ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Максимильен де Бетюн, герцог Сюлли
Максимильен де Бетюн, герцог Сюлли
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 15-04-2014 21:37 |
  • Просмотров: 4813

К концу страшного XVI столетия цветущая некогда Франция ока­залась фактически разорена. Междо­усобные религиозные войны длились не одно десятилетие, причем резня, слу­чившаяся в Варфоломеевскую ночь, была лишь одним из ее трагических эпи­зодов. Гибли люди, нищали города, ра­зорялись крестьянские хозяйства. В те годы вряд ли кто мог представить себе, что пройдет еще несколько десятилетий и Франция, ведомая кардиналом Рише­лье, вновь станет доминирующей держа­вой Европы. Впрочем, великий карди­нал, хоть и был тонким политиком, в деле возрождения экономики пришел на готовое. Он лишь использовал ту финан­совую базу, которую создал герцог Сюлли, ближайший сподвижник короля Ген­риха IV.

Новая экономическая политика

Максимильен де Бетюн, герцог СюллиПожалуй, Максимильен де Бетюн, ба­рон де Рони, получивший впоследствии от своего короля титул герцога Сюлли, может считаться первым реформатором финансов в истории Нового времени.

До эпохи Генриха IV экономика практически всех евро­пейских стран развивалась сама по себе, тогда как разно­образные правители концентрировали свои усилия преиму­щественно на ведении войн и на политическом манипу­лировании, являвшемся не более чем продолжением вой­ны мирными средствами. В расширении границ преимуще­ственно и состояло искусство государственного управле­ния. А для того чтобы иметь сильные армии, способные осуществлять это самое расширение, европейские монар­хи облагали налогами крестьян и брали крупные займы у горожан. Экономика жила своей собственной жизнью, но, развившись до приличного уровня, начинала использовать­ся в качестве дойной коровы, питающей своим «молочком» разного рода милитаристские планы.

В крестьянской Франции со времен короля-централизатора Людовика XI быстро возрастало налоговое бремя. Испания после открытия Америки налегла на использова­ние заморского золотишка. Англия под покровительством матушки Елизаветы по мере своих пиратских сил это золо­тишко перехватывала в Атлантике. Причем монархи всех стран не упускали возможности еще и грабануть собствен­ных подданных, не вписавшихся по какой-то причине во властную вертикаль. Филипп Красивый экспроприировал тамплиеров, Генрих VIII — английские монастыри, Ферди­нанд и Изабелла — испанских евреев.

Словом, каждый богател как мог, но никому не приходило в голову сменить охоту за чужим добром и собирательство легких денег на целенаправленное методичное выращивание экономики. И вдруг Генрих IV Бурбон, озаботившись бед­ствиями своего многострадального народа, провозгласил принципиально новый тезис. Он заявил о том, что у каждо­го крестьянина Франции должна быть курица в горшке[1].

К моменту возникновения этой монаршей инициативы воп­рос о заполнении горшка решался исключительно посред­ством развития личных взаимоотношений крестьянина с курицей. Теперь же король декларировал необходимость формирования определенной государственной политики в отношении совершенно обнищавшего налогоплательщика.

С тех пор Генрих IV прослыл великим королем. Есте­ственно, не только в связи с его экономической инициати­вой, но также благодаря Нантскому эдикту, обеспечивше­му многолетний мир католиков с протестантами, и по причине трагической гибели в расцвете сил от руки убий­цы. Реализовывать же новую экономическую политику Бур­бонов пришлось герцогу Сюлли, на которого легла основ­ная нагрузка в отношении курицы и горшка.

Судьба гугенота

Максимильен появился на свет в 1560 г. в знатной, ари­стократической семье. Он являлся прямым потомком гра­фов Фландрских и вряд ли предполагал в детстве, что зна­менит станет не столько своими ратными подвигами, сколько экономическими преобразованиями. Однако судь­ба его сложилась ьесьма нестандартно.

В 12 лет он попал в ближайшее окружение Генриха На­варрского и отправился вместе с ним в Париж. Здесь, воз­можно, Максимильен окончил бы свои дни, так и не став герцогом Сюлли, поскольку летом 1572 г. случилась Варфо­ломеевская ночь, в ходе которой было вырезано порядка трех с половиной тысяч гугенотов — французских протестантов-кальвинистов. А наш герой был самым что ни на есть типичным гугенотом.

Пожалуй, именно протестантская этика во многом оп­ределила его судьбу и карьеру. Как отмечал, характеризуя Сюлли, французский историк Эммануэль Ле Руа Ладюри «это один из тех кальвинистов, одновременно деятельных и многосторонних, чей незабываемый портрет позднее даст в своем эссе о протестантской этике и духе капитализ­ма Макс Вебер».

В каком-то смысле, наверное, можно сказать, что плав­ное, неторопливое течение жизни было адекватно католи­цизму, тогда как энергичная, целеустремленная деятель­ность по обустройству общества оказалась характерна для гугенотов. Кальвинисты были всерьез озабочены пробле­мой своих отношений с Богом. Если для послушных сынов Римского престола эти отношения урегулировали священ­ники, определяя, как нужно себя вести, чтобы не грешить, и как следует поступать, чтобы уже имеющиеся грехи были отпущены, то протестантам следовало определяться само­стоятельно. Они верили в то, что Бог разделил всех людей на тех, которые предопределены к спасению, и тех, чьим душам суждена погибель. Причем личные заслуги в данном вопросе не имели никакого значения. Решения Господа не подлежали пересмотру.

Однако понять свою судьбу и свое место в мире кальви­нист мог. Он судил о предопределении по тому, как склады­валась его будничная жизнь. Успех в следовании своему делу был признаком грядущего спасения, тогда как неудача сви­детельствовала о том, что данный человек, скорее всего, не угоден Всевышнему.

Истинно верующие протестанты отдавали себя целиком труду, причем делали это не из жадности, не из стремления побольше заработать и, тем более, не из стремления на­житься на эксплуатации других, а для того, чтобы ощутить душевное спокойствие. Успех в бизнесе, прибыль и прира­щение капитала оказывались при таком отношении к делу побочным продуктом. Соответственно, и государственная, реформаторская деятельность Сюлли во многом определя­лась, по всей видимости, его протестантским мировоззре­нием, его стремлением ощутить себя в числе тех, кто пред­определен Господом к спасению.

Но вернемся к биографии нашего героя. Чудом избавив­шись от мечей католиков в мрачную Варфоломеевскую ночь, Максимильен бежал и затем воспитывался при коро­левском Наваррском дворе, изучая историю и математику. Впрочем, война настигла его и там. В 16 лет юный барон де Рони начал сражаться на стороне протестантов, на сторо­не своего любимого короля. В ходе войны стали постепен­но проявляться его особые таланты. Экономистов, прав­да, на поле битвы не требовалось, и Рони зарекомендовал себя сперва как толковый военный инженер.

Со смертью Генриха III — последнего из Валуа — король Наваррский унаследовал французский трон под именем Генриха IV. Однако католики (особенно парижане) несколь­ко лет не воспринимали этого протестанта как своего мо­нарха. Война продолжилась. В одной из битв де Рони был серьезно ранен, однако сумел впоследствии встать на ноги.

Наконец, в 1593 г. король отрекся от протестантизма со словами «Париж стоит мессы» и на следующий год завер­шил долгожданным миром бесконечную череду междоусоб­ных войн. Верный де Рони поддержал переход Генриха в католицизм, руководствуясь государственными соображени­ями, однако сам при этом остался гугенотом. Смена вероис­поведания могла стать для этих людей важным политичес­ким ходом, но отнюдь не способом обустройства личной карьеры.

Впрочем, при добром короле Генрихе протестанты не подвергались дискриминации. Напротив, Максимильен во­шел в самый ближний круг сподвижников монарха и занял­ся наиболее важными после окончания войны экономичес­кими вопросами. Фактически все государственные дела, кроме дипломатических, оказались в его ведении. С 1597 г. он руководил финансами Франции, с 1599 г. — системой пу­тей сообщения, а с 1601 г. — артиллерией и фортификаци­ей, которые являлись в гораздо большей степени экономи­ческими проблемами, нежели военными. Во всех сферах, которыми ему довелось руководить, наш герой расставлял свои кадры, формируя зачатки будущей мощной бюрокра­тической системы.

Даже женитьба короля на Марии Медичи не обошлась без Максимильена. Генрих был должен Великому герцогу Тосканскому миллион экю. В приданое за Марией тот пред­лагал полмиллиона. Причем дело, по всей видимости, шло просто о зачете этой суммы в счет погашения долга. Одна­ко вмешался Рони и выторговал еще сотню тысяч. Причем из общей суммы более половины Генрих получал за Ма­рией наличными и лишь остальное засчитывалось в счет долга.

В 1606 г. за свою верную и — что самое главное — эффек­тивную службу де Рони был удостоен титула герцога Сюлли. Король часто приезжал к своему любимцу в Арсенал, кото­рый был одновременно дворцом, министерством, крепостью, фабрикой и банком. Кстати, и погиб Генрих в 1610 г. именно по дороге в Арсенал. Убийца вскочил в королевскую карету и нанес удар кинжалом.

Сюлли пережил своего монарха на 31 год. Однако пос­ле смерти великого короля он вскоре оказался не у дел. Тем не менее за сравнительно короткое время реформ герцог сумел сделать чрезвычайно много.

Курсом реформ

Главным направлением деятельности этого «министра всех возможных дел» стало снижение бремени прямых на­логов. Ставка оказалась уменьшена в среднем более чем на 10 процентных пунктов. По тем временам подобный либе­рализм был совершенно необычным делом. Типичный мо­нарх ведь думал лишь о том, как бы налоговое бремя усугу­бить, поскольку экономика не рассматривалась им в качестве сферы приложения своих сил. Экономика являлась своеоб­разной «дойной коровой», с помощью которой велась вой­на — основное творческое занятие государственного деяте­ля той эпохи. И в этом смысле снижение налогов «покуша­лось на святое». Подрыв собственной военной мощи таким «гнилым либерализмом» можно уподобить, наверное, отка­зу современного предпринимателя от стремления к максимизации прибыли.

Однако Сюлли понял, что разоренное длительной вой­ной крестьянство нуждается в передышке. Только так оно сможет наконец подняться на ноги. Герцог включил эконо­мику в сферу деятельности государства, перестав рассмат­ривать ее в качестве некой объективно заданной внешней среды, в качестве «природы», где занимаются лишь охотой и собирательством, но не возделывают почву под будущий урожай. Снижение налогового бремени стало именно та­ким возделыванием почвы, способным принести через некоторое время богатые плоды.

Впрочем, Сюлли не только снижал прямые налоги, но и повышал косвенные (в частности, габель — налог на соль). Дело в том, что такого рода подати лучше собираются в условиях неразвитых административных систем, т.е. тог­да, когда власть не обладает достаточной информацией о состоянии дел налогоплательщика. Узнать, сколько спосо­бен заплатить крестьянин со своего участка земли, Сюлли вряд ли мог. Ведь у него не имелось даже самого примитив­ного чиновничьего аппарата. Но взимать деньги, скажем, при продаже соли оказывалось намного проще. Тем более что косвенные налоги были объединены в пять крупных откупов, т.е. передавались для сбора частным предприни­мателям, которые обязывались заплатить в королевскую казну некую сумму вне зависимости от успеха своей фис­кальной деятельности.

Благодаря косвенным налогам удавалось худо-бедно на­полнять королевскую казну. Сюлли даже сумел погасить зна­чительную часть накопленного в период междоусобиц госу­дарственного долга. Королевская казна стала меньше зависеть от жадных кредиторов. Процентная ставка по зай­мам снизилась. Тем самым бюджет получил возможность экономить средства, которые раньше уходили на обслужи­вание долга. Королю становилось легче сводить концы с концами.

Правда, жизнелюбивый Генрих часто злоупотреблял теми возможностями, которые возникали благодаря эконом­ному ведению хозяйства герцогом Сюлли. Король любил перекинуться в картишки и проигрывал порой довольно крупные суммы. Сюлли ворчал на него, но платил королев­ские долги. К 1608 г. положение дел стало нестерпимым, и герцог добился от короля обещания не играть по-крупному. Однако страсть Генриха оказалась сильнее его благоразумия. На следующий год он снова проиграл 150 тысяч ливров.

Наверное, никакая экономия средств не помогла бы со­хранить в целости королевскую казну, если бы разоренная религиозными войнами экономика благодаря снижению налогового бремени не начала постепенно выходить из кри­зисного состояния. Кстати, происходило это не только бла­годаря либеральной фискальной политике. Сюлли проявил заботу об охране имущественных прав, изрядно страдавших в период военных беззаконий. Несколько королевских ука­зов защитили собственников и, в частности, ограничили возможность продажи земли за долги. Данная мера, впро­чем, может с позиций дня нынешнего считаться спорной, поскольку препятствовала укрупнению земельных владений. Однако на рубеже XVI-XVII столетий после длительного эта­па нестабильности такой подход, наверное, способствовал развитию крестьянского хозяйства.

Сюлли покровительствовал не только производству, но и торговле. Он снимал ограничения, препятствовавшие вывозу хлеба и вина из одной провинции в другую. Много лет спустя такую политику назвали бы фритредерской, т.е. основывающейся на принципе свободы торговли. Но во времена Генриха IV фритредерства как теории еще не су­ществовало, а потому Сюлли не смог кардинальным обра­зом решить данную проблему. Сильные мира сего в начале XVI века в основном склонялись к ограничительной по­литике. В итоге освобождать торговлю во Франции при­шлось спустя более чем полтора столетия Жаку Тюрго, а затем — деятелям Великой французской революции.

Начало дирижизма

«Свобода лучше, чем несвобода», — считал, по всей ви­димости, Сюлли. Однако одного лишь либерализма в те времена было недостаточно для того, чтобы Франция пре­вратилась в успешную, высокоразвитую страну. Существо­вала, например, такая проблема, как отсутствие нормаль­ных дорог. Формированию единого французского рынка препятствовали не только нормативные ограничения тор­говли между провинциями, но и ограничения физические. Попробуй поторгуй вдали от своего города, если не знаешь, как отвезти мешок зерна или бочку вина!

Чтобы разрешить эту проблему, герцог попытался воз­действовать на экономику не только финансовыми мето­дами, но и путем прямого государственного вмешательства. «Сюлли в конце правления Генриха IV, — отмечает Ле Руа Ладюри, — тратил до 5% общей суммы ежегодных государ­ственных доходов на строительство и ремонт дорог и ба­кенов, на развитие водного и особенно наземного транс­порта <...> Подобные усилия в истории Франции были беспрецедентными». Герцог формирует целую систему над­зора за путями сообщения. На него работает большой штат географов, картографов, математиков, руководителей строительных работ, каменщиков и инженеров.

Частный бизнес в те годы мог развивать ремесло и тор­говлю, но вряд ли способен был создавать инфраструктуру. На эти цели требовались слишком масштабные вложения. Их взяло на себя государство. Правда, нельзя сказать, что оно это делало чрезвычайно успешно. Много лет спустя, уже перед самой революцией один молодой англичанин, путе­шествуя по Франции, обнаружил, что дороги здесь в сред­нем лучше и шире, чем у него на родине, однако эффектив­ность их использования невелика. В ряде случаев по ним просто некому было ездить. Казна явно могла бы потратить свои средства с большей пользой, однако в XVII веке, как и в наши дни, то, что делает чиновник (даже самый благонаме­ренный), редко оказывается эффективным. Ведь чиновник этот не рискует своими личными средствами и руководству­ется в решениях не собственным опытом ведения хозяйства, а общими философскими соображениями о необходимости путей сообщения.

Франция впоследствии неоднократно и очень сильно страдала от так называемого дирижизма — склонности чи­новников к планированию развития и к вмешательству в де­ла бизнеса. Справедливости ради нам надо признать, что не только освобождение экономики от тяжкого бремени, но и тен­денция к дирижизму берет свое начало во времена Сюлли.

Как сочеталось одно с другим? Скорее всего, либера­лизм той эпохи не был сознательным стремлением к сво­боде от пут, сковывающих человека. Напротив, доминиро­вало представление о возможностях рационального устройства общества сверху, о том, что эффективное госу­дарство все рассчитывает, оценивает, благоустраивает, что оно должно заботиться о человеке, даже если он сам по глу­пости не понимает своих настоящих интересов. Поэтому либерализм оказывался, скорее, тактическим оружием государства, тогда как дирижизм — стратегическим. В эпоху Генриха IV такая ключевая форма дирижизма, как содей­ствие развитию мануфактур, еще только зарождалась (дос­тигнув пика при Людовике XIV), но в некоторых иных сфе­рах жизни рационализм, спускаемый сверху, уже тор­жествовал.

Яркий пример того, как Сюлли вместе со своим монар­хом пытался красиво обустроить жизнь, — это планировка городов, и прежде всего Парижа. Средневековый город, доставшийся в наследство Новому времени, был по приро­де своей стихиен — узкие и кривые улочки, теснящиеся на ограниченном пространстве дома, две-три площади стро­го функционального назначения (рынки и церемониальное место перед собором). Сюлли по сути дела впервые во Франции начал планировать городское развитие. При нем был построен прекрасный ансамбль площади Вогезов (пер­воначально называвшейся Королевской), который по сей день поражает гармонией и единообразием. Тогда же воз­никла площадь Дофина, не сохранившая свой историчес­кий облик до наших дней, а также была задумана так и не осуществленная площадь Франции.

Центры такого рода предназначались по замыслу Генри­ха IV и Сюлли длянародных гуляний, т.е. для организации общественной жизни, которая раньше проходила стихий­но. Одновременно с новыми центрами реконструировались старые, естественным образом существующие вокруг коро­левских дворцов. Политический блеск французской монар­хии был подчеркнут большими строительными работами, осуществлявшимися в Лувре и Тюильри.

Первый олигарх

Сюлли не был бескорыстным служакой, заботящемся с утра до ночи лишь о благе государства. Параллельно с ко­ролевской казной наполнялась и его собственная мошна. Личное состояние Сюлли за годы его службы было изряд­но преумножено более или менее законными спекуляция­ми. К концу своей государственной карьеры герцог имел порядка 5 млн ливров. Для сравнения можно отметить, что состояние крупного финансиста того времени оценивалось примерно в 2-3 млн.

Таким образом, герцог был не только высокопоставлен­ным государственным служащим, определявшим ход полити­ческих дел, но и богатейшим человеком своего времени — своеобразным олигархом XVII века. Правда, герцог Ришелье, взявший в свои руки бразды правления при Людовике XIII — сыне Генриха IV, примерно в четыре раза обошел Сюлли по размерам личного состояния. Да, пожалуй, и по размерам личных властных полномочий, а также по масштабам дирижистской, централизаторской деятельности. С приходом Ришелье романтический период «курицы в горшке» кончил­ся. Власть снова стала однозначно использовать народ в интересах государства, даже не думая о том, что и государство могло бы тем или иным образом служить своему народу.

Один из историков назвал налоговым терроризмом ме­тоды пополнения королевской казны, применявшиеся во времена Ришелье. Власть пыталась всеми возможными средствами выжать из населения деньги, благо при Сюлли народ успел несколько «обрасти шерсткой». Людовик XIII очень сильно нуждался в деньгах, поскольку Франция всту­пила в страшную и дорогостоящую Тридцатилетнюю вой­ну, в которой по образному выражению одного историка против Габсбургов сражался шведский король Густав Адольф, нанявший немецких ландскнехтов на французские деньги. Неудивительно, что в итоге Густав Адольф погиб, Германия обезлюдела, а Франция разорилась.

Не помогали даже широкомасштабные займы. Королев­ство влезло в огромные долги, что приносило неплохие ба­рыши кредиторам. В 1639 и в 1640 гг. были заключены дого­воры о займах на 15,9 и 37,6 млн ливров. В то же время налоговые поступления от разоренного непосильными по­борами народа ожидались в размере лишь примерно 12 млн ливров в год. На юго-западе Франции фискальная система фактически развалилась полностью. С крестьян драли три шкуры, а они бунтовали и отказывались платить вообще. По сути дела это уже было государственное банкротство.

Умирающий герцог Сюлли вынужден был наблюдать, как страна оказалась поглощена самым крупным за всю ис­торию Франции народным восстанием, причем направле­но оно было против налоговых чиновников, стремящихся изъять из горшка крестьянина последнюю курицу.

Дмитрий Травин, Отар Маргания

Из книги "Модернизация: от Елизаветы Тюдор до Егора Гайдара"



[1] Существует предположение, что это было не просто фигуральное выражение монарха, а совершенно конкретное указание на распрост­раненное в Пиренеях блюдо (так называемая «курица, приготовленная в горшочке»), с которым Генрих был хорошо знаком еще в бытность свою королем Наваррским.

Читайте также: