник должен проститься с лесами, кустарниками и разнообразием природы: в течение 2 или 3 дней езды видны только пространные поля, выжженные солнечными лучами, где не заметно ни малейшего признака произраста­ний. Взор теряется в необозримых степях и, встречая всегда один и тот же предмет, развлекается только криком степных орлов, живущих стадами в этих местах и оспаривающих пропитание свое у бесплодной земли»[71]. Офицер Егерского полка отмечал, что «от Бабадага до Исакчи грязь была страшная. Первый ночлег был в Карагаче. Ничто не может сравниться с наслаждением отдыхать в теплой избе после 3 месяцев ночей на воздухе, в последнее время сыром и холодном»[72]. Лукьянович вполне разделял это настроение: «Как весело, простояв долгое время в земле неприятельской, не зная другого крова, кроме полотняного навеса, возвратиться, наконец, на родину»[73]. Офицер из штаба Евгения Вюртембергского заключал: «По­сле 4-месячных трудов и опасностей, расстроив свое здоровье, я смотрел с удовольствием на знакомое небо, на небо своего отечества, и вспоминал слова, кем-то сказанные в шутку: “Турция— прекрасная земля, но она становится еще привлекательнее с той минуты, как ее оставляют”»[74]. Но по дорогам, где проходили русские войска, бывших «театром военных действий», осталось «много больших насыпей и курганов, наверху коих поставлены деревянные кресты, указывали странникам могилы русских воинов, убиенных за веру и отечество»[75].

Вернувшиеся в Россию офицеры на всю жизнь сохранили в памяти воспоминания «о гибельном заДунайском климате»: «Днем с раннего утра солнце нестерпимо пекло нас, а тотчас по захождении его наступали тьма и сильные: роса, сырость и холод, так что днем нужно было одеваться как можно легче, а ввечеру и ночью, напротив, как можно теплее, чтобы не схватить зной молдавской лихорадки» .

Зима в Болгарии для оставленных «на зимние квартиры 6-го и 7-го кор­пусов с некоторыми полками 3-го корпуса под главным начальством гене­рала Рота» была суровой. «Недостаток в съестных припасах, бедные полу- развалившисся квартиры» для офицеров и сырыс, низменные землянки для солдат немало способствовали развитию болезней. Особенно велика смерт­ность была в Базарджике, которая «наводила невольный ужас». Но в начале весны она «дошла до того, что погребали многими десятками и даже боль­ше ста человек в день»[76]. Поливанов назвал Базарджик местом смерти[77]. Жутью веет и от свидетельства Макавссва о положении русских войск в Гирсово. Здесь скудость рациона, отсутствие теплого жилья, требование спать не раздеваясь, ежедневные работы по укреплению позиций и несение караульной службы, что, впрочем, было характерно для всех войск в Болга­рии, усугублялись к тому же «неимоверной нечистотой и беспорядком как внутри, так и вне крепости». С марта стала свирепствовать чума, уносившая каждый, день от 20 до 30 человек. Макавеев был счастлив, когда оставил Гирсово, «обширную гробницу наших русских братий»[78].

«В зимнее время кроме маловажных стычек на фуражировках ничего особенного не было»8, — сообщал о зимовке 18-й пехотной дивизии в Базарджике И.П. Дубецкий, адъютант генерала П.Д. Горчакова. Глебов рассказывал, что в Кюстенджи, где расположилась его артиллерийская батарея, русские, «ожидая с каждым днем нападения за турками», «по­строили кой-какие наружные укрепления— и зимовали с заряженными орудиями и с тлеющим фитилем». «В целой Кюстенджи не было ни одно­го жителя кроме военных русских», поскольку «во время последнего осеннего похода все жители Болгарии и турки, и греки, и молдаване, на­пуганные пожарами нескольких деревень, все без исключения, бросив свои жилища, перебрались в горы со всем своим имуществом. Остались только некрасовцы, которые населяют все почти берега Дуная»86. Их и стали частенько навещать фуражиры.

Селение Черноводы, где стоял со своим полком Макавеев, находилось на передовом посту сводного корпуса. Благодаря принятым охранительным мерам русские «всегда были заблаговременно предуведомлены о каждом движении турок. Сверх того несколько раз в неделю являлись на казачьи аванпосты перебежчики из Силистрии, большей частью болгары, которые сообщали нам подробные известия о крепости, так что мы всегда знали о числе гарнизона, его занятиях и о способах продовольствия». Помимо пе- ребежчиков-болгар русские в ходе зимовки вступали в контакт с оставши­мися или возвратившимися местными жителями, как правило, эти взаимо­отношения касались, прежде всего, вопросов снабжения войск продоволь­ствием или фуражом. Так, например, в Черноводы, когда лед на Дунае тро­нулся, болгары стали привозить «рыбу в чрезвычайном изобилии и продавали за ничтожную плату, славные стерляди, осетры и карпы» , что значи­тельно улучшило и разнообразило скудный стол офицеров и солдат.

В записках Поливанова и Купреянова сохранились сведения о взаи­модействии русских войск и одного из отрядов болгар-волонтеров, кото­рые были сформированы «заботливостью военного генерал-губернатора областей Бабадагской и Базаржикской генерал-адъютанта Головина». Своим «знакомством с местным языком и обычаями страны они часто приносили нашим войскам большую пользу»88, — подчеркивал генерал- майор Купреянов. В январе, по сообщению Поливанова, появился турец­кий партизанский отряд в составе 1000 человек, который намеревался «тревожить наши войска, находившиеся в Варне и Базарджике», и сделать опасным сообщение крепости Праводы с этими городами. Из Варны был послан отряд для «уничтожения этого партизана». В экспедиции вызвался участвовать отряд волонтеров из болгар, состоявший из 50 человек. «Эти болгарские молодцы знали все пути и тропинки как по сю сторону Балкан, так и в самих горах. Проводники эти уследили, наконец, турецкого парти­зана, и наш отряд внезапно ночью окружил его с нескольким числом его товарищей. Он стал защищаться, но спастись не мог и был убит со многими из турок» .

Но самая беспокойная зимовка выпала на долю 3-хтысячного отряда в Праводах, которым командовал генерал-майор Купрсяпов, стяжавший известность в войсках «своим мужеством и распорядительностью при защите» города. Город Праводы, находящийся в 50всрстах на запад от Варны и в 40 на юго-восток от Шумлы, лежит «между двух утесистых высот, в ущелье, пролегающем верст в 10 в длину и около версты в шири­ну. Его обтекает река Праводы, падающая в Камчик. В мирное время в нем было до 20 тыс. жителей. Чистый нагорный воздух, близость моря, прелестное местоположение и превосходного особенного вкуса и легко­сти вода делает это место спасительным для здоровья во всей Турции. По этой причине каждое лето бывает здесь весьма значительный съезд турец­кой женской аристократии. Прелестные затворницы, приезжая сюда из Адрианополя, Констатнинополя и других городов, проводят здесь жаркие месяцы в тени прекрасных садов... Находясь на распугай многих трактов у подошвы Балканских гор, Праводы считается их ключом», и «по своему положению прикрывает Варну со стороны Балканов и Камчика»[79], — рас­сказывал о городе Дубецкий, адъютант генерала П.Д. Горчакова.

Замечательно описание города, сохранившееся в записках генерал- майора Купреянова. В нем проявляется острая наблюдательность воина, сочетаемая с любознательностью и эрудицией исследователя. «При пер­воначальном занятии города нашими войсками в нем находилось 5 мече­тей и до 600 домов, которые были разорены, потому что в то время не предвиделось необходимости долговременного здесь пребывания, а тем паче зимовки... По всему своему протяжению город разделяется на 2 не­равные части: меньшая несколько обеспечена недоступностью примы­кающих к ней утесов; со всех же прочих сторон город совершенно открыт и подвержен атаке... Вершины скал, возвышающихся над Праводами с двух сторон, покрыты глубокими слоями окаменелых раковин, свидетель­ствующих, что вода в отдаленной древности покрывала эти высоты. На одной горе находится обширное кладбище, в котором на камнях, покры­вающих могилы, можно разобрать слсды латинских надписей. К югу площадка разрезана глубоким рвом, высеченным в скале, и обе части не­когда сообщались посредством подъемного моста, уже давно не сущест­вующего, с весьма древним монастырем на самой маковке горы, от кото­рого ныне приметны некоторые незначительные остатки. Особенное вни­мание заслуживает часть стены, еще и теперь уцелевшей с изображением Пресвятой Богородицы, почти изглаженным рукою времени. Близ этих достопримечательных развалин есть неизмеримой глубины колодец, про­битый в диком камне, а также многие пещеры, которые по виду и распо­ложению своему заставляют думать, что подземные ходы эти в первых веках христианства служили убежищем гонимым последователям Еванге­лического учения. По местным преданиям известно также, что монастырь этот по неприступности своей долго сопротивлялся туркам при-завоева­нии ими страны, и покорен лишь изменою после продолжительной и упорной осады. На противолежащих высотах, обращенных на запад и к Шумле, находится пещера, нижняя часть которой на аршины глубины всегда наполнена чистейшей водою, доставляемою неиссякаемыми ис­точниками..., что всего любопытнее в этом подземном бассейне, солда­там, черпавшим из него котлами воду, попадались морские круглые ра­ки»[80]. В селении Диздаркиой, расположенном в окрестностях Праводы, русские солдаты открыли в подземелье небольшую греческую церковь. «Подобные церкви в Болгарии встречались нередко, т.к. турки не дозво­ляли христианам иметь в той стране богослужебных зданий, над поверх­ностью земли возвышающихся. Образа из церкви перенесены были в Праводы, где была устроена церковь, украшенная и другими образами, найденными в самом городе и, вероятно, спрятанными там христиански­ми семействами при оставлении своих жилищ»[81].

В конце сентября в Праводах стали приводить в исправность строения для лазарета на 300 человек с офицерским отделением, а также возводить укрепления у города. Однако с самого начала отряд стал нуждаться в са­мом необходимом: в продовольствии и теплых вещах. Из порожних меш­ков от провианта и фуража были сшиты портки нижним чинам, т.к. зим­ние панталоны еще не были привезены. 1650 полушубков были доставле­ны из Варны в конце февраля, когда в них почти уже миновала надоб­ность. 1 декабря овса и сена не было, а окрестности Правод еще летом были опустошены фуражирами Главной армии, стоявшей под Шумлой. Казачья сотня зернового фуража не получала с 18 декабря 1828 г., с 27 февраля были прекращены разъезды[82]. Не миновали Праводский отряд болезни. «В течение февраля число больных доходило до 700, менее 8 человек в день не умирало. Опыт удостоверил, что употребление коло­дезной и речной воды весьма вредно как для варения пищи, так и для пи­тья, а потому строго было запрещено ее брать, а употреблять только воду из фонтана». «Весною цинга в наших войсках значительно усилилась.

Смертность до 20 человек в сутки»[83]. В марте, когда вскрылся лиман и в Варну стали подвозить из России зерновой фураж, положение в Праводах стало улучшаться, но это происходило очень медленно, поскольку из-за глинистой дороги «извозчики на 50-верстное расстояние между Варной и Праводами употребляли 6 и болсс дней»[84]. К тому же лошадей было мало, и они были сильно изнурены после зимовки в Болгарии.

Обрушившиеся холода и ненастья воспрепятствовали туркам атако­вать город до января[85]. В январе их отбили, а 15 января получили извес­тие, что «турецкие отряды, наблюдавшиеся по течению Камчика от с. Кюприкиой вплоть до устья, все отозваны в Айдос, чтобы следовать к Шумлс на усиление турецкого верховного визиря. Болгарские жители правого берега Камчика, пользуясь их удалением и гонимые нуждою, це­лыми семействами начали было переходить в места, занимаемые нашими войсками, что неминуемо повлекло бы за собой еще более чувствительное уменьшение всяких запасов; к тому же болгарами могла быть занесена зараза, а потому передовым постам приказано не пропускать выходцев», — записал Купреянов.

В марте «размножившееся число маркитантов, съехавшихся в Право- ды для торговли», побудило генерал-майора Купреянова учредить ежеме­сячный с них сбор денег (например, содержатель трактира обложен был 100 руб. ас. в месяц, а каждый торгующий в лавке — 10 руб.). Деньги, собранные таким путем, «употреблены были частью в пособие пришед­шим неимущим болгарским семействам». Они стали появляться в Право­дах из-под Шумлы «все в самом жалком положении, истощенные голо­дом». Часть денег шла «на покупку в лазареты разных припасов для улучшения содержания больных, также приобретались материалы для укреплений» (веревки, гвозди). Из этой суммы бралась «плата мастерам, исправляющим испорченный водопровод, трубы фонтанов, вознагражде­ние находящемуся при отряде переводчику», которому жалованья не по­лагалось. Этими же средствами «поощряемы были переметчики, шпионы и проводники, от которых получались почти единственные сведения о неприятеле, т.к. у отрядного начальства на все эти расходы никакой экст­раординарной суммы в распоряжении не имелось»[86]. В апреле, когда в отряде усилилась цинга при острой нехватке хлеба, шла усиленная подго­товка к отражению нападений турок. Из окрестных деревень было собра­но «множество болгар для производства новых работ и поправление прежних укреплений».

Из записей генерал-майора Купреянова мы узнаем интересные под­робности об упоминавшихся уже болгарах-волонтерах. Две партии «из них под предводительством двух сербов, бродивших преимущественно в окрестностях Правод, иногда являлись в город за продовольствием. Каж­дая состояла человек из 20 или 30 молодых, сильных, решительных и нам совершенно преданных: одна партия была одета по-нашему, а другая по- турецки. Стесненные нашествием армии верховного визиря оне вынужде­ны были укрыться в город и во все время осады отважными поисками оказывали весьма значительные услуги»[87].

В конце апреля, когда просохли дороги, Решид-паша предпринял на­ступление, желая воспользоваться разбросанностью и малочисленностью русских войск, находившихся на правом берегу Дуная. 28 апреля турки выступили из Шумлы. Одна колонна под начальством Галиль-паши по­дошла к Праводам и встала лагерем у города. 5 мая генерал-майор Ку- преянов, не ожидая нападения противника, первым атаковал турок и про­гнал их к Эски-Арнаутлару. В середине мая в Шумлу прибыли новые подкрепления, поэтому Решид-паша сам привел 40-тысячную армию под стены Правод и 12 дней осаждал крепость. Сведения о передвижениях турецкой армии в этот напряженнейший период перед осадой добывали для Праводского отряда болгары-волонтеры. «Тринадцать из них, послан­ные 17 мая для разведывания, возвратились в 8 час. вечера с известием, что движений неприятельских со стороны Камчика не замечено». 18 мая 30 волонтеров было послано к Шумле для поисков и собирания сведе­ний[88]. 30 мая состоялось знаменитое сражение под Кулевчой. Преследо­вание разбитой турецкой армии, устремившейся в Шумлу, проходило по Праводской дороге. Вторичная осада Силистрии и ее падение, битва при Кулевче, блестящий Забалканский поход русской армии, победное шест­вие по Румелии и падение Адрианополя, где был подписан мир, — слав­ные вехи русско-турецкой кампании 1829 г., но эти события выходят за рамки темы данной работы.

Итак, кампания 1828 г. была закончена, но в воспоминаниях и запис­ках русских офицеров об этом походе, в которых много и подробно опи­сывается Болгария и ее города, практически ничего не говорится о ее бол­гарском населении. И этому обстоятельству есть объяснения. Опасения коалиционной войны (поскольку Австрия стягивала свои войска к грани­цам России, а Англия грозилась вмешаться в конфликт на стороне Тур­ции, если Россия вызовет «общее восстание всех турецких христиан») предопределили, в частности, выбор операционного направления движе­ния русской армии, которое лежало в стороне от Сербии и Черногории. Наступление шло через пустынную Добруджу, не располагавшую продо­вольственными ресурсами в районе четырехугольника крепостей, кото­рый был населен в основном мусульманами, враждебно настроенными к русским.

Дюгамель писал о Добрудже: «Я проезжал этой страной до войны и видел в ней многолюдные селения и прекрасные возделанные нивы. Те­перь все изменилось. Хотя селения существовали и хлеб стоял на корню, но не было слышно ни одного человеческого голоса: местные власти при­нудили все христианское население и магометанское покинуть жилища. Если Болгария сильно пострадала от войны, если села се мало-помалу были разорены и уничтожены, то все это главным образом следует припи­сать бегству жителей»[89]. Фонтон в письме от 8(20) июня констатировал: «Селения теперь все пусты, турецкое войско, уходя, разграбило и согнало булгар. Единственными обитателями остались славные гуси»[90].

В 1828 г. во время похода к Варне, когда войска шли по голой, зной­ной и безводной степи, раскинувшейся между Дунаем и Балканами, рус­ские офицеры были страшно разочарованы увиденной реальностью Евро­пейской Турции. Следует подчеркнуть, что большая доля воспоминаний и записок о походах 1828 г. принадлежит перу офицеров гвардии и Гене­рального штаба, отличавшихся своим образованием. Литературу и искус­ство 20-х гг. XIX в. пронизывал романтизм, для которого был характерен глубокий интерес к экзотике, роскоши и неге Востока. Восток, например, в поэме Дж.Байрона «Гяур» был представлен как «дивный край, где круг­лый год весна природе ласку шлет», как «благодатный рай». Начитавшись перед походом разных разностей о восточной пышности», многие вооб­ражали «Болгарию ни более, ни менее райским садом с мраморными фон­танами и с разноцветными сквозными домиками. Кто из нас, ступая на землю солнца и славы, не уносился мыслсю в очаровательные палатки и волшебные киоски благоуханного Востока? Кто из нас не мечтал о коврах Персии и Кашмира, о жеребцах Аравии, о дамасском оружии и о многих других баснословных редкостях, которыми наполнены описания странст­вующих по Востоку туристов? Вообразите наше удивление, когда вместо всех этих чудсс, достойных Тысячи Одной Ночи, мы не встретили в целой Булгарии ни одного даже порядочного строения. Везде стспь и безлюдная, пустая, безлесная и безводная»[91], — писал прапорщик 7-й артиллерий­ской бригады П.Н. Глебов. О своих не оправдавшихся ожиданиях откро­венно рассказал и подпоручик лейб-гвардии Преображенского полка Лукьянович, когда он осмотрел Бабадаг, первый турецкий город на своем пути: «Тот обманется жестоко, кто по сказкам Шсхеразады или по космо­рам Лексы, составит себе идею о бедном турецком городе. Где это краси­вый, всегда зеленый сад, вечно-шумные фонтаны, гаремы и терема с пло­скими кровлями, с раззолоченными узорчатыми решетками? Где этот лес веселых минаретов? Я был разочарован при входе в Бабадаг, не видя ни­чего подобного»[92].

Культ античности, приобретший в эстетике романтизма особый нос­тальгический оттенок, заставлял многих офицеров смотреть на Болгарию, прежде всего, как на землю, где в далекие времена расцвела удивительная культура. Располагая старинными картами, офицер из штаба Евгения Вюртембергского старался привести прежние названия городов Европей­ской Турции: «Коварна, где был древний город или местечко' Визум», «Бальчик есть старинный г. Круни или Дионисополь», «Варна — в исто­рии древний город Одиссос или Одессус, построенный греческими коло­нистами из Милета...»[93]. Глебов отмечал, что «Силистрия когда-то назы­валась Доростолом», «Кюстенджи — некогда знаменитый Истр». Му­равьев записал: «Кюстенджи, где переезжают южный Траянов вал, соеди­нивший Дунай с морем, останется загадкой для ученых: в ней видно мно­го обломков столбов и разбросанных капителей, есть целые плиты с над­писями, вделанные в стены крепости; краткость времени не позволила мне осмотреть их»[94]. Быстрота продвижения по Болгарии помешала офи­церу из штаба Евгения Вюртембергского заметить и то немногое, что ус­пел увидеть Муравьев. И вывод был сделан поэтому неутешительный: «Но нигде не видно следов древности: время нанесло смертельные удары прежним памятникам, а невежество турок довершило истребление их»1 б.

Болгарские поселения, расположенные в Добрудже, в Приморском санджаке, были бедны. Штабс-капитан Гвардейского Генерального штаба П.А. Тучков, снимая топографические карты Болгарии в преддверии рус- ско-турецкой войны, заметил, что «от Рущука и до Балкан как местность, так и бледные селения болгар не представляют ничего разнообразного»[95]. Бедность болгарских поселений и домов отмечали многие офицеры. Гле­бов оставил более детальное описание болгарского дома. «Бунтарские селения, попадавшиеся на большой дороге, были грязны и отвратительны: они состояли из кишт, бедных и полуразвалившихся с голыми стенами, в которых вместо окон деревянные решетки, а вместо лавок низенькое воз­вышение из земли вроде широкого дивана»[96]. Макавеев сравнивал уце­левшие в селении Черноводы болгарские дома с мазанками1 9.

Бедность и разорение болгарских домов не способствовали пробуж­дению специального исследовательского интереса к быту болгар, особен­но в условиях военного времени. Следует также принимать во внимание и то обстоятельство, что гвардия, например, прошла через всю Россию, Ук­раину, Бессарабию, останавливаясь на ночлег в помещичьих усадьбах, крестьянских избах, украинских хатах, молдавских мазанках, внутреннее убранство которых не было порушено войной. Голицын отмечал: «Поход от С.-Петербурга до Дуная и Варны был для меня первым живым и вели­колепным уроком географии России и кусочка Турции»[97]. Но на фоне впечатлений от такого этнографического разнообразия бедные жилища болгар Добруджи и Помория не привлекали взора, тем более, что рядом находились дома турок, интерьер которых был для русских иитсрсссн по своей экзотичности. «Тогда турки не успели еще обеднеть» и даже «выхо­дили в поле со всеми прихотями восточной роскоши»[98]. Кроме того, рус­ские войска, как правило, не размещались на ночь в селениях или городах, встречавшихся на пути. Палаточный лагерь разбивался рядом. А селения были пусты. Многие офицеры, особенно гвардейские, за весь поход так и не видали ни одного болгарина. Голицын, например, во время движения по Добрудже «находился в 3-й линии в пустом краю, где бродили лишь стаи голодных туземных собак, в роде борзых»[99], затем он заболел и был отправлен из-под Варны в Одессу.

Однако, несмотря на предпринятые турками меры и опустошенность края, полностью болгарское население не исчезло. Генерал-майор Симан­ский, направлявшийся к Шумле, записал 9 июля 1828 г.: «Здесь проходи­ли обозы болгар, которые вес были турками захвачены из Мачина и дере­вень, но во вчерашней сшибке были нашими казаками отбиты. Подвод и скота гнали много»[100]. Вероятно, этих болгар по дороге к Каварне в авгу­сте встретил офицер лейб-гвардии Егерского полка, шедшего «впереди в виде авангарда» гвардии. «Дорога до Каварны была скучна и неприятна; вправо и влево валялись трупы быков, которых здесь прогоняли, и не­стерпимый запах постоянно нас преследовал; только ветерок с моря ино­гда спасал нас от этой заразы. Все деревни по дороге были пусты, вынесе­ны и разграблены, из жителей не встречали никого, иногда попадались толпы болгар, перекочевывавших из разоренных турками деревень в дру­гие места, ближе к морю и Дунаю[101].

Подпоручик Лукьянович, повстречав эти обозы болгар уже на подсту­пах к Кюстенджи, откуда его лейб-гвардии Преображенский полк следо­вал по дороге к Каварне, уделил им большее внимание: «Однажды, сняв­шись с ночлега чрезвычайно рано, увидели мы впереди нас в отдалении большие огни. Это была кочующая деревня болгар, которые, составив каре из телег, в середине его со своими семействами и домашним скотом спокойно отдыхали у горящих костров. В начале нынешней войны сами турки выжгли большую часть болгарских деревень, а жителей со всем имуществом намерены были угнать за Балканы, дабы оставить русским одни бесплодные степи. Но передовые наши войска успели отбить сии несчастные жертвы войны; часть из них возвращалась теперь в Бабадаг, а другие получили позволение поселиться в Бессарабии. Часто на несколько верст тянулись одни за другими сии подвижные деревни. Каждая огром­ная болгарская горба, которую тянули 2 или 3 пары сильных буйволов, наполнялась всеми к хозяйству принадлежащими вещами, полевыми ору­диями, котлами, горшками, ручными мельницами, картофелем и кукуру­зой; сверху же в больших клетках везли кур, гусей и другую домашнюю птицу. Семейства шли каждое за своею горбою, и малолетние дети, сидя в корзинах, привязанных сзади оных, спокойно поигрывали между собой кочанами кукурузы, которые служили им вместе и пищею и игрушкою. Скрип немазаной кожи, рев буйволов, крик и плач детей— оглушали слух наш при каждой встрече с подобным обозом»[102]. Офицер из штаба Евгения Вюртембергского, возвращаясь в Россию через Кюстенджи, Ба­бадаг, отмечал, что «в городах заметно более движение: там поселены теперь булгары, перешедшие к нам из Шумлы и Разграда. Они не нужда­ются в пропитании, потому что успели сохранить часть своего имущества от неистового ожесточения турок»1 ,б.

Следует отметить, что русские офицеры среди многонационального населения Балкан умели отличать болгар, указывая на наиболее характер­ные признаки в их одежде и манере поведения при соприкосновении с русским войском. Так, Глебов, проходя через Исакчу вскоре после ее сда­чи, отметил, что «турки, большей частью старики, сидели у ворот своих домов, поджав ноги, в глубоком унынии и с длинными чубуками в зубах. Одни булгаре в бараньих шапках шумно толпились в улицах, восхищаясь нашими орудиями, крестясь на каждом переулке»[103]. Несмотря на отличия в’ языках, русские офицеры могли объясниться с болгарами. Лукьянович, при переходе к Варне получив задание отыскать полк в ночи, наткнулся на кочующих болгар. «Несколько человек в бараньих шапках и широких шароварах окружили меня, ...кое-как они растолковали мне, что тому часа полтора прошли мимо них солдаты»11 . Объяснения же с греками требовали пантомимы и выразительных телодвижений.

В 1828 г. русские офицеры вступили в Болгарию не ради самой Бол­гарии и болгарского народа. «Все двинулось к Югу; судьба Оттоманов казалась решенною; .. .для нас не существовало Балкана — Царьград один был только в виду!»[104], — вспоминал Муравьев. В 1828 г. глядя на Варну с высокой горы, подпоручик лейб-гвардии Преображенского полка Лукь­янович записал в своем дневнике заветную мысль, которую разделяли все его товарищи: «Визирь разбит, мы за Балканами, Адрианополь пал, Царь­град склоняет главу с покорностью, и щит Олега снова прибит к его вра­там в воспоминание наших побед; мы возвращаемся в отечество, покры­тые лаврами...»[105]. Земля Придунайской Болгарии, не обладавшая сокро­вищами пышного Востока и не сохранившая преданий античности, пре­доставляла взамен сполна лишений от бесплодных степей и ужасного климата. Ее мечтали как можно быстрее миновать, чтобы очутиться в Ви­зантии под стенами Константинополя. Немного найдется русских офице­ров, которых в кампанию 1828 г. заботила судьба болгар. Голицын, в на­чале августа переехав Дунай у Сатуново, записал, что «ступили на землю враждебной нам Турции или, собственно говоря, подвластной ей и угне­тенной ею Болгарии»[106].

Известные письма Фонтона были переполнены добрым чувством к «плотным и честным булгарам», что проявляется даже в незначительных эпизодах. Так, ему и его сослуживцам не повезло с погодой в Сатуново, поскольку шел проливной дождь, и они «в грязи по колено и в Египетской темноте прошли длинную плотину» и, перебравшись на правый берег Ду­ная, «размоченные и размученные мы нашли скудное убежище в пустой корчме, где мокрым хворостом добрый булгарин с трудом нам развел огонь»[107]. С самого начала русско-турецкой войны Фонтон утверждал, что «Россия может заступиться за порабощенных турками единоверных и единородных народов, не давая поводу к подозрению в ея намерениях. Пора эти народы освободить от уничижительного положения, в котором они находятся»[108]. Однако он служил по дипломатической части и знал, что Россия в 1828 г. начинала войну с Турцией уже с готовым трактатом, где специальных статей о болгарах не было. Эта осведомленность умеряла его ответную радость при виде веселья в греческом и болгарском кварта­ле, господствовавшего после падения Варны: «...Чувство спасения... у всех выказывается какой-то уверенностью, ловкостью в походке, какое-то выражение удивления и спокойствия на лицах. Бедные, они думают, что для них настала година свободы и независимости от презренного ига. Они спокойно и твердо уповают на нас, а у нас руки связаны просвещенной Европой»124.

Судьба болгар под владычеством турок не оставила равнодушным офицера штаба Евгения Вюртембергского, который увидел выход из их тяжелого положения в переселении в Россию. «Некоторые булгары рас­сказывали мне, что турки, узнав в Разграде о приближении наших войск, пришли в такое исступление, что решили истребить всех булгар и христи­ан. Они бросились в жилища их, грабили, убивали, резали детей, женщин, стариков и кричали по улицам: смерть русским и христианам! Этот жре­бий ожидает булгар всякий раз, когда возникает война между Турцией и Россией. Они ощущают в полной мере все бедствия войны и исступлен­ный фанатизм свирепых повелителей. Земля их становится театром кро­вопролития, грабежей и насилия; то, что уцелело от неистовства турок, то делается жертвою войны. Булгарские семейства, перешедшие к нам из Раз града и Шумлы, конечно, не пожелают возвратиться в прежние жили­ща свои по окончании войны. Там ожидает их верная смерть или, по крайней мере, жесточайшее притеснение. Эти люди доставили бы сущест- венпую пользу России, если бы поселились в Бессарабских степях, где так много земель, так мало рук для обработки оных. Хотя в Бессарабии встре­чаются иногда колонии немецкие и булгарские, но число их столь незна­чительно».

Представленный читателю материал о Болгарии и болгарах, конечно* не исчерпывает всей информации, заключенной в записках и воспомина­ниях русских офицеров о кампании 1828 г. Но все же приходится конста­тировать, что сведений о самом болгарском народе весьма немного. Без сомнения, военное время не способствует познанию любого народа в пла­не особенностей быта, культуры, языка. Однако сообщений такого рода о турках на несколько порядков больше. Русские офицеры внимательно всматривались в своего неприятеля, отмечая особенности его поведения во время боя и после него, в период перемирия и в плену. Офицеры изу­чали домашний быт турок, убранство их домов, описывали некоторые обычаи. Пристальный интерес к туркам вызывался не только экзотично­стью для большинства русских турецкой культуры, но и тем обстоятель­ством, что турки являлись сегодняшними врагами и, вероятнее всего, та­ковыми же будут оставаться до тех пор, пока не разрешится Восточный вопрос. К тому же Константинополь, о котором мечтали многие русские офицеры, был в их руках.

М.М. Фролова

Из сборника статей «Война, открывшая эпоху в истории Балкан: К 180-летию

Адрианопольского мира», 2009.



[1]  Бершнштейн С.Б. «Библиографические листы» П.И. Кеппена // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. М., 1981. Т. 41. Вып. I. С. 47, 56, 57; Достян И.С. Българите в руската литера­тура и периодичеп печат през първите десетилетия на XIX в. // Българското възраждане и Русия. София, 1981. С. 208-209.

[2] Там же. С. 56.

[3] Венелин Ю.И. О зародыше новой болгарской литературы. М., 1838. С. 4.

[4] Веригин А.И. Воспоминания об осаде Варны// Русская старила (PC). 1879. Т. 24. №3. С. 511.

[5] Кроки (от фр. croquis) — план местности, наскоро сделанный путем глазомерной съем­ки (в топографии).

[6] 25 лег лейб-гвардии в Егерском полку (из записок старого егеря) // Воешшй сборник (ВС). 1877. №2. С. 369.

[7]Лукьянович H.A. Три месяца... С. 108.

[8]   Фонтон Ф.П. Воспоминания Фонтана. Юмористические, политические и военные письма из Главной квартиры Дунайской армии. 1828-1829. Лейпциг, 1862. Т. 1. С. 68.

[9]  Записки князя Н.С. Голицына // PC. 1881. № 9. С. 102.

[10]  Симанский Л.А. Походные записки за 1828 г. от 29 мая, т.е. от поступления полков бригады в действие против неприятеля в отряде геп-лейт. кн. Мадатова, ген-лейт. Ридигера и ген-майора Ахинфиева // Журнал Русского военно-исторического общества (ЖРВИО). 1911. Кн. 3. С. 12-13.

XIII    Лукьянович H.A. Три мссяца... С. 108-109.

[12] Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 71.

[13] Лукьянович H.A. Три месяца... С. 109.

[14] Там же. С. 109-111.

[15] Липранди И.П. Особенности войн с турками. Отрывок из книги: «Некоторые замеча­ния по поводу 2 статей под заглавием: Малая война И.П. Липранди». СПб., 1851. С присово­куплением 6-ти статей о том же предмете. СПб., 1877. С. 166-167.

[16]       Дюгамель А.О. Автобиография//Русский архив (РА). 1885. № 2. С. 194.

[17] Лукьянович. Онисанис турецкой войны 1828 м 1829 годов. СПб., 1844. Т. 1. С. 112.

[18] Манерка — походный металлический сосуд для воды у солдат, прикрепляется к ранцу.

[19] Этишкет — у улан — длинный шпур с двумя кистями на конце, идущий от верха шап­ки к воротнику.

[20] КупреяновП.Я. Действия Праводского отряда в 1828—1829 гг. Посмертные записки ге­нерала Купреянова с планом//ВС. 1875.Т. 101.№2. С. 162.

[21] Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 96.

[22] Липранди И.П. Указ. соч. С. 167.

[23] Лукьянович II.А. Три месяца... С. 109.

[24] Купреянов П.Я. Указ. соч. // ВС. 1875. Т. 101. № 2. С. 162.

Дюгамель А.О. Указ. соч. С. 194.

[26] Лукьянович II.А. Три месяца... С. 109-111.

[27] 25 лет лейб-гвардии в Егерском полку... С. 369.

[28] Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 70.

[29] Симанский Л.А. Указ. соч. // ЖРВИО. 1911. Кн. 3. С. 21.

[30] Воспомииание неизвестного о турецком походе 1828 г. // Щукинский сборник. Вып. 6. М., 1907. С. 270.

[31] Лукьянович H.A. Три месяца... С. 112.

[32] Записки князя Н.С. Голицына//PC. 1881. № 9. С. 104.

[33] Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 77-78.

[34] Записки Иосифа Петровича Дубецкого // PC. 1895. № 5. С. 99.

[35]Поливанов И.Г. Из записок И.Г. Поливанова// РА. 1877. Кн. 3. № 12. С. 415.

[36] СиманскийЛ.А. Указ. соч. // ЖРВИО. 1911. Кн. 3. С. 21,25.

[37] Там же. Кн. 4. С. 39.

[38] Дюгамель А.О. Указ. соч. С. 194.

[39] Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 116.

[40] Муравьев А.Н. Мои воспоминания // Русское обозрите. 1895. № 5. С. 69.

[41]  Отрывок из походных записок 1828 г. // Журнал для чтения воспитанникам военно­учебных заведений (ЖЧВВУЗ). 1847. Т. 66. № 261. С. 5,7.

[42] Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 145.

[43] Муравьев Л.II. Указ. соч. С. 69.

[44] Дюгамель А.О. Указ. соч. С. 194.

[45] Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 150.

[46] Стерва, т.е. падаль

[47] Там же. Т. 1. С. 151.

[48] Воспоминание неизвестного о турецком походе 1828 г. // Щукинский сборник. Вып. 6. М., 1907. С. 270.

[49] Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 29-30.

[50]ЛукьяновичН.А. Тримесяца... С. 116-117.

[51] 25 лет лейб-гвардии в Егерском полку... С. 370.

[52] Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 26.

[53] Записки князя Н.С. Голицына// PC. 1881. № 9. С. 106.

[54] 25 лет лейб-гвардии в Егерском полку... С. 370.

[55] Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 25.

[56] Лукьянович H.A. Три месяца...С. 116-117.

[57] Лукьянович Н.А. Три месяца... С. 117.

[58] Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 10.

[59] Записки князя Н.С. Голицына // PC. 1881. № 9. С. 107.

[60] Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 10.

[61] Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 11.

[62] Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 177.

[63] Амуниция— совокупность вещей, составляющих снаряжение солдата, кроме мундира, белья и обуви. Конская амуниция — все, принадлежащее к снаряжению коня.

[64] Макавеев А. Извлечение из походных записок русского офицера, веденных во время войны с турками в 1828 и 1829 годах // ВС. 1860. Т. 11. № 2. С. 441.

[65] Эшелон (фр. Echelon) в военном деле — часть оперативного построения войск, предна­значенная для выполнения различных задач на различных направлениях или в различных сферах.

[66] 25 лет лейб-гвардии в Егерском полку... С. 400..

71 Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 24.

[68] Лукьянович H.A. Три месяца....// СОСЛ. 1833. Т. 33. № 4. С. 276.

[69] Поливанов И.Г. Из записок И.Г. Поливанова// РА. 1877. Кн. 3. № 12. С. 419.

[70] Лукьянович H.A. Три месяца....//СОСА. 1833. Т. 33. №4. С. 278-283.

[71] Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 28-29.

[72] 25 лет лейб-гвардии в Егерском полку... С. 400..

[73] Лукьянович H.A. Три месяца... // СОСА. 1833. Т. 33. № 4. С. 276.

[74] Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 29-30.

[75] Лукьянович H.A. Три месяца... // СОСА. 1833. Т. 33. № 4. С. 278.

[76] Записки Иосифа Петровича Дубецкого // PC. 1895. № 5. С. 99.

[77] Поливанов И.Г. Указ. соч. С. 421.

[78] Макавеев А. Указ. соч. С. 461.

[79] Записки Иосифа Петровича Дубецкого // PC. 1895. № 5. С. 100.

[80] Купреянов П.Я. Указ. соч. // ВС. 1875. Т. 101. № 2. С. 174-176.

[81] Там же. С. 185.

[82] Там же. Т. 102. №3. С. 10.

[83] Купреянов П.Я. Указ. соч. // ВС. 1875. Т. 102. № 3. С. 13.

[84] Там же. С. 11.

“Тамже. Т. 101.№2. С. 185.

[86] Там же. Т. 102. №3. С. 17.

[87] КупреяновП.Я. Указ. соч. // ВС. 1875. Т. 102. № 3. С. 30-31.

[88] Там же. С. 30.

[89]  Дюгамель Л .О. Автобиография // РА. 1885. № 2. С. 193.

[90]  Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 71.

[91]  Глебов П.Н. Воспоминания армейского офицера // 03. 1839. Т. 4. № 7. С. 234.

[92]  Лукьянович НА. Три месяца... // СОСА. 1833. Т. 33. № 2. С. 108-109.

[93]  Отрывок из записок во время турецкой кампании 1828 г. С. 10,28, 30.

[94]  Муравьев А.Н. Мои воспоминания // Русское обозрение. 1895. № 5. С. 71.

[95]  Тучков П.А. Главные черты моей жизни // PC. 1881. № 11. С. 467.

[96]  Глебов П.Н. Воспоминания армейского офицера // 03. 1839. Т. 4. № 7. С. 235.

[97]  Записки князя II.C. Голицына // PC. 1881. № 4. С. 101.

[98]  Торнау Ф.Ф. Воспоминания о кампании 1829 г. в Европейской Турции // РВ. 1869. Т. 69. №6. С. 433.

[99]  Записки князя Н.С. Голицына //PC. 1881.№9. С. 104.

[100] Симанский Л.А. Указ. соч. // ЖРВИО. 1911. Кн. 4. С. 40.

[101] 25 лет в лейб-гвардии Егерском полку... С. 369.

[102] Лукьянович НА. Три месяца... // СОСА. 1833. Т. 33. № 2. С. 113.

[103] Глебов П.Н. Воспоминания армейского офицера// 03. 1839. Т. 4. № 7. С. 230.

[104] Муравьев А.Н. Мои воспоминания // Русское обозрение. 1895. № 5. С. 68.

[105]Лукьянович Н.А. Три месяца... // СОСА. 1833. Т. 33. № 3. С. 162.

[106] Записки князя Н.С. Голицына//PC. 1881.№9.С. 101.

[107] Фонтон Ф.П. Указ. соч. Т. 1. С. 61.

[108] Там же. С. 38.

 

Читайте также: