ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Остерегайтесь гулять по болотам...
Остерегайтесь гулять по болотам...
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 19-02-2014 16:57 |
  • Просмотров: 3071

Вернуться к оглавлению

Глава 4

Рожденный в ноябре

Говоря о японской сексуальной традиции, совершенно невозможно избежать рассказа о нескольких основных понятиях, событиях, явлениях, которые во многом эту самую традицию сформировали. Да и нужно ли их избегать, тем более что большинство из них вызывают живейший интерес и сегодня, особенно у тех, кто в Японии никогда не был? Безусловно, одно из основополагающих явлений подобного рода — Ёсивара. Ее история фактически совпадает с исто­рией Японии последних столетий, а мотивы возникновения и принципы существования могут многое прояснить во взглядах японцев на секс и на жизнь.

Временем рождения Ёсивары считают 1612 год, хотя эта дата относительная — скорее здесь можно говорить о моменте официальной фиксации давно существовавшей идеи, чем о времени ее практической реализации. За девять лет до этого полководец Токугава Иэясу расправился со своими врагами и стал авторитарным военным правителем Японии — сегуном, основав династию, правившую страной до 1868 года. Токугава сделал своей ставкой Эдо — небольшую деревушку примерно в пятистах километрах к северо-востоку от императорской столицы Киото — и построил там замок. Опасаясь заговора со стороны владетельных князей — даймё, Токугава при­казал им жить по нескольку месяцев в Эдо — у себя «в гостях», а остальное время проводить в поместьях, раскиданных по всей Японии, оставив в сёгунской столице семьи. Факти­чески это был институт централизованного заложничества, но для нас принципиально важным является другое. Даймё пришлось возводить в Эдо огромные дворцы для своего вре­менного пребывания и для постоянного проживания своих семей. Естественно, вокруг этих дворцов вырастала необ­ходимая и очень разветвленная инфраструктура: строились дома для челяди и охраны, рядом селились торговцы и ремес­ленники, обслуживавшие даймё и самураев, а для строи­тельства со всей страны сходились тысячи и тысячи рабочих, многие из которых навсегда остались в столице. Их нрав­ственные запросы удовлетворяли буддийские и синтоист­ские священники, а «безнравственные» (но оттого не менее важные) — многочисленные куртизанки. Город, получивший полтора столетия спустя название «Восточной столицы» — Токио, рос не по дням, а по часам, и проститутки сразу стали его коренными обитательницами.

Очень скоро выяснилось, что их деятельность надо как-то регулировать, в противном случае масштабы хаотичной половой жизни обитателей новой японской столицы обе­щали превратить ее в бескрайний и буйный бордель, что никак не вязалось с представлениями самураев о морали и образе жизни в военном городе. Как раз в это нужное время в нужном месте — в Эдо — и оказался благочестивый гра­жданин по имени Сёдзи Дзинъэмон (Дзингэмори). История сохранила о нем крайне скудные сведения, но они не осо­бенно и нужны — он воздвиг себе поистине нерукотворный памятник, аккумулировав мысли всех, кого беспокоила сек­суальная проблема в Эдо, — написал на имя городских вла­стей докладную записку: «Дома с нехорошей славой, при­бежище проституток, разбросаны по всему городу: тут, там, во всех направлениях! По вполне понятным причинам это вредит общественной морали и добропорядочности. При настоящем положении, когда некто посещает публичный дом, он может снять себе юдзё (проституток) и развлекаться с ними как заблагорассудится, предав всего себя удоволь­ствиям и плотским утехам до такой степени, что становится трудно определить его социальное положение и достаток или предотвратить забвение им своего положения и занятий. Он часто остается в доме на несколько дней, совершенно отдав­шись похоти и наслаждениям. До тех пор, пока у него не кон­чились деньги, владелец дома продолжает ублажать его как гостя. Соответственно это приводит к забвению долга в отно­шении вышестоящих, к растратам, воровству и вещам еще более опасным. Тем не менее владельцы публичных домов позволяют таковым оставаться у них и получать удоволь­ствия, покуда те платят деньги.

Хотя законом запрещено похищение детей, все же даже в этом городе некоторые грязные и беспринципные мер­завцы похищают девочек и сманивают девушек из родитель­ских домов под предлогом оказания помощи. Непреложный факт — что некоторые злонамеренные персоны сделали своим обычным занятием увод дочерей из бедных семей под тем предлогом, что принимают их как своих детей, однако когда девушки подрастают, их отсылают трудиться налож­ницами или проститутками, и таким образом «принявшие» их пожинают золотой урожай.

Если бы публичные дома были все собраны в одно место, то любое похищение детей и ложное принятие в семью можно было бы тщательно расследовать, и в случае, когда выявилось бы какое-либо преступное действие, информация об этом была бы немедленно передана властям.

Хотя состояние в стране умиротворенное, еще не так давно было осуществлено подчинение провинции Мино, вследствие чего повсюду бродят многочисленные ронины, ищущие возможности нарушить порядок.

Содержатели публичных домов обратят на это особое вни­мание и проведут специальное расследование в отношении лиц, которых, возможно, обнаружат слоняющимися без дела в квартале проституток. При появлении любого подозритель­ного лица они непременно донесут об этом властям. Если высочайшие повелители удовлетворят это прошение во всей полноте своей щедрой снисходительности, это предстанет для всех великим облегчением»20.

Искренне или руководствуясь сугубо меркантильными соображениями, но Сёдзи справедливо указал правительству, что отсутствие контроля в сексуальном бизнесе недопустимо, кратко, но емко изложил все его пороки и недостатки, следуя в русле конфуцианских наставлений, близких самурайским идеалам, и, как сказали бы сегодня, «педалируя» темы, наи­более актуальные для молодого правительства сёгуна: вред­ность социальной анархии, разложение общественной морали, воровство, растраты и грабежи, возможность приюта ронинов, которые нередко были врагами режима Токугава и могли, равно как и их оставшиеся в живых слуги, представ­лять для этого режима потенциальную опасность.

Власти вняли предостережениям Сёдзи Дзинъэмон и, окончательно победив своих противников в 1615 году, вскоре вернулись к вопросу о проститутках. Когда в 1616 году умер основатель династии Токугава Иэясу, стали известны строки из его «политического завещания», посвященные поло­вому вопросу: «Добродетельные люди говорили — и сти­хами, и прозой, — что дома распущенности для женщин наслаждения и уличных гуляк являются для городов пят­нами, изъеденными червями. Однако это — неизбежное зло; если его принудительно запретить, то люди неправед­ного поведения станут подобными растрепанной одежде»21. Термин «неизбежное зло» — «хицуёна аку» — еще один из важнейших моментов для понимания современной обста­новки в Японии и ее сексуальной традиции. Именно на нем и ныне покоятся основы секс-индустрии этой страны, на нем, вероятно, будут строиться и дальнейшие институты регули­руемого рынка «живого товара» Японии. Он не уникален — в Западной Европе отношение к секс-бизнесу похожее, — но исключительно удобен: вроде и зло, никто не спорит, — но такое неизбежное...

Еще через год, в 1617-м, было решено построить в Эдо специальный квартал, чтобы сконцентрировать в нем весь «водяной бизнес» (еще одно название проституции в Японии), за которым легко было бы следить специально назначенным городскими властями чиновникам, первым из которых стал главный блюститель морали и нравствен­ности — инициативный Сёдзи Дзинъэмон. Всех проституток решили собрать в определенном месте, четко обозначив их социальную позицию в эдоском обществе (предписыва­лось, чтобы жилища проституток были скромны и опрятны), запретив им выход за пределы квартала и четко прописав пра­вила поведения, экономическую базу и крайне актуальную для японских средневековых городов тему пожарной безопас­ности. А так как эпоха Токугава стала временем зарождения блестящей полицейской системы Японии, то задолго до евро­пейских коллег японские блюстители порядка предусмотрели возможность появления в «веселых кварталах» лиц, неблаго­надежных как в уголовном, так и в политическом отношении, предписав и самим проституткам, и чиновникам, ведавшим кварталом, немедленно ставить полицию в известность, как только таковые будут замечены: «Следует должным образом справляться относительно каждого посетителя, независимо от того, кто он — аристократ или обычный человек. В случае появления любого подозрительного субъекта следует немед­ленно сообщать в Департамент градоначальника»22.

Когда нормативные акты были расписаны и законо­дательная база приведена в порядок, власти приступили к строительству самого квартала, под который выделялось обширное тростниковое болото на окраине города. Государ­ственной важности объект построили быстро: к 28 ноября 1626 года болото засыпали, окружили рвом с водой, а обра­зовавшийся остров обнесли высокой деревянной стеной. Спустя четырнадцать лет после подачи первой петиции Сёдзи (срок по японским меркам небольшой) мечта блюстителя нравственности и правопорядка сбылась: гостеприимные ворота Ёсивары открылись для посетителей. Собственно, Ёсивара и есть по-японски «Тростниковое болото», но в омо­нимичном японском языке возможны замены иероглифов и перемены смыслового значения при сохранении произно­шения, поэтому вскоре непритязательные знаки «подрабо­тали», подставив более благозвучные. Получилось «Веселое болото», и Ёсивара стала знаменитым «веселым кварталом», оставшимся по сути своей болотом, засасывавшим в себя все новые и новые тысячи любителей самурайской «клубнички».

По дороге к храму

 В 1657 году Ёсивара переехала в окрестности старейшего в Эдо буддийского храма Сэнсодзи и теперь находилась «на расстоянии броска чайной чашки до него» — не слу­чайно одними из постоянных клиентов «веселого квартала» были буддийские монахи, приходившие на праздник плоти в тростниковых шляпах-корзинах, полностью скрывающих лицо.

«Я немало потешалась, наблюдая обычаи этого храма житейской суеты, — писала героиня повести Ихара Сай­каку о жизни с буддийским монахом. — К моему возлюблен­ному собирались только его старые приятели бонзы. Они не постились в дни поминовения Будды и святых вероучителей, а шесть постных дней в месяце блюли особым образом. В то время как в их уставе говорится: “...а в прочие дни, помимо этих, дозволено...” — они именно в запретные дни обжирались мясным и рыбным, а любители женщин особенно охотно рас­путничали в “Домике карпа” на Третьем проспекте и в других подобных заведениях. Невольно кажется, что раз все бонзы так ведут себя, то, может быть, сам Будда благословил их на такие дела, и нет им ни в чем запрета. Чем больше в наше время богатеют храмы, тем больше священники погрязают в распутстве. Днем они носят облачение священнослужителей, а ночью, как светские любезники, надевают хаори. В кельях своих устраивают тайники, где прячут женщин. Потайной ход ведет в погреб, а там узкое окошечко для света, сверху настлан плотный слой земли, стены толщиной в один сяку и более, чтобы ни один звук не проникал наружу. Днем бонзы скрывают своих наложниц в тайниках, а ночью ведут в свои спальни. Понятно, как тягостно такое заточение для жен­щины. И еще вдвойне более тягостно оттого, что она согла­шается на него не ради любви, а только ради денег.

С тех пор как я вверилась мерзкому бонзе, он имел со мной дело и днем и ночью без отдыха и сроку. Скоро необыкновен­ность этой жизни мне прискучила, интерес новизны пропал, и я мало-помалу стала таять и сильно исхудала. Мой настоя­тель стал еще более безжалостен»23.

Как мы помним, буддийская добродетель в отличие от под­линно японской синтоистской все-таки подразумевала воз­можность наличия греха в отношениях мужчины и женщины, и монахи по-человечески стеснялись, будучи не в силах пода­вить в себе плотские желания. Им приходилось тем более нелегко, что соблазн оказывался непреодолимо велик и про­вокационно близок.

Для его удовлетворения на городские средства был отстроен новый, гораздо более впечатляющий, чем ранее, «город порока», призванный еще более на этом пороке скон­центрироваться: жителей Ёсивары освободили от общего­родских обязанностей по тушению пожара, а по всему Эдо провели инспекции с целью выявить неподотчетные властям точки разврата типа общественных бань и чайных домиков. Всех грешников, а таковых оказалось немало, велено было строго карать штрафом и переводить в Ёсивару, чтобы по должным тарифам обложить налогом и впредь тщательно контролировать, — город «зачищался» от проституток. Для того чтобы вместить всех «сотрудников», постоянно разра­стающаяся, но ограниченная забором в пределах 325 метров с севера на юг и 215 — с востока на запад Ёсивара была поде­лена на пять главных магистралей, плотно застроенными чайными домами, — одна из этих улиц красноречиво назы­валась Улицей пятидесяти домов. Передвижение по «про­спектам красных фонарей» разрешалось исключительно пешее. В паланкине (что, в общем-то, тоже вариант пешей ходьбы — для носильщиков) дозволялось приезжать только врачам. Все посетители Ёсивары обязаны были оставить свое оружие при входе. Считалось, и не без оснований, что опьяненные страстью и саке самураи могут воспользоваться своими мечами по назначению. Некоторые исследователи резонно замечают, что если бы меч оказался в руках «изму­ченной тяжелой неволей» куртизанки, то она тоже нашла бы ему применение, сразу сведя счеты с невеселой жизнью на «Веселом болоте». Не очень понятно, правда, как удава­лось решать этот вопрос в те периоды, когда после случав­шихся нередко пожаров все жители Ёсивары эвакуировались в другие кварталы города, наращивая свою «произвол- ственную» деятельность в не приспособленных для этого полевых условиях...

Комнатушки, где, бывало, с кем-то ночевала, снова в памяти всплывают, лица оживают...24

Но пожары затихали, и сразу после постройки новых домов и павильонов на месте сгоревших дамы «плавучего мира» снова садились в лодки и плыли на свой невеселый остров, чтобы опередить клиентов, ждущих, когда им подадут рисовое вино саке и начнется неторопливый разговор, предваряющий основную часть. В зависимости от ранга заведения этот раз­говор мог быть и торопливым (если услуги недороги), и вообще не быть (если клиент пришел в дешевое заведение послед­него, пятого ранга). Выбрать же место по вкусу не представ­ляло сложности: по традиции передняя стена домов свиданий строилась в форме открытой решетки, через которую хорошо было видно женщин, — эта архитектурная схема сохранилась в Японии и сегодня, только решетку теперь заменяет полно­стью стеклянная стена со стеклянной же раздвижной дверью. И если сейчас в Японии на тротуаре часто бывают нарисо­ваны две подошвы, чтобы пешеход точно знал, где ему оста­новиться перед светофором, то в те времена для бестолковых клиентов Ёсивары предусмотрительные власти по-разному располагали решетки: дорогие женщины сидели за вертикаль­ными, дешевые — за горизонтальными. Самые лучшие курти­занки — ойран — были вообще скрыты от взоров посторонних, им хватало славы, гремевшей о них по всей столице.

Добраться до вожделенных «вольеров» удобнее всего было на лодке (Ёсивару окружало около пятидесяти причалов), где гостя встречали чаем, освежающим влажным полотенцем осибори и туалетными принадлежностями. Договорившись с лодочником о времени возвращения, клиент пешком под­ходил к главным воротам, слева от которых росла ива. На нее обязательно следовало оглянуться, покидая квартал, — сим­волика этого печального жеста всем была понятна — никто не думал, что гость оглядывается, чтобы увидеть привратника, чья будка находилась напротив ивы и которого по традиции всегда, на протяжении веков, звали одинаково — Дзиробэй.

Женщины приходили в Ёсивару редко, все больше по слу­жебной надобности — служанки да помощницы приказчиков, обзаведясь предварительно особым пропуском, и обычно они не были самыми любознательными посетителями (хотя в Ёси­варе работали и специально обученные девушки, способные удовлетворить самые нескромные желания клиентов-дам). Мужчины же, которые допускались беспрепятственно, если только весь квартал не выкупался каким-нибудь богачом на сутки, предпочитали предварительно обзавестись путево­дителем «Ёсивара сайкэн», который переиздавался каждое полугодие с целью уточнения сведений и рейтинга заведений Ёсивары.

После долгих метаний и тяжелого выбора, с кем именно стоило завязать по возможности долгосрочные отношения, начиналась сама процедура знакомства. По японской тра­диции, вернее, по японскому мировоззрению ни клиент, ни проститутка не должны были при этом потерять лица — именно для этого и придумали «чайные домики» — хики- тэ-дзяя. Разумеется, это правило действовало лишь для тех, кому еще оставалось что терять и кто не приходил в Ёсивару с последними грошами, ударяясь во все тяжкие. В приличных чайных домиках клиента в соответствии с традиционным, достаточно сложным ритуалом сводили с дорогой девушкой, знакомили так, чтобы не уронить достоинства ни одной из сторон. Кстати, существующее у европейцев представление о чайных домах как о публичных не вполне соответствует дей­ствительности. В реальности существовали (и существуют) и обычные чайные домики, где можно просто попить чая, и «сексуальные» чайные домики, где можно было заняться именно тем, о чем большинство европейцев и думают, слыша выражение «чайный дом». При постепенном, неторопливом знакомстве клиента сначала встречали, всячески демон­стрируя свою радость от его прихода, поили чаем, а затем и саке, подавали закуски, развлекали с помощью «скомо­рохов» тайко-моти и танцовщиц (эти функции со временем взяли на себя знаменитые гейши), постепенно расслабляя и погружая в атмосферу «веселого квартала»: «Вскоре в ком­нате появляются певица, две танцовщицы и тайко-моти. Сперва вы наливаете по чашечке каждому из них, и после нескольких обменов чашечками певица берет свой сямисэн. Она играет, балагур поет, а две молодые танцовщицы ожи­дают рядом с вами. Если вы знаете какие-либо песни, то можете петь; затем танцовщицы начинают танцевать, а ваш весельчак наконец исполняет комические танцы, путаясь между двумя молодыми девушками.

Уже около 12 ночи; входит хозяйка и предупреждает о позднем часе. Затем вы, направляемый служанкой и сопро­вождаемый тремя девушками и тайко-моти, оставляете дом и направляетесь к основной цели вашего визита. Дом, в который вас приводят, — первого разряда, называющийся Кадоэби-ро. Он расположен на первом углу улицы Кё-мати; это четырехэтажное строение европейского вида, в котором, как говорят, более ста комнат. Там проживают более три­дцати девушек, все молодые и красивые. К каждой из них прикреплены две помощницы и одна пожилая служанка, прислуживающие своей госпоже днем и ночью.

Войдя в дом, вы сперва попадаете в гостиную; она очень велика и роскошно декорирована. Вы присаживаетесь на большой креповый футон (подушку), а ваши спутники — певицы и тайко-моти — занимают места за вами. Поскольку девушка, которая в эту ночь станет вашей спутницей, заранее вами назначена или уже выбрана хозяйкой дома пригла­шений, сюда приходят две ее служанки, чтобы проводить вас в ее комнату.

Обиталище вашей подруги состоит из трех комнат на втором этаже; первая — гостиная, вторая — комната приемов и третья — спальня. Ведомый двумя служанками, вы вхо­дите во вторую комнату, куда вам приносят чай и сладости. Певица, танцовщицы и балагур, провожавшие вас до ком­наты, теперь уходят; однако, если вы пожелаете выпить еще саке или чтобы они остались, они сделают это с удоволь­ствием. Если вы — новый гость для девушки, она не появится до тех пор, пока вы не проследуете в спальню, — это общее правило для всех первоклассных домов; однако в том случае, если вы хотите увидеть ее и поговорить с ней в приемной, выпить с ней вместе саке, то [позднее] должны будете допла­тить 5 иен, именуемых надзимикин (“интимными деньгами”). Она обязана выйти к вам, так как теперь с вами следует обра­щаться как с близким посетителем, несмотря на то что вы этой ночью встречаете ее впервые. В час ночи гейша и тай- ко-моти оставляют комнату, и вы идете в постель. Покинете ли вы дом в 2 или в 3 часа или останетесь до утра — полно­стью зависит от вашего расположения»23.

Расположение чаще всего зависело от кошелька. История сохранила для нас имя богача Бундзаэмона, в нарушение всех японских нравственных норм купившего за 23 ООО иен (безумная по тем временам сумма!) Ёсивару на всю ночь — со всеми проститутками, служками и прислужницами, гей­шами, носильщиками и перевозчиками-лодочниками. Понятно, что это был кутеж в гусарском стиле, но, если бы Бундзаэмону потребовалась женщина именно для секса, он купил бы себе высококлассную ойран (тайю), оставив для своих менее обеспеченных друзей не столь дорогих юдзё и дзёро. Для тех же, кто жертвовал на похоть свои последние медяки, работали мисэ-дзёро, которые не тратили время на разговоры, а работали деловито и поспешно, разгораживая одну общую комнату бумажными перегородками, чтобы не мешать товаркам, так же дешево и сердито обслуживающим других клиентов.

Для тех, кто исполнен желания сопоставить свои сего­дняшние возможности со средневековыми японскими запро­сами, российский исследователь А. Н.Фесюн потрудился составить своеобразный прейскурант Ёсивары, проиндек­сировав при этом цены XVIII века в сегодняшние и пере­ведя японскую валюту в привычные нам доллары. Благо­даря ему мы сегодня можем сказать, что краса и гордость Ёсивары — ойран — стоили около 180 долларов, а дешевые уличные потаскушки обходились клиенту всего в 1,5 доллара. Такой широкий диапазон цен создавал отличные возмож­ности для разных социальных слоев средневековой Японии в удовлетворении своих сексуальных потребностей. Правда, не стоит забывать, что помимо оплаты секса, по крайней мере в дорогом варианте, клиенту предстояло нести еще накладные расходы: оплачивать еду, питье, гейш, лодочников и т. д. — все это с высокой «ёсиваровской» наценкой. Судя по всему, посетитель Ёсивары мог оставить в этом городе насла­ждений в среднем около 350 долларов за вечер, что с учетом невысоких доходов изолированной от внешнего мира току- гавской Японии было весьма значительной суммой.

Провести с тобою ночь или денежки сберечь?

Ладно, отдаю пять тысяч, пересплю с тобой!26

На что клиент мог рассчитывать в ответ, выкладывая немалые или, наоборот, небольшие суммы на маленький столик цукуэ? Прежде всего на придирчивую оценку своих возможностей: «Высыпает из кошелька, привешенного спе­реди на поясе, всего один бу и пригоршню мелочи, монеток тридцать с горошину величиной, и несколько раз пере­считывает напоказ. Невольно злость берет: какое ничто­жество!»27 А если уж мужчина был в состоянии позволить себе секс чуть выше рангом, чем короткий половой контакт с дешевой проституткой, то и партнерше он старался препод­нести себя как можно более значимо. Конечно, на веселый разгул в приятной компании (приятность ее обеспечивалась собственной кредитоспособностью) это правило так же дей­ствует и сегодня:

В мире бренном ты живешь.

Пей-гуляй в гостях!

Завтра вспомнишь и вздохнешь О минувших днях.

Разве кто-то на века Жизнью овладел?

Вроде смертного пока Ждет иной удел...

Я потешиться не прочь —

Заходи любой!

Всю сегодняшнюю ночь Проведу с тобой.

Ничего, что допоздна Ждет тебя жена, —

Пей вино, пока в бутыли Не увидишь дна!

И наконец, никто не забывал о том, что в этой удиви­тельной стране его место в обществе может если и не зависеть на самом деле, то выглядеть зависящим от того, насколько дорогую женщину из «веселого квартала» он содержит. Это правило отчасти существует в Японии и сегодня — в пере­ложении для хостесс; нечто подобное действует и в других странах: очень часто мужчина выглядит именно настолько, насколько выглядит его женщина, но, пожалуй, только в Ёсиваре эта аксиома была доведена до рациональной рафи­нированности. Ихара Сайкаку подсчитал и, что называется, диву дался, когда узнал, во сколько обойдется содержащему ее мужчине дорогая ойран из Ёсивары: примерно 66000 современных американских долларов, что — опять же, при тогдашнем уровне жизни — было доступно совсем немногим жителям Эдо.

Но экономия в злачном квартале всегда опасна, и Ёсивара здесь не исключение. Рассказывают о любопытных обычаях, с которыми сталкивались те, кто рисковал приходить в недо­рогие публичные дома на тростниковых болотах в надежде получить «халявную» любовь:

«Существовали также низкосортные заведения — бори- дзяя, — где деревенский житель мог напороться на угрозы, шантаж, жестокость и грабеж. Девки завлекали жертву внутрь сладкими обещаниями. Там ему начинали льстить; появ­лялись саке и еда (незаказанные), приходило много гейш (неприглашенных), которые принимались петь и танцевать. Чашки осушались, бутыли с саке наполнялись вновь.

Несчастная жертва не могла даже заплатить по счету и убежать. Никто не брал у него денег, но и не позволял уйти. А саке все прибывало и прибывало. День и ночь могли пройти в оргии, покуда несчастный наконец не провали­вался в сон. После этого его карманы исследовались и, если он обладал достаточной суммой, танцы продолжались; в про­тивном случае его, обобранного, выталкивали на улицу.

Если возможности гостя оказывались переоценены, к нему в дом отсылали крикливую бабу (цуки-ума), которая прожи­вала с жертвой до тех пор, пока тот не расплатится; либо же деньги выбивали силой.

Множество посетителей Ёсивары приходили просто поглазеть: туристам и даже женщинам позволялось осматри­вать место. В билетных чайных домиках (киттэ-дзяя) выдава­лись пропуска. Были просто любопытные, не имевшие денег; они приходили поглазеть и пообсуждать женщин за решет­ками. Поскольку многие из них являлись бедными студен­тами юридического отделения (хорицу), зеваки в целом так и назывались — хорицу. Зачастую такой студент шантажи­ровал хозяина борделя на предмет бесплатного визита, ука­зывая ему на какое-либо отступление от принятых правил или на нарушение закона. В первоклассных домах обычно разговоров о деньгах не шло; даже наутро об этом не произ­носилось ни слова; и слуга провожал гостя в представивший его чайный домик. Здесь его ждал тяжелый удар: счет, вклю­чавший все. Чайный домик получал деньги, хозяйка кланя­лась и получала свои чаевые, и за все уплачивалось: за гейш, еду, выпивку, ночь любви — за все разом. Истощенный гость, мучимый похмельем, не был в состоянии оценить замысло­ватый счет, поднесенный ему со многими поклонами.

Существовала даже кредитная система: хорошо известный, много тратящий гость мог приходить в долг на протяжении нескольких месяцев. Если он пытался скрыться, не заплатив, переведя свое внимание на другой чайный домик, система тайного оповещения вскоре раскрывала это, и кредитная линия для него в чайных и публичных домах закрывалась навсегда.

Страсть, говорили содержатели борделей, не яйцо, ее не удержишь»28.

Зная подобные реалии Ёсивары, несложно понять, как важно было эдоским мужчинам правильно позициони­ровать себя в этом злачном месте, где можно возвыситься и даже стать героем безумно популярных пьес и баллад о жизни ойран, а можно расстаться с последними медяками и самой жизнью — все в зависимости от того, насколько ты был богат изначально — деньгами и сообразительно­стью. Естественно, многочисленные литературные памят­ники той эпохи сохранили до наших дней в основном трога­тельные истории. Хотя они и считались современниками не

очень приличными, так как их главными героями были кур­тизанки высокого ранга, их ученицы и гейши, на деле же все «неприличие» как раз и ограничивалось недвусмысленным указанием профессии или места проживания героини или степенью ее приличий относительно финансовых связей с клиентом. Все остальное — сюжет и слог — больше всего напоминало уже хорошо знакомую нам аристократическую прозу эпохи Хэйан с ее романтическими героями-любовни- ками, стихотворными посланиями на рассвете и мокрыми от слез рукавами кимоно — просто кимоно были не аристо­краток из Киото, а проституток из Ёсивары. Поистине, ничто не в силах изменить чувства людей:

Ночь весенняя на ложе,

Твой горячий шепот...

Ах, любовь, утраты множа,

Умножает опыт.

Как тоскливо стало в спальне,

Пусто, одиноко.

Сон без милого печальней Прошлого урока.

Я уткнулась в изголовье,

До зари проплачу:

Снова, снова мне с любовью Не было удачи!..29

Как и везде, дорога к храму любви с самурайской прямотой делилась на несколько тропинок, у начала каждой из которых внимательный любовник мог прочесть элементарные пра­вила: «Есть деньги — плати, люби и страдай от любви. Нет — плати, занимайся любовью и отвечай за себя сам». При этом так же, как уровень клиента зависел от рейтинга куртизанки, так и ее реноме было напрямую связано с его платежеспо­собностью.

«Непомерная гордость навлекает скорее возмездие.

Тайфу падает в цене, но покупателей все равно нет.

Мужчины в старину не умели считать денег.

Все, все меняется на свете!

Дешевые потаскушки продают свою ночь по частям.

Нет ничего забавней на свете, чем их обычаи.

Но тяжело расставаться

даже с гетерой из веселого дома.

Бедняк Сандзо

грустит, прощаясь с цубонэ.

Пока я была тайфу и тэндзин, я не горевала о том, что это ремесло так презренно, но с тех пор, как я стала только ничтожной какой, меня грызла печаль, оттого, должно быть, что жизнь моя так переменилась. Мужланы мне были противны, гости среднего состояния меня не приглашали. Если же в кои-то веки мне доставался изящный кавалер, то с первой же минуты встречи на ложе он, подлец, терял весь свой лоск и грубо кричал:

-       Эй, дзёро, развязывай пояс!

-       Что это вы! Разве это такое спешное дело? Как же вы ждали десять месяцев в утробе вашей матушки? — пробовала я осадить его.

А он, не дослушав, бросал в ответ:

-       Столько времени гостить в утробе мне еще не прихо­дилось. С века богов и поныне шлюха, которой любовь про­тивна, ни к черту не годится. Если ты на это жалуешься, то в чем затруднение? Скажи, что не хочешь, и я приглашу другую.

Он так фыркал носом, что страх меня брал, но еще страшней было платить хозяину из своих кровных денег, если бы гость ушел.

Вспомнив, что он из хорошего общества, я старалась изви­ниться поучтивее:

-       Прошу вас, простите меня, я сболтнула глупость! Уж очень я проста. Не знаю, как вы и оправдаетесь, если слух о нашей встрече дойдет до вашей постоянной тайфу.

Такого рода любезности постоянно на устах какой.

А если бы я начала говорить о тех гетерах, которые еще ниже, о хасицубонэ, то этому конца бы не было, да и слу­шать неинтересно»30.

 

Процитированный отрывок — пример дешевой любви, и если с нею все более-менее понятно: наиболее важная для современников, она канула в лету, то тропинка любви воз­вышенной чаще привлекает к себе пристальное внимание потомков.

Календарная любовь и «квадратные яйца»

Через несколько десятилетий после основания Ёсивары она настолько прочно вошла в жизнь японских горожан, а престиж отношений с дорогой проституткой стал столь высок и важен для мужчины, что все больше и больше гостей старались завязать связи с ойран не столько ради секса, хотя и он присутствовал тоже, сколько ради красивой, романтиче­ской любви или хотя бы ее демонстрации. Нормально, если такая любовь оказывалась неразделенной — либо у гостя была жена, с которой он по понятным причинам не желал расста­ваться ради красотки из Ёсивары, либо у него просто не хва­тало крупной суммы, необходимой для выкупа девушки из неволи. Тупиковая жизненная ситуация оказалась как нельзя более подходящей для сюжетной основы многочисленных поэтических, прозаических, а позже — и драматургических произведений, живописующих безысходные муки целомуд­ренной страсти между красавцем гостем и красавицей ойран из Ёсивары или какого-нибудь другого «веселого квартала», нередко оканчивавшиеся двойным самоубийством по упо­мянутым причинам. Как вы помните, истории эти стали столь популярны, а имидж неразделенной романтической любви, где влюбленных может соединить только смерть, столь привлекателен, что в конце XVIII века правительству сёгуна пришлось запретить двойные самоубийства любов­ников специальным указом. Несмотря на высокую законо­послушность японцев, декрет оказался не самым удачным законодательным актом — число самоубийств хотя и снизи­лось, но полностью они не исчезли. И в наши дни находятся пары, которые верят, что смогут быть вместе только в мире ином. Самой красивой историей любви для них по-преж­нему считается та, что оканчивается смертью во цвете лет, а не долгой и счастливой совместной жизнью. Классический русский вопрос «А как жили Иван-царевич и Василиса Пре­красная после свадьбы?» в Японии был бы бессмысленен — им полагалось умереть до нее.

Нынче свяжет нас вино клятвой роковой — за любовь в грядущем мире чарку подниму!31

Разумеется, не все романтические истории имели тра­гичную развязку — были и такие сказки, которые заканчи­вались по-европейски счастливо. Самая известная из них — пьеса Тамэнага Сюнсуй «Сливовый календарь любви». Хотя написана она уже на исходе эпохи Токугава — в 1832 году, реалии, отображенные в ней, характерны и для более ранних времен: закрытость самурайского общества способствовала тому, что многие общественные явления прежней эпохи сохранялись в Японии, как сохраняются препараты пато­логоанатома в физрастворе. «Веселые кварталы», в которых происходит действие «Календаря», описаны с ясностью и простотой человека, для которого они являются неотъем­лемой частью повседневной жизни, как метро для москвичей. При этом пьеса уже лишена средневековой беспросветности, характерной для сочинений Ихара Сайкаку. И если Ихара описывает в основном жизнь Симабары и других «веселых кварталов» Киото и Осаки, то Тамэнага воспевает эдоские Ёсивару (легальный квартал куртизанок) и Фукагаву — один из самых известных, но полуофициальных районов развле­чений, расположившийся недалеко от центра города вдоль реки Фука.

Есть в глубине квартала Тупичок укромный —

Когда засыплет землю снег,

Следы гостей Укажут путь к нему.

Впервые чье-то имя услышишь здесь —

И пожелаешь вечно Свиданье длить...

Не знаю, в этом самом доме Или в другом мы оказались,

Но мы, конечно, в Фукагава.

Здесь половодье чувств И гавань страсти,

В портовых складах вожделения запас,

А корабли нагружены любовью —

Она у гостя на борту и в лодке Красавиц, что спешат ему навстречу.

С причалов слышно то и дело:

Пожаловал такой-то господин!

Всегда здесь песни, праздник, гул застолья...32

Несмотря на значительно большее, чем у Сайкаку, вни­мание к романтической стороне отношений и пренебре­жение интимными подробностями, «Сливовый календарь любви» стал одним из самых ярких, талантливых и... самых безнравственных, по оценке современников, произведений о «мире ив и цветов». Естественно, безнравственным его счи­тали те идеологи самурайского общества, которым тезисы «Хагакурэ» были значительно ближе, чем мелодраматические сочинения, к разряду которых относился «Сливовый кален­дарь». Фактически гонения на подобную литературу явились одной из последних вспышек самурайской реакции перед подступавшей все ближе агонией эпохи воинов. В начале ее власти были лояльнее и обращали меньше внимания на мастеров чувственного слога. Теперь же, когда общество быстро двигалось в направлении торжества буржуазной морали, и похотливая трясогузка казалась храбрым воинам хищным орлом.

Горожане, не разделявшие самурайского гнева, были в восторге, и неслучайно автор предисловия ко второй книге писал: «С весны мы узнали эти небольшие тетрадки, и вот уже дошло до третьей части, в повествовании определилось и начало, и конец, и в этой вязи листьев-слов рожденные игрою авторской кисти цветы полны жизни, но совсем не грубы. И хотя написано простым языком, есть места поис- тине великолепные. Можно лишь воскликнуть: “Замеча­тельно! На редкость!” Это мое предисловие излишне, как излишне покрывать лаком жемчужину или золотить без того золотую монету...»33

Тамэнага Сюнсуй самым талантливым образом исполь­зовал мотивы Ёсивары для того, чтобы вступить в идеологиче­ское противостояние с властями Токугава — хотел он того или нет. На смену выверенным образам самураев, воплощающим идеалы конфуцианской морали, главным из которых явля­ется долг, одаренный беллетрист предложил образ романти­ческих отношений продажной женщины и обычного горо­жанина или даже самурая, для которых главное — любовь. Он эстетизировал не самурайскую добродетель, а ниндзё — чувства обычных людей, горожан. Чуть позже, уже в другой книге, Тамэнага сам объяснил свое понимание ниндзё: «Что же называют словом “ниндзё”? Не только все то, что лежит на тропе любви. Человеком, познавшим ниндзё, следует назвать такого, чье сердце легко растрогать, кто доброже­лательно и снисходительно относится к людским причудам и не высмеивает естественных между мужчиной и жен­щиной чувств, тщетной маяты сердечной, да и всех заблу­ждений людей этого мира»34. Это прямой отсыл к литературе Хэйан и к основному термину тех достопамятных веков — аварэ — «печальному очарованию», способности человека быть растроганным, а в более широком понимании вообще чувствовать, любить. Эротическая эстетика времен «Сливо­вого календаря» закрыла страницу календаря незамыслова­того самурайского секса — как весна сменяет зиму, сохраняя о ней память. Оказалось, что цикличность в культуре неиз­бежна, и Тамэнага сознательно проводил параллели между своим творчеством и гениальными произведениями древней Японии, часто цитируя их и сравнивая чувства своих героев с чувствами поэтов прошлого. Интересно, что роль услов­ностей при этом, и без того немалая в любовном японском мире, еще более возросла, служа абсолютным выражением «истинной любви» в противоположность любви продажной — в полном соответствии с самурайскими понятиями о том, как следует выражать истинное чувство. Тамэнага вообще соблюдал целый ряд формальных правил, одновременно стараясь писать современную ему литературу — в «Сли­вовом календаре» прослеживаются линии популярных тогда самурайских пьес «о благородных семействах», что привет­ствовалось официальными властями. Но упор автора на чувственную сферу человеческих взаимоотношений был слишком силен, и Тамэнага долгое время оставался в опале, в чем-то повторяя судьбу почитаемых им женщин-писа- тельниц прошлого, большинства имен которых история не сохранила, но чей стиль повествования наложил отпечаток на воспеваемые им отношения. Девушки из Ёсивары любили в те годы напевать песенку о «благородном любовнике», чувства к которому и чувства которого требуют выражения и в духе эпохи Хэйан, и в духе самурайских знаков верности:

Если ты и вправду любишь, вырви ноготь с мясом, а я себе готов отрезать на руке все пальцы!35

Это сегодня подобные резкие шаги принято считать жестами, присущими бандитам-якудза, а когда-то влюб­ленные девушки, и не только в Ёсиваре, но и вообще в Японии, выражали таким образом клятву в вечной любви — вырывая себе ногти или отрубая мизинец ударом своей дере­вянной подушки по ножу, приставленному к суставу. То же самое требовалось и от возлюбленных — клятва-то обо­юдная...

Герои Тамэнага, даже если и самураи, все же стараются жить в мире, далеком от поисков упрощенных путей нрав­ственного совершенствования. Да и по-настоящему глав­ными героями становятся те, к кому приходят эти самураи, а не они сами:

Зайти в квартал веселья чем не любо?

Все прелести изменчивого мира За этими стенами собрались?36

Каждая из девушек-героинь идет по жизни своим путем, но на самом деле это одна и та же дорога: дорога поиска един­ственного мужчины, романтические отношения с которым должны быть обеспечены материально. Прагматично, но другого способа избежать двойного самоубийства — нет. Все герои Тамэнага Сюнсуй гипертрофированно чувствительны и искренни, что также вызывало недоумение у скептически настроенных современников, прежде всего самураев, счи­тавших, что «легче найти квадратное яйцо, чем искреннюю куртизанку». Но народу нравилось, он подобное чтиво, каким бы «квадратным», по мнению самураев, оно ни было, прогла­тывал с легкостью, не жуя.

В этом смысле повесть-пьеса «Сливовый календарь любви» сильно напоминает не только древние японские романы, но и современную любовную прозу и сериалы, особенно учи­тывая, что произведения Тамэнага издавались небольшими свитками — «сериями». Такая литература всегда была и будет востребована, а в случае с Ёсиварой она стала фактором ней­трализации некоторой моральной деградации самурайского общества, выразившейся в узаконивании и процветании «веселых кварталов». Грустные истории, которыми часто оканчивались романы и повести о любви в Ёсиваре («Сли­вовый календарь» — исключение из правил), подтачивали боевой дух японских рыцарей, делая их все более чувстви­тельными и восприимчивыми к песням девушек с тростни­кового болота, даже если рыцари и приходили туда только для удовлетворения физиологических потребностей. Счи­талось хорошим тоном, если у благородного воина то и дело «капали слезы на копье», — а это прямой путь к разло­жению и деградации идеалов «Хагакурэ», с одной стороны. С другой — формировался новый тип отношений к любви во всех слоях общества, даже самых консервативных. Любовь — вечна. Самураи — нет.

Любовь вкушая вновь и вновь,

Я не заметила рассвет.

Близка разлука — слезы лью,

И рукава влажны.

Мне говорил он про любовь —

Да правда это или нет?

Случайно ль вымолвил: «Люблю» —

Иль я ему милей жены?

Ах, сердце некому открыть.

Хоть ты с собою позови —

О как же грустно вечно жить В квартале проданной любви!37

Но любовь любовью, а что же секс? Нет, секса в «кален­дарных» произведениях о любви в Ёсиваре практически не было. Чтобы найти его, придется снова перейти на другую «тропинку».

Неудержимая страсть

Сливовый календарь любви» — гламурная повесть об отношениях богатой проститутки-ойран с пламенным воздыхателем. Но не стоит забывать, что куртизанок столь высокого ранга практически никогда не насчитывалось в Ёсиваре больше десятка. Для остальных же — «напитки покрепче, слова покороче». Тут уж, как ни крути, как ни изо­бражай высокие чувства, а каждому из участников встречи было ясно, кто к кому и зачем пришел:

Ночью минувшей дождик окропил Персика розовые цветы.

Много ли тратит румян и белил Юная гейша в расцвете красоты?

Спустится вечером в залу на часок И перед зеркалом, будто невзначай,

Спросит: «Милей тебе персика цветок Или цветок любви? Ну-ка отвечай!»

Гость улыбнется: «Персиковый цвет Равных себе не знает под луной».

В гневе красотка: «За такой ответ С персиком и толкуй — только не со мной».

Если же вы насладиться хотите Прелестью нежной живого цветка,

Не пропустите, к нам загляните!

Летняя ночка так коротка...38

Пока гость наслаждался песнями и танцами пригла­шенных гейш, дзёро — проститутки менее высокого статуса, чем ойран, — ожидали клиента: «Если вы зашли в дома вто­рого или третьего ранга, то процедура там совершенно иная и очень проста. Тем не менее, что очень важно для посети­телей низкосортных домов: следует всегда быть крайне вни­мательным, иначе ваш кошелек немедленно окажется выжат слугами и служанками того места. Как они, так и девушки в таких заведениях не могут быть названы честными и доб­рыми, и если видят, что гость — провинциал или незнаком с этим кварталом, то их уловки для его соблазнения бывают настолько замысловатыми, что он, по крайней мере, будет вынужден потратить все наличные деньги.

Распутник, привычно посещающий этот квартал еже­нощно, приходит в знакомый дом, а на следующее утро у него в кармане ни гроша. Если девушка любит его, то может ссу­дить деньгами; если же нет, то отказывается платить по его счету»39.

После того как денежные вопросы оказывались решены, можно было переходить в отдельные покои и... к предва­рительным ласкам. В Японии до сих пор поцелуй — естест­венная для европейцев форма выражения эротической сим­патии к существу противоположного пола — является чем-то странным, предосудительным орудием женщин из Ёсивара, а не способом коммуникации влюбленных. Японцы целуются редко и делают это весьма своеобразно (см. Приложение). Поцелуй тут явно относится к области интимных предвари­тельных ласк, и японское издание индийской «Камасутры» примерно так поцелуй и «позиционирует», подразделяя его на несколько видов: «Поцелуй незначительный — когда девушка лишь касается рта возлюбленного своим ртом, но сама не делает ничего. Поцелуй трепещущий — когда девушка, оставив на время свою застенчивость, желает коснуться губы, вошедшей к ней в рот, и для этого двигает своей нижней, но не верхней губой. Касающийся поцелуй — когда девушка касается губы возлюбленного языком и, закрыв глаза, кладет свои руки на его. Прямой поцелуй — когда губы возлюб­ленных прямо соединяются. Изогнутый поцелуй — когда головы возлюбленных склоняются друг к другу с небольшого расстояния»40.

Поцелуи, покусывания, легкие щипки и сдавливания шеи следовали в начале свидания, когда дзёро и гость оста­вались наедине — полуодетые, поскольку кимоно легко под­разумевает такую степень обнажения, и возбужденные танцами и саке. Естественно при этом, что японский мужчина обращает внимание в первую очередь на те признаки кра­соты и сексуальности женщины, которые уже знакомы вам по сочинениям Ихара Сайкаку: на ее обнаженную, выгнутую, часто подбеленную шею, голые пятки — венец эротизма и на главный признак бурного темперамента и высокой чувствен­ности женщины — оттопыренные пальцы ног. Собственно, больше ничего из-под кимоно не видно.

Вероятно, в ласках этих немногих доступных мест японцы были мастера. Известно, что выпускались специ­альные наставления, руководства по воздействию на эро­генные точки на теле человека, которые изображались на специальных схемах. Ничего эротического, однако, в таких наставлениях нет. Они скорее напоминают современные нам «инструкции по чистке яйца, сваренного вкрутую» или «Пособия по петтингу», какие ныне во множестве издаются в Японии. В таких наставлениях объясняются очевидные нам с позиции сегодняшнего дня вещи, хотя, возможно, для своего времени это была очень «продвинутая» в сексуальном плане литература.

В описании интимных контактов во избежание оскорб­ления нравственности средневековые японцы прибегали к китайскому способу шифрования сексуальной техники цветистыми поэтическими терминами, не оставляющими, впрочем, своей прозрачностью сомнений в точности догадок. До нас дошли несколько подобных манускриптов, состав­ленных завсегдатаями Ёсивары. Один из таких знатоков, некий Окада Сёги, в 1794 году описывал женскую грудь как «многообещающие цветы тела, на них следует дышать и касаться рукой и языком», предварительные ласки именует «дрожащим шелком», а половой акт «умащиванием птички в гнезде». В старой китайской традиции «кручением сте­белька» назван оральный секс, а куннилингус — «поисками зернышка». Совокупление сзади ассоциировалось с «разре­занием дыни»; взаимная мастурбация наводила на мысли о «смешении росы»; эрекция была подобна «дереву плоти»; лобковые волосы — «черному мху». Конечная цель, то есть оргазм, называлась «лопающимся фруктом»41.

Стоит заметить, что китайские трактаты о любви, как ранние, так и ровесники ёсиварских путеводителей, были значительно более подробны и поэтичны, а их иллюстрации, в отличие от японских гиперболизированных гравюр, рас­сказ о которых еще предстоит, действительно являлись иллю­страциями, исчерпывающе дополнявшими текст учебных пособий по изощренному (опять же в понятиях XVIII века) сексу. Тот век был горячим временем и в Европе — начина­лась эпоха расцвета эротических талантов Казановы, маркиза де Сада и сотен тысяч их гораздо менее именитых последова­телей. Но если в Европе подобных «сексуальных активистов» ждала сомнительная, хотя и прочная слава (вспомним, что маркиз де Сад таки умер в психиатрической лечебнице), то в Японии даже немногочисленные христиане были не прочь прикоснуться к таинствам божественной любви, не видя в этом никакого греха. С христианским подходом к роли жен­щины в сексе японцев роднило представление о том, что во время полового контакта партнерша должна была находиться или, по крайней мере, демонстрировать состояние полной внешней покорности, зависимости от мужчины, готовность потакать его желаниям. Разница только в природе желаний.

В трактате Окада есть описание предварительных ласк, знакомясь с которыми обратите внимание на поведение парт­нерши-куртизанки: «Обязанность женщины — почтительно, с опущенными глазами, мягко искать центры удовольствия мужчины. Намеками, короткими жестами к различным частям его тела выяснять — что ему приятнее всего, и изда­вать негромкие восхищенные вскрики. Грациозно и очарова­тельно происходит касание его гениталий, затем — оральные манипуляции, в соответствии с описаниями в наставлениях о движениях губ и языка, силе и интенсивности нажимов. Если гость в возрасте, такая “шелковая дрожь” не должна продолжаться до излияния его жизненных соков; с моло­дыми же это наслаждение можно продолжать до полного потока. Пожилого гостя, явившегося с тщательно собранной на эту ночь потенцией, следует гладить, целовать, но не дово­дить слишком быстро до полного излияния, если только он не желает этого. <...> Умная девушка вместо этого станет воздвигать его ствол, покуда тот не наполнится, не станет твердым и плотным. Затем она спрашивает — каким спо­собом гость желает достичь “лопания фрукта”»42.

К грамотному обслуживанию гостя девушка готовилась с детства. В японской традиции существовали не только путе­водители для мужских удовольствий, но и специальные кни­ги-учебники для девушек. Считается, что классика японского секса предусматривала единение партнеров все в тех же знаме­нитых 48 вариантах — это число стало общеизвестным и даже порой приводится в поговорках о «48 способах победить муж­чину». Возможно, стародавние японские искусницы и искус­ники были даже не меньшими виртуозами, чем родоначаль­ники «Камасутры» индийцы или авторы китайского «Дао любви» — нам трудно об этом судить, так как все, кто испытал мастерство жриц Ёсивары на себе, уже умерли. Для христи­анской Европы такая вариативность является безусловным символом разврата, для японцев же — не более чем техниче­скими способами достижения удовольствия[1]. Специалисты вновь и вновь заявляют при этом, что большая часть ука­занных позиций подразумевала подчиненную роль женщины непосредственно при половом акте — с этим невозможно спо­рить. Действительно, существуют массы вариантов классиче­ского подражания животному миру, в котором руководящая и направляющая роль априори принадлежит самцу, а не самке.

На случай же, если мужчина испытывал затруднения, даже «собрав потенцию на эту ночь», существовала масса способов спасти положение, которые каждая уважающая себя прости­тутка должна была знать, — от оральных ласк до использо­вания афродизиаков, в том числе таких экзотических, как моллюски, скручивавшиеся вокруг «нефритового стержня» и «душившие» его.

Но, несмотря на многочисленные ухищрения, похоже, что самым главным оружием японской женщины был (и оста­ется!) психологический подход. Образованной куртизанке приходилось освоить целый набор приемов, которые тради­ционно возбуждают японского мужчину, демонстрируя ему его собственную значимость и констатируя приниженное положение женщины. Ей полагалось показывать мужчине, как ей «хорошо» — вскрикивая, учащенно дыша, разгова­ривать с клиентом, как бы задыхаясь в буре оргазма — сби­вающимся, особенно тонким голосом, переходящим в писк и сопровождающим дрожание ее тела, якобы переживающее один оргазм за другим. Возможно, многие куртизанки дей­ствительно были гиперсексуальны — их высокая профес­сиональная подготовка и занятия на тренажерах этому спо­собствовали. Что касается мужчин, то даже необразованный в сексе юноша-вакасю вел себя в предлагаемых обстоятель­ствах как самурай, овладевший добычей, хрипя, покусывая ее, действуя нарочито грубо — ломая наигранное сопротив­ление. Японская женщина давала мужчине полное ощу­щение победы над ней, иллюзию неограниченной власти, ощущение мужественности. Это то, что позже так потрясло воображение первых иностранцев, прибывших в Японию и рассказывавших потом у себя на родине о каких-то нево­образимых чудесах, которые якобы «вытворяют» японки в постели, будучи не в силах при этом конкретно описать эти «чудеса». Немудрено — ощущения описывать сложно, осо­бенно настигающие вас в момент оргазма, и тем более, когда партнерша умело имитирует свой.

Как в классическом, так и в «извращенном сексе» между европейской и японской традицией существовали заметные отличия, удивлявшие европейцев больше свободой рассу­ждений о них, чем реальной половой разнузданностью. Евро­пейские средневековые анекдоты и рассказы о похождениях «гигантов секса» не оставляют сомнений в том, что одним из самых распространенных удовольствий аристократов времен Французской революции являлся групповой секс, а смачные игры в «извращения» были в почете у многих поклонников де Сада. В Японии из-за отсутствия понятия греха и недо­зволенное™ это не осмыслялось как особая психологиче­ская ступень в достижении невозможного, а потому не вызы­вало такого запретного интереса у японцев, как у европейцев.

Например, встречи в «коллективах единомышленников» про­исходили, но нельзя сказать, что это считалось популярным вариантом проведения времени в Ёсиваре. Останавливали высокий ценовой порог (надо было нанимать сразу несколько девиц с их штатом прислуги), неготовность клиентов к играм с командой профессионально подготовленных девушек, большая скованность в поведении в коллективе, чем у евро­пейцев, а тем более таких страстных поклонников «группо- вухи», как китайцы или индийцы. Кого же после этого счи­тать более «развратными» — японцев или европейцев?

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что японцы были (и остаются) большими охотниками до некоторых видов нестандартного секса. Речь идет прежде всего о раз­личных вариантах вуайеризма, чрезвычайно распространен­ного в Японии с древних времен. Считается, что причиной такой любви к подглядыванию стали особенности «комму­нального» проживания в домах, где капитальные стены заме­нялись легкими бумажными перегородками, а также отсут­ствие табуирования на прилюдное отправление естественных нужд — Япония всегда остро ощущала нехватку органических удобрений для сельского хозяйства[2]. Существовали и более глубокие причины, но, так или иначе, подглядывание было излюбленной игрой японских мужчин и женщин, и масса средневековых гравюр донесла до нас эту страсть японцев к вуайеризму. Ёсивара, конечно, не могла остаться в стороне и предлагала любителям совать свой нос в чужую спальню специальные дырочки для удовлетворения собственных потребностей. Не оставались без внимания фетишисты, гомосексуалисты, эксгибиционисты и садомазохисты, хотя ни один из этих терминов и не был известен на «тростни­ковом болоте»: «У некоторых из гостей могут быть странные, экзотические привычки, но, если они не станут нарушать целостность кожи, милая девушка сможет ублажить и таких».

Сами по себе японские куртизанки вообще были способны на многое — возможно, за счет тяги японцев к дзэн-буддийскому самосовершенствованию, к работе над собой? Посе­тивший Японию уже на заре Эры модернизации Хавелок Эллис побывал в японских лавках интимных принадлежно­стей и подтвердил, что то, что мы знаем о японских курти­занках сегодня, было известно и во времена Ёсивары: «Не будет преувеличением сказать, что японские женщины довели механическое искусство автоэротизма до высо­чайшей степени совершенства. Они использовали два пусто­телых шарика размером с голубиное яйцо (иногда — только один), сделанные, в соответствии с описаниями Джоэста, Кристиана и других, из очень тонкого медного листа; один из них пуст, другой (называемый “маленьким человечком”) содержит небольшой и тяжелый металлический шарик либо некоторое количество ртути, а иногда — металлические язычки, вибрирующие при любом движении; таким образом, если держать два шарика вместе в руке, движение не прекра­щается. Сперва во влагалище вводится пустой и оставляется в соприкосновении с маткой, затем другой; малейшее дви­жение органов побуждает металлический шарик (или ртуть) перекатываться, что производит приятное чувственное воз­буждение, мягкое щекотание, похожее на слабый электри­ческий разряд; шарики называются рин-но тама и удержи­ваются во влагалище специальным тампоном. Женщины, пользующиеся ими, любят качаться на качелях, в гамаках и креслах-качалках, при этом тонкая вибрация шариков про­изводит высшую степень сексуального возбуждения. Джоэст замечает, что, хотя это приспособление хорошо известно по названию обычным девушкам, в основном оно использу­ется самыми выдающимися гейшами и проститутками пер­вого разряда. Его использование сейчас распространилось в Китай, Аннам и Индию. Говорят, что японские женщины часто пользуются искусственным пенисом из бумаги или глины, называемым энги».

Все эти «секретные» приспособления были хорошо известны и до Ёсивары и успешно применялись китайскими женщинами многие тысячелетия. Но умение доводить все до ума позволило японцам прослыть изобретателями изощ­ренных сексуальных техник, способных принести невооб­разимое блаженство любому живому мужчине, как бы ни велики были его проблемы. И «рин-но тама» («звенящие яички»), и фаллоимитатор «энги» в ходу до сих пор, и, по признанию девушек, пользующихся ими, с помощью этих нехитрых приспособлений можно решить очень серьезные сексуальные проблемы как психологического, так и физио­логического плана, они являются проверенными веками тре­нажерами для интимной жизни, только освоив которые при­личная куртизанка могла переходить к реальной работе.

Не была новой и практика стриптиза, принятая в Ёси- варе, — вспомним богиню, развязавшую шнурки перед Ама­тэрасу. Разве что теперь богами стали мужчины, а если у них хватало денег, то стриптиз организовывали в составе «танце­вального коллектива», как живописует это безвестный посе­титель Ёсивары трехсотлетней давности: «Вечеринка была организована во второразрядном чайном домике женщиной, звавшейся О-Кома (госпожа Лошадка). Это был обычный чайных домик с кланяющимися служанками, ритуалом снятия обуви, чистыми комнатами и раздвижными окнами, запахом пудры для тела, частной женской жизни и видом сырого садика за окнами.

Десять гостей были с поклонами препровождены в ком­нату и усажены за низким столом. Появилась еда, разлили чай, откупорили белые сосуды с саке. Гости предлагали тосты и громко разговаривали.

В комнате было жарко, но никто не открывал окон. За зана­весом застучал барабан; гости принялись ритмично выкри­кивать: “Тёнкина, тёнкина, хай!” Занавес распахнулся — за ним находилась госпожа Лошадка, стучащая в небольшой барабан. Одна из девушек пощипывала струны сямисэна. Музыка была пронзительная и пронизанная чувственностью.

Появились десять девушек, почти вкатившись в комнату своей семенящей походкой. Они были полностью облачены в церемониальные одежды, а их лица и шеи фарфорово отбле­скивали пудрой — спутником их профессии. Некоторым из гостей они вообще не показались женщинами; ^сопротив­лявшаяся служанка игриво взвизгнула, когда один из гостей схватил ее.

Танцующие девушки двигались медленными, покачи­вающимися движениями, в которых, казалось, было больше

усилий, чем страсти. Внезапно музыка прекратилась. Все девушки замерли, и лишь одна, замешкавшись, сделала небольшое движение. Все засмеялись; гости закричали. Не сумевшая вовремя остановиться девушка принялась развязы­вать пояс. Без малейшего выражения на лице она бросила его на пол. Музыка возобновилась; все ждали; она прекратилась вновь. Теперь другая замешкавшаяся сняла пояс. Одна из девушек лишилась кимоно, затем нижней накидки и стояла полуголой, глядя на мужчин. Комнату заполнило возбу­жденное дыхание, запах от пролитого саке и разгоряченных танцующих тел. Кто-то немного приоткрыл раздвижное окно. Низкорослая девушка стягивала с себя нижние штаны, демонстрируя бедра, розовую плоть...

Танцовщицы уже не выглядели одинаковыми. Их тела, не покрытые пудрой, были желтыми и коричневыми, в родинках и со странно подбритыми лобковыми волосами. Между их грудей струился пот. Некоторые из них были еще молодые — лет десяти—двенадцати — и имели маленькие, твердые груди. Другие были постарше, и их груди непри­стойно болтались. Игра продолжалась; гости хлопали друг друга через стол, били чашки из-под саке и кричали, подобно животным в гоне, обнажая зубы. Они отгребали падающие на глаза волосы жирными пальцами и издавали храпящие звуки.

Самая высокая девушка теперь была совершенно нагая. У нее были красивые ноги и тонкие руки; дышала она несколько с трудом. Девушка ростом поменьше становилась все возбужденнее, цепляясь за последний прикрывавший ее предмет одежды, но вскоре и он упал на пол. Женщины более не выглядели как куклы: кто-то был спокоен, кто-то забавлялся. Одну, казалось, опьянила музыка: она делала странные жесты и прыгала туда-сюда, широко раздвинув ноги, с большими бедрами и хлопающими по туловищу гру­дями, все ближе и ближе приближаясь к гостям.

Их жесты больше нельзя было назвать ни танцем, ни даже игрой; это было сумасшествие — соблазнительное, сексу­альное и все же грациозное.

Гости, пошатываясь, вскакивали на ноги, присоединялись к танцующим, начинали освобождаться от своих мечей, сбра­сывая с себя одежду. Широкогрудые, коротконогие, с мощ­ными руками; лица ярко-красные, они терзали вскрики­вавших возбужденных девушек. Барабан продолжал стучать не переставая. Некоторые лампы погасли.

Один из гостей попытался уйти, но две маленькие слу­жанки повисли у него на руках: “Ия, ия!” (“Нет, нельзя!”), и саке выплескивалось из их маленьких опьяневших ротиков. Они перешагивали через пары, катавшиеся по циновкам в бесстыдном самозабвении. Оргия продолжалась при пьяных, протяжных криках»43.

Ёсивара поддержала формирование многочисленных сек­суальных направлений, позже создавших костяк нацио­нальной традиции Страны солнечно корня. Многие интимные техники получили свое официальное признание за стенами «веселых кварталов», а к тому, что в Европе называют «извращениями», окончательно было выработано отношение как к некоторым «своеобразным привычкам», на которые каждый мужчина имеет право. Куртизанки «веселых кварталов», впервые в Японии профессионально подошедшие к сексу и связанным с ним сферам человече­ской жизни, стали первыми сексуальными психологами, сек­сологами и сексопатологами этой страны, а секс при них — важной частью национальной культуры.

Любование голубой луной

Если бы современное японское кино, скажем фильмы зна­менитого Китано Такэси, могли быть известны широкому кругу российских зрителей лет эдак 30 назад, его в традициях тех времен назвали бы «обличителем пороков японского общества». В картинах этого «японского Максима Горького» и в самом деле хватает мизераблей и всяческих добровольных изгоев, а уж пороки они демонстрируют — все, какие только можно придумать. Разумеется, не обходится и без самого любимого японцами — гомосексуализма, чего в пролетар­ских описаниях жизни бомжей не было — в России голубая традиция дожидалась Владимира Сорокина (и дождалась). Эпизоды блокбастера Китано, ориентированного прежде всего на европейскую и американскую публику, «Дзатоити» («Zatoichi»), брутальны и шокирующи. Напомним один из них: погибающий от голода маленький мальчик, чтобы про­кормить себя и сестру, решается на проституцию. Он под­ходит на улице к прохожему и просто говорит: «Дядя, возь­мите меня». И дядя берет... Отсутствие всяких витиеватостей и условностей не только придает художественную силу эпи­зоду, но и с самурайской прямотой заявляет, что такая атмо­сфера правдива, что она была обычна для самурайской Японии. То, что для нас шок, для них считалось тяжелым, но не чрезмерно выдающимся способом зарабатывания денег. У «дяди» не возникает и не может возникнуть мысль о том, что он педофил и гомосексуалист, он просто соглашается — после секундного колебания... Один из лучших фильмов дру­гого знаменитого японца — «Табу» Осима Нагиса — довольно точно передает голубоватое свечение самурайских будней и отношение суровых воинов к этой слабости рода челове­ческого — одновременно укоризненное (это мешает службе) и снисходительное (если не сильно, то пусть мешает).

И в «Табу», и в «Дзатоити» изображены времена позднего самурайства — вторая половина эпохи Эдо, то есть XIX век. О том, что такое поведение не было результатом моральной деградации японского общества, а являлось следствием рас­сматриваемого нами простодушно-божественного отно­шения к плотским занятиям любовью, свидетельствуют и упоминавшиеся уже памятники литературы, повест­вующие о более ранних временах, а главное, произведения, созданные современниками, а не описанные сегодняш­ними художниками — им хватит для вдохновения и реалий наших дней. Во все времена и в Европе, и в Японии боль­шинство посетителей публичных домов составляли монахи и военные. Некоторые из них искали не обычные женские, а менее распространенные, но и поныне существующие мужские публичные дома. Тем более что даже внешне отли­чить утонченного самурая от девушки бывало не так-то просто, особенно если учесть, что вполне открыто предаю­щиеся голубой страсти воины нередко одевались по-женски, подражали женской походке и речи и отращивали длинные волосы.

Конец XVIII века стал в Японии временем расцвета гомо­сексуализма, когда оформились основные его эстетиче­ские обоснования, изложенные в трактатах известных саму­раев, ученых и, конечно, монахов. «Веселые кварталы» по всей стране откликнулись на эту популярность ростом пред­ложения: десятки крупных «мужских домов» предлагали на любой вкус сотни объектов вожделения. Ёсивара, располо­женная рядом с храмовым комплексом Сэнсодзи в Эдо, дала пример совмещения буддийской добродетели с однополой страстью, и многие «мужские дома» не просто соседствовали в Японии с храмами, а нередко использовали территорию святилищ в своих целях, как это было, например, в эдо- ском храме Юсима Тэндзин, ныне — месте паломничества тысяч студентов, в том числе из расположенного поблизости Токийского университета. Несмотря на мощную «теорети­ческую базу» гомосексуализма, созданную его апологетами, правительство сёгуната со временем пришло к выводу, что такая любовь все же является противоестественной, и к сере­дине XIX века Эдо почти лишился гомосексуальных при­тонов, а следом железной рукой гетеросамураев был наведен порядок и в отдаленных провинциях. Однако это не значит, что гомосексуализм в Японии исчез, отнюдь нет.

«Вне стен публичных домов гомосексуалисты превра­тились в “продавцов благовоний”. Претенциозно и богато выряженные, эти женоподобные личности носили коробки из дерева кири с различными благовониями, завернутые в голубую материю; они стучались в двери лучших домов ари­стократов и военачальников, предлагая ароматные курения и себя самих».

Но откуда же взялась в японцах такая странная для евро­пейцев страсть? Я уже не раз упоминал, что еще в стародавние времена, в эпоху раннего японского Средневековья, японцы замечали склонность к однополой любви в тех, кому трудно было найти себе гетеросексуальное общество, главным образом в буддийских монахах. Стоит ли удивляться, что в буддийской стране, каковой, в сущности, являлась Япония до середины XIX века, такие взгляды на секс не подверга­лись острой критике? Разве что констатировались с легкой усмешкой теми, кто находился наиболее далеко от буддий­ской культуры, прежде всего горожанами. При этом нищие, набожные крестьяне сами были крайне простых нравов, а для самураев, этико-религиозной основой поведения которых стал дзэн-буддизм, подобное и вовсе выглядело вполне нормальным, тем более в походе. Гневно осуждать япон­ских гомосексуалистов в то время могли только попавшие в Японию христиане, да и то между собой, как это делал, например, отец Франциско Ксавье в своем письме в штаб- квартиру ордена иезуитов 5 ноября 1549 года: «Похоже, что миряне здесь совершаю? гораздо меньше грехов и больше слушают голос разума, чем те, кого они почитают за священ­ников, которых они называют бонзами. Эти [бонзы] склонны к грехам, противным природе, и сами признают это. И совер­шаются они [эти грехи] публично и известны всем, мужчинам и женщинам, детям и взрослым, и, поскольку они очень рас­пространены, здесь им не удивляются и [за них] не ненавидят.

Те, кто не являются бонзами, счастливы узнать от нас, что это есть мерзкий грех, и им кажется, что мы весьма правы, утверждая, что они [бонзы] порочны, и как оскорбительно для Бога совершение этого греха. Мы часто говорили бонзам, чтобы не совершали они этих ужасных грехов, но все, что мы им говорили, они принимали за шутку, и смеялись, и нисколько не стыдились, услышав о том, каким ужасным является этот грех.

В монастырях у бонз живет много детей знатных вельмож, которых они учат читать и писать, и с ними же они совер­шают свои злодеяния. Среди них есть такие, которые ведут себя как монахи, одеваются в темные одежды и ходят с бри­тыми головами, похоже, что каждые три-четыре дня они бреют всю голову, как бороду»44.

И если до поры до времени гомосексуальные отношения и между монахами, и между воинами не осуждались, но и не особо афишировались, то в XVII—XVIII веках, когда созда­вались различные письменные «кодексы чести» и воинские «уставы», самурайские морализаторы расставили все точки над «i». Гомосексуализм между воинами был возведен в ранг если не добродетели, то, по крайней мере, вполне достойного занятия для мужчины — цитаты из популярных «кодексов бусидо» достаточно свидетельствуют об этом[3].

Приведем некоторые из них полностью, чтобы читатель сам мог разобраться в том, как относились к этому делу такие выдающиеся идеологи самурайства, как уже зна­комый нам автор «Хагакурэ», бывший самурай Ямамото Цунэтомо, написавший книгу в бытность свою буддийским монахом:

«Если человек начинает заниматься мужеложством в моло­дости, он может опозорить себя на всю жизнь. Опасно не понимать этого. Поскольку в наши дни никто не наставляет молодежь в этих делах, я здесь скажу кое-что от себя.

Следует понять, что женщина должна быть верна своему мужу. Но в этой жизни нам дано любить только одного чело­века. Если это не так, наши отношения ничем не лучше содомии или проституции. Это позор для воина. Ихара Сай­каку написал известные строки: “Подросток без старшего любовника — все равно что женщина без мужа”.

Молодой человек должен проверять старшего в течение по крайней мере пяти лет. Если за это время он ни разу не усомнился в его хороших намерениях, тогда он может отве­тить ему взаимностью. С непостоянным человеком невоз­можно установить хорошие отношения, потому что он скоро изменит своему любовнику.

Если такие люди посвящают друг другу свои жизни, они пользуются взаимным доверием. Но если один человек непо­стоянен, другой должен заявить, что не может продолжать отношения с ним, и после этого решительно порвать с ним. Если первый спросит почему, второй должен ответить, что не скажет ему ни за что на свете. Если тот не унимается, нужно рассердиться; если он настаивает, нужно зарубить его на месте.

Кроме того, старший должен точно так же проверять подлинные намерения младшего. Если младший остается верным в течение пяти или шести лет, можно считать, что он оправдывает доверие.

Главное — не изменять своим принципам и быть без­упречным на Пути Самурая».

Древняя наставляющая литература непременно обраща­лась к простым историям, несложным притчам для иллюст­рации предлагаемых канонов поведения. Следует этому пра­вилу и Ямамото:

«Мужеложство в нашей провинции ввел Хосино Рётэцу, и, хотя у него было много учеников, он наставлял каждого из них индивидуально. Эдаёси Сабуродзаэмон был чело­веком, который понял смысл мужеложства. Однажды, когда Сабуродзаэмон сопровождал своего учителя в Эдо, Рётэцу спросил его:

-       Как ты понимаешь мужеложство?

-       Это нечто одновременно приятное и неприятное, — ответил Сабуродзаэмон.

Рётэцу был доволен его ответом и сказал:

-       Ты можешь сказать это, потому что иногда тебе прихо­дилось сильно страдать.

Через несколько лет кто-то попросил Сабуродзаэмона объ­яснить ему смысл этих слов. Тот ответил: “Отдавать свою жизнь во имя другого человека — вот основной принцип мужеложства. Если он не соблюдается, это позорное занятие. Если же он соблюдается, у тебя не осталось того, чем бы ты не мог пожертвовать во имя своего господина. Поэтому говорят, что мужеложство — это нечто одновременно при­ятное и неприятное”»45.

В самом начале своих рассуждений об однополой любви Ямамото сразу сослался на создателя жанра любовных пове­стей «Косёку-моно» Ихара Сайкаку. Среди его сочинений есть «Повесть о Гэнгобэе, много любившем» — откровенная и мудрая история гомосексуалиста из самурайского рода, которая начинается с порицания дурной наклонности героя: «Гэнгобэй предавался только любви к юношам, любви же к слабым длинноволосым существам не испробовал ни разу. А ведь шла ему уже двадцать шестая весна!»46 При том в описании влечений Гэнгобэя автор умышленно или нет, но использует те же самые классические слова и выра­жения, что приличествуют обычно рассказу о возвышенной любви мужчины и женщины: «С самого начала любовь их была такова, что друг для друга они не пожалели бы отдать и жизнь»47, но все же оговаривается, что страсть Гэнгобэя к мальчику Хатидзюро «ненормальна». Ненормальна тем более, что вскоре следует «завязка», характерная скорее для традиционной японской «развязки», — Хатидзюро уми­рает прямо на любовном ложе. Гэнгобэй, разбитый горечью утраты, совершает логичный шаг — становится буддийским монахом. После трех лет молитв во искупление греха следует случайная встреча с пятнадцатилетним подростком, «кра­сотой своей превосходящим Хатидзюро» и приглашающим монаха к себе на ночлег после того, как этот монах — Гэн­гобэй — рассказал о причинах своего пострига. Результат предсказуем: «Утех этой ночи хватило бы на тысячу ночей!» В лучших традициях буддийской притчи Гэнгобэй понимает, что порочен (это понятие хоть как-то заменяло японцам хри­стианскую концепцию греха), сразу после того, как вскоре его новый возлюбленный тоже отправляется в лучший из миров. Ихара замечает, что Гэнгобэй, преисполненный скорби по двум своим покойным возлюбленным юношам, достоин похвалы, поскольку даже убивший «троих или пятерых жен» мужчина не может считаться преступником, а пассивные гомосексуалисты приравниваются в таком случае к женщинам. Столкнуть же монаха с верного пути может только... настоящая женщина — влюбленная в него девушка, которой Гэнгобэй не уделяет никакого внимания — пока она не переодевается в мужское платье и не объясня­ется в любви монаху:

«— Да, я отшельник, но ведь любовь — это тот путь, с кото­рого трудно сойти!

И он сразу же начал любовную игру с О-Ман. Не знал же он, что перед ним — женщина. Пожалуй, сам Будда должен простить это ему»48.

Конечно, со временем все выясняется. Ихара устами своего героя делает иронический, а для западного читателя шокирующий вывод: «“А какая, в сущности, разница между любовью к юношам и любовью к женщинам?” Вот как уже перемешалось все в его легкомысленном сердце!»

Традиция голубой любви к подросткам-вакасю жива и в современной Японии, хотя среди ее певцов уже нет величин, равных Ихара Сайкаку или Ямамото Цунэтомо. Последний герой голубой луны — писатель, киноактер, философ и ультраправый националист Мисима Юкио (родом, кстати, из тех же мест, что и ихаровский Гэнгобэй) умер в 1970 году — от удара мечом своего возлюбленного. Мисима совершил сэппуку (харакири) после неудачной попытки пра­вого мятежа, а молодой человек, находившийся рядом с ним, выполнял роль секунданта и должен был снести голову стар­шему товарищу, как только тот пронзит себе живот. Мисима Юкио оказался последним романтиком японского гомо­сексуализма, воспевшим его на страницах своих романов. У великого трагика Японии и преданного почитателя Яма­мото Цунэтомо и маркиза де Сада хватило смелости шоки­ровать весь мир, а главное — внешне уже вполне буржуаз­но-пристойную Японию середины XX века откровенными признаниями в своих гомомазохистских пристрастиях. И, о чудо, не только Япония, но и весь мир простили ему все — за гениальность:

«Мне было двенадцать лет, и я вот уже целый год страдал, — как страдает ребенок, которому досталась уди­вительная и непонятная игрушка. Игрушка эта иногда вдруг набухала и всем своим видом намекала, что, если научиться с ней обращаться, возможны какие-то очень интересные игры. Но инструкции к ней не было, и всякий раз, когда игрушка выказывала желание вовлечь меня в свои забавы, я терялся. Иногда от унижения и нетерпения мне хотелось ее разломать. Но в конце концов я уступал этой своенравной мучительнице, в чьем облике таилась какая-то сладкая тайна, и просто пассивно наблюдал — что будет дальше. Со вре­менем я стал прислушиваться к игрушке более спокойно, желая понять, куда она меня зовет. И тогда я обнаружил, что у нее есть свои определенные склонности, свое вну­треннее устройство. Склонности эти постепенно выстраи­вались в единую цепочку; детские фантазии; загорелые тела юношей на пляже; пловец, которого я видел в бассейне; смуглый жених одной из моих кузин; мужественные герои приключенческих романов. Прежде я заблуждался, полагая, что мое влечение к подобным вещам имеет чисто поэтиче­скую природу.

Кроме того, моя игрушка поднимала голову каждый раз, когда я представлял себе смерть, кровь и мускулистое тело. У паренька, прислуживавшего в нашем доме, я тайком брал иллюстрированные журналы, на красочных обложках которых были изображены кровавые поединки, молодые самураи, делающие харакири, и солдаты, падающие на бегу, прижав ладони к окровавленной груди. Встречались в жур­налах и фотографии молодых борцов сумо — неименитых и еще не успевших заплыть жиром... При виде подобных кар­тинок игрушка немедленно оживлялась, проявляя все при­знаки любопытства. Возможно, точнее было бы назвать это не “любопытством”, а “любовью” или, скажем, “требова­тельностью”.

Когда связь этих событий стала мне ясна, я начал стре­миться к наслаждению уже сознательно, намеренно. Воз­никла система отбора и подготовки. Если мне казалось, что картинка в журнале недостаточно красочна или вырази­тельна, я брал цветные карандаши, перерисовывал ее на лист бумаги, а дальше уже подправлял как хотел. Так появились рисунки цирковых атлетов, корчащихся от удара штыком в грудь, и разбившихся канатоходцев с расколотым черепом и залитым кровью лицом. Свои “жестокие картинки” я прятал в самом дальнем углу книжного шкафа и, помню, иногда, сидя в школе на уроке, переставал слышать учителя и замирал от ужаса при одной мысли, что кто-то из домашних найдет мой тайник. Однако уничтожить их не решался — слишком уж привязалась к ним моя игрушка.

Так и жил я со своей капризной игрушкой день за днем, месяц за месяцем, не имея представления не то что о главном предназначении этого инструмента, но даже о вспомога­тельной его функции, которую со временем я стал называть своей “дурной привычкой”»49.

«Дурные привычки» заразительны...

Сижу за решеткой...

Я плотвичка-невеличка в тинистом пруду — сом противный, сом усатый, отпусти меня!50

Истории о любовных похождениях пленительных оби­тательниц Ёсивары и утонченных самураях, об искусных гейшах и щедрых купцах, даже если они и оканчивались трогательным актом двойного самоубийства — дзюнси, так вскружили голову горожанам, что реальная жизнь «веселых кварталов» стала казаться несколько призрачной. Завеса романтики усилилась с прибытием в Японию первых ино­странцев, сразу же углядевших в индустриально развитой и эстетически утонченной организации любовного дела передовую на этом направлении прогресса страну в мире. Как чаще всего и бывает в таких случаях, созданный образ начал быстро вытеснять в сознании современников реаль­ность, и с годами стало казаться, что жизнь в Ёсиваре — и для девушек, и для их поклонников — была нескончаемой чередой плотских удовольствий, интеллектуальных игр, тонких драматических переживаний и эстетических насла­ждений, воспетых в театре и литературе, да еще с матери­альной выгодой для семей участников. Борис Пильняк писал об этом: «Все народное творчество имеет сюжеты, связанные с Йосиварой, — нет спектакля в классическом театре, где не было бы эпизода из бытия Йосивары. Каждый дом в Йоси- варе имеет длинную свою и почтенную историю, свои исто­рические анналы. Город Фукаока[4] гордится собою — тем, что в нем появилась первая проститутка, она была самурайкой, могила ее чтится, и на могиле ее каждый год бывают тор­жества. Спрашивают девочку: “Кем ты хочешь быть?” — и девочка отвечает: “Женщиной из Йосивары!” — Если бы я узнал, что я существую за счет сестры-проститутки, — если бы я не застрелился, то наверняка много бы мучился этим; если бы я был японцем, я мог бы быть этим горд. Часть женщин

в Йосивару идет по призванию, по склонности, других туда продают отцы и мужья: потом, выйдя из Йосивары, эти жен­щины или выходят замуж, или возвращаются к своим мужьям. Это никак не позор — быть женщиной из Йосивары. Про­ституция очень часто бывает товаром, которым торгуют для поправления бюджета.

Нация позаботилась, чтобы дело проституции было в хорошем состоянии, — частной проституции — нет, про­ституция огосударствлена, в коридорах висят, в абсо­лютном порядке, кружки с марганцево-кислым калием, — на выставках выставлены катетеры, половые органы из папье- маше, проверенные медицинским надзором и полицией, — частнопрактикующим проституткам лицензий на прости­туцию не выдается, проститутки собраны в Йосиваре...»51

Естественно, на самом деле все обстояло совсем не так без­облачно — жизнь в Ёсиваре была крайне тяжела, но очень быстротечна. Как и во всем мире, в Японии биография «сред­нестатистической» средневековой проститутки ограничива­лась двадцатью пятью — двадцатью восемью годами. Даже дорогие и изнеженные ойран редко доживали до старости, которая у них наступала очень быстро — физиологические излишества, ночной график работы, нервные стрессы, свя­занные с необходимостью удовлетворять клиентов, порой весьма далеких от идеалов книжных героинь, прочие «про­изводственные неурядицы» и, конечно, венерические заболе­вания не шли на пользу женскому организму. Что уж тут гово­рить о куртизанках менее высокого ранга — вынужденных сидеть за решеткой в ожидании благосклонного взора кли­ента, как правило, не обремененного деньгами, интеллектом и далеко не всегда приверженца правил гигиены?

Жизнь за решеткой протекала в условиях замкнутого, очень узкого мирка, почти все население которого составляли женщины. При этом большая их часть оказывались одновре­менно и подругами, и конкурентками. От их внимательного взгляда некуда было спрятаться, с ними нельзя было поде­литься сокровенными мыслями, но и кроме них некому было поплакаться в жилетку. Сегодня мужчины слегка шутя назы­вают даже небольшие женские коллективы «серпентариями», что же говорить в таком случае о Ёсиваре и других «веселых кварталах»? Женщины Ёсивары фактически являлись заклю­ченными, а учитывая неизбежно возникавшую в описанных условиях атмосферу истерии, ревности, интриг и лукавства, их скорее можно было бы назвать заключенными сумасшед­шего дома, героинями сериала с плохим концом.

Гравюры, сохранившие до сего дня «серии» этой своеоб­разной картины, сначала захватывают наше воображение экзотикой с флером разврата, но скоро приедаются, и ста­новится понятно, что на них изображено почти одно и то же. Иначе и быть не могло — жизнь Ёсивары вообще не блистала разнообразием. Из-за отсутствия широкого круга общения среди людей многие куртизанки старались завести себе преданного и молчаливого друга —домашнего питомца. В зависимости от ранга и соответственно финансовых воз­можностей девушка могла держать у себя от маленького сверчка до целой своры домашних собачек, которые состав­ляли самую преданную ей группу почитателей. В обучении питомцев различным играм и трюкам легче короталось свободное время, им можно было доверить тайны, не опа­саясь, что они достигнут ушей тех, кому не предназна­чены. Любопытно, но в отличие от похожей обстановки древнегреческих и особенно древнеримских домов терпи­мости в Японии животные никогда не оказывались пред­метом чувственного интереса (сверчки в данном случае не рассматриваются вообще). Возможно, почти полное отсут­ствие зоофилии объяснялось несколько отличным от евро­пейского отношением японцев к животным, прежде всего к собакам. Последние никогда не считались, да и теперь не считаются главными друзьями человека, что характерно для европейского менталитета, восходящего своими кор­нями к логике мужчин-охотников. Рисоводческое сознание японцев не оставило для собак значительного места в при­родной иерархии. Собака не стала существом, необхо­димым японскому крестьянину, как не стали этими сущест­вами лошади или козы, что было бы характерно для весьма склонного к «животноводческой» зоофилии центрально­азиатского этноса. По всей видимости, этим можно объяс­нить и нынешнее нераспространение этой перверсии среди японцев. Однако вернемся в Ёсивару.

Исследователи часто описывают другую, значительно более безобидную страсть японок, заключенных в стены «веселых кварталов»: страсть к гаданию, предсказаниям и ворожбе. Например: «Слово тя (“чай”) таило в себе неприятности; предполагалось, что можно самой быть растертой в пыль, или потерять работу, поэтому его никогда не произносили.

Сидеть на ступенях было плохим признаком: можно было лишиться клиентов.

Никакое маленькое животное — птица, кошка или собака — не могли пересечь комнату; их следовало немедленно изло­вить и отправить обратно по их же следам, приговаривая: “Гомэн кудасай” (“Прошу прощения”).

Чихание было признаком многого: один раз — кто-то говорит о тебе хорошо; два раза — говорит плохо; три раза — кто-то в тебя влюбился; четыре раза — ты простудилась.

Поставить корзину на голову — стать ниже; наступить на свежий лошадиный навоз — выше.

Ребенок, нечувствительный к щекотке, вырастет глупым.

Очистить пупок от ниток и ваты — простудиться.

Воск в ушах улучшает память (вероятно, потому, что слы­шишь меньше того, что надо запоминать).

Кудрявые женщины развратны сверх всякой пристой­ности (и очень редки в Японии). (Как тут не вспомнить рус­скую частушку: «Кудри вьются, кудри вьются, кудри вьются у 6...Й. Почему они не вьются у порядочных людей». — А. К.)

Гриб, помещенный на пупок, излечивает от морской болезни.

Если выпустить ветры, на какое-то время язык пожелтеет.

Плюнуть в туалет — стать слепой (туалет вообще считался и считается в Японии местом отнюдь не отхожим, а важным, а в старых синтоистских верованиях и вовсе святым. — А. К.).

Тот, кто мочится на земляного червя, рискует получить распухший пенис.

Люди со сросшимися бровями долго не живут.

Чтобы охладить все тело, обмахни веером ладони рук.

Непочтительное поведение вызовет появление заусениц.

В Ёсивара к нежелательным посетителям применяли опре­деленное колдовство (по крайней мере, девушки клялись, что нижеследующее было действенно).

Взять коёри (скрученную бумагу, использовавшуюся в качестве лучины) и из нее свернуть фигурку собаки. Поло­жить ее на шкаф или подставку для зеркала в комнате, смежной с той, где находится посетитель, повернув к нему морду животного. Шепотом спросить животное, чтобы то дало быстрый ответ: уйдет гость или останется.

Если кончики завязок поясной материи или накидки (коси-маки) окажутся завязанными в узел, гость уйдет немед­ленно.

Завернуть небольшое количество теплого пепла в кусок бумаги и поместить пакетик под ночные одежды гостя ближе к его ногам. Он уйдет немедленно.

Поставить веник в конце комнаты рядом с комнатой гостя и, положив рядом с ним сандалии, сказать шепотом: “Вот; пожалуйста, уходите быстрее”. Он тут же уйдет»52.

Подобную страсть к мистике и колдовству легко объяс­нить, имея в виду еще и главную цель нахождения девушек в Ёсиваре. Все они мечтали о счастливом случае, который позволит им сократить время своего добровольного или невольного заточения и вернуться в мир богатыми и счаст­ливыми. К сожалению, для подавляющего большинства из них все это так и осталось несбыточной грезой, ставшей лишь почвой для романтических произведений драматургов, поэтов и художников.

В реальности девушек поджидали психические заболе­вания, тяжелый женский алкоголизм, характерный для Даль­него Востока полиневрит «бери-бери», вызванный нехваткой витаминизированной пищи, эпидемии чахотки и холеры и, конечно, венерические заболевания, выкашивавшие целые заведения после проникновения в Японию иностранных моряков. При этом отсутствие средств к существованию и неумение делать что-либо другое приводили к тому, что проститутки, потерявшие ценность на «дневном рынке», переходили в «ночную смену» (в Ёсиваре после десяти часов вечера), продолжая обслуживать клиентов за гроши в тем­ноте, и здесь уже не было места никакой романтике и утон­ченным наслаждениям. Здесь не требовались дорогие наряды, долгие разговоры и танцы девушек-гейш. Клиенты прихо­дили и быстро получали то, что им нужно, а часто и сверх того — профзаболевания, которыми к концу карьеры не стра­дала редкая куртизанка.

Русский путешественник Григорий де Волан, побы­вавший в Ёсиваре в последние годы существования, пора­жался здешним нравам: «Все чайные дома (некоторые в пять этажей), гостиницы и другие здания были освещены разными лампочками и фонарями, со всех сторон слышно было пение и японская музыка. Во многих из этих домов за решетками, точно птицы в клетках, сидели разодетые, сильно нарумя­ненные и набеленные, неподвижные женские фигуры. При виде веселой толпы мужчин и женщин и даже детей, осма­тривающих этих женщин с любопытством, никто не подумал бы, что это неприличный квартал, так все здесь прилично и только изредка видишь в воротах темную фигуру хозяина этого живого товара, расхваливающего его достоинства и тор­гующегося с покупателем.

Большинство этих женщин (жоро) не считают постыдным свое ремесло. Отец не считает предосудительным отдать свою дочь с 12 лет в дом разврата и готовить из нее жоро или гейшу. Контракты заключаются на три, пять, семь лет, и плата отцу бывает от 200 до 2000 иен или рублей, с обещанием содержать девицу и дать ей артистическое образование.

Есть отцы, которые не стыдятся того, что отдали дочь в такое хорошее место, очень часто посещают ее и мирно беседуют с ней, когда она сидит за решеткой, а когда она воз­вращается в отчий дом, накопив приданое, она может сделать хорошую партию.

Правда, японцы старого режима приходят в эти места, тщательно закрыв лицо, так как порядочному человеку неприлично показаться с открытым лицом в таких местах, где бывает всякий сброд. Изредка увидишь полицейского, который следит за благопристойностью публики, но это совершенно напрасно, так как самая неприличная япон­ская публика всегда прилична в высшей степени. Как ни смотрите, вы нигде не увидите пьяных, циничных женщин, как в разных вертепах Европы. Везде тишина и образцовый порядок. Это довольно странно, потому что очень хорошо знаешь, что в этом квартале шатается много всякого сброда.

Известное дело, что если японец совершил какую-нибудь крупную кражу, то он первым делом идет в квартал курти­занок и несколько дней проводит в кутеже. Полиция это очень хорошо знает, и если виновник какого-нибудь пре­ступления еще не отыскан, то сыщик направляется первым делом в Ёсивару, Нигонь-ге или Маруяма и там обыкновенно находит то, что нужно»53.

Со временем девушкам из Ёсивары были сделаны послаб­ления, они получили возможность покидать свой остров и присутствовать на городских праздниках, особенно частых в Японии летом. Это хоть как-то уравнивало их в правах с многочисленными нелегальными проститутками, живу­щими в городе и платящими за свою относительную свободу другую цену — безвестность и презрение. Горожане по-преж­нему выделяли и боготворили только ойран из Ёсивары, а не безымянных потаскушек, промышляющих у соседнего храма, хотя охотно пользовались их услугами при отсутствии нужной для посещения Ёсивары суммы. В Японии до сих пор сохранился красивый обычай любования распустивши­мися цветами сакуры в начале весны. В старые времена это была неделя счастья для куртизанок «веселых кварталов», так как на это время они на законных основаниях отправ­лялись в город, где в окружении богатых клиентов могли насладиться красотой цветущей вишни, блеснуть мастер­ством в сложении стихов на поэтических турнирах, богат­ством и изяществом кимоно, да и просто отдохнуть. С давних времен цветение сакуры принято встречать с чашкой саке в руках, и пить в этот день следует столько, сколько хочется (и сегодня каждый сезон цветения сакуры уносит жизни нескольких десятков японцев, не выдержавших алкогольного напряжения). Выпив же, не возбраняется веселиться, петь и танцевать. Понятно, что равных в этом мастерстве гейшам и куртизанкам в средневековой Японии не было, а потому до сих пор праздник цветения сакуры ассоциируется у многих японцев с некоторым разгулом и вольностями.

Помимо участия в праздниках, девушка могла покинуть Ёсивару для лечения у врача или для молитвы в соответ­ствующем храме, но с таким расчетом, чтобы вернуться на остров к половине шестого вечера. Впрочем, это дозволя­лось богатым ойран или куртизанкам, у которых уже был более-менее богатый данна-покровитель. В противном случае лечение организовывали по известному не только в Японии принципу: «Помрет ли, выздоровеет — на все Божья воля». Умирающих отправляли к родителям или тем, кто продал девушку в «веселый квартал»: Ёсивара — не самое удачное место для расставания с миром. Если девушка умирала и никто не забирал останки, ее хоронили на спе­циальном кладбище для нищих и бродяг — Дотэцу. И, как пелось в старой песенке, «о ней, может, поплачет хоть одна молодая служанка».

Неудивительно, что для многих девушек, понявших, что надежда поймать свою мечту за хвост слишком слаба и впе­реди их не ждет ничего хорошего, единственным способом выживания становился побег.

Вообще побег для Японии — маленькой островной страны, ббльшую площадь которой составляют горы, в те времена покрытые еще и непроходимыми лесами, страны с монона­циональным населением, опутанным плотной полицейской паутиной, страны, строжайшим образом изолированной от всякого общения с заграницей, считался средством крайним и, мягко говоря, не самым эффективным. Решиться на него могла только девушка, которой, как ей казалось, нечего было терять, — как правило, молодая, романтически настроенная и не на шутку влюбленная. Разумеется, бежали и по более прозаическим причинам: оказавшись в долговой пропасти, запутавшись в интригах, связанных обычно с материальными выгодами, совершив преступление, наконец. Однако такие побеги были сопряжены не только с опасностью поимки, но, что для японцев гораздо более значимо, с опасностью полного отторжения беглянки от общества, независимо от результатов ее поиска. Бежать из Ёсивары очень часто значило нарушить свой долг по отношению к родителям, родственникам, нару­шить сложную систему взаимоотношений и общественных противовесов, столь характерную для феодальной Японии. Единственным, пусть и частичным, извинением для бег­лянки могла быть романтическая любовь — обычный сюжет на протяжении целого тысячелетия японской жизни, но и то — в идеале такой сюжет завершался запланированной развязкой — смертью обоих главных участников драмы. Так что деваться пленницам было особо некуда, а бывшие хозяева немедленно обращались в полицию, которая прилагала все усилия для поиска и задержания нарушительницы спокой­ствия. Система поголовной слежки и оповещения властей обычно срабатывала безупречно, и беглянку чаще всего воз­вращали в публичный дом, где к сумме ее долга (за обучение, кимоно, еду и прочие расходы) добавлялась сумма, затра­ченная на ее поимку, — точь-в-точь как к сроку бежавшего заключенного добавляется новый срок за побег. Да фак­тически так и было — долг приходилось отдавать дольше, а значит, и заключение на острове Ёсивара продлялось — нередко до конца жизни.

Для самых несдержанных и неукротимых существовал свой вариант штрафного изолятора — курагаэ, или «смена седла». Совершившую несколько побегов девушку обычно продавали в публичный дом вне стен Ёсивары, где условия жизни и над­смотр за ней были несравненно грубее и жестче — настолько, насколько это возможно, чтобы не испортить товар окон­чательно. Неудивительно поэтому, что красивое, роман­тическое и возвышенное расставание с жизнью, которое, возможно, станем поводом для создания художественного произведения, и к любовникам хотя бы после смерти придет слава и почитание («на миру и смерть красна»), часто было совсем не самым грустным выбором для девушки из Ёсивары.

Известный европейский японовед и пропагандист япон­ской культуры и японского духа, оставшийся жить в Японии и умерший там, Лафкадио Хёрн писал о такой грустной сто­роне трагической любви: «Любовь с первого взгляда реже встречается в Японии, чем на Западе, частично из-за осо­бенностей общественных отношений на Востоке, а частично из-за того, что очень много грустных моментов избегаются ранним браком, устроенным родителями. С другой стороны, самоубийства от любви достаточно часты, однако их осо­бенность в том, что они почти всегда двойные. Более того, в подавляющем большинстве случаев их следует считать результатом неверно выстроенных отношений. Тем не менее есть исключения, выделяющиеся своей храбростью и чест­ностью; обычно такое происходит в крестьянских районах. Любовь в такой трагедии может возникнуть совершенно внезапно из самых невинных и естественных отношений между мальчиком и девочкой или может начаться еще в дет­стве с жертв. Однако даже тогда сохраняется весьма опреде­ленная разница между западным двойным самоубийством из-за любви и японским дзёси. Восточное самоубийство не есть результат слепого, мгновенного решения избавиться от боли. Оно не только холодное и методичное, оно сакрамен­тальное. Собственно, это — брак, свидетельством которого является смерть. Они дают друг другу обет любви в присут­ствии богов, пишут прощальные письма и умирают.

Никакой обет не может быть более глубоким и священным, чем этот. Поэтому, если случится, что посредством какого-то внезапного внешнего вмешательства, или усилиями медицины, один из них оказывается выхвачен из объятий смерти, он ста­новится связанным самыми серьезными обязательствами любви и чести, требующими от него уйти из этой жизни при малейшей представившейся возможности. Разумеется, если спасают обоих, все может закончиться хорошо. Однако лучше совершить любое жесточайшее преступление, караемое пятью­десятью годами заключения, чем стать человеком, который, поклявшись умереть с девушкой, отправил ее в Светлую Землю одну. Женщину, уклонившуюся от исполнения своей клятвы, могут частично простить, однако мужчина, выживший в дзёси из-за внешнего вмешательства и позволивший себе продол­жить жить далее, не повторяя попытки, до конца своих дней будет считаться предателем, убийцей, животным трусом и позором для всей человеческой природы»54.

Современные европейцы и американцы хорошо знают, что такое синдзю, по знаменитой пьесе японского драматурга XVII—XVIII веков Тикамацу Мондзаэмон «Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки» — очень популярному сочинению в Японии со времени своего появления в начале XVIII века и до наших дней. В ее основу положена реальная история самурая и проститутки, покончивших с собой в квартале Сонэдзаки. При этом самоубийство могло совершаться как сугубо «самурайским способом», то есть мечом (для мужчин путем рассекания живота — харакири, для женщин — раз­резания горла), так и «общегражданским» способом. Чаще всего влюбленные прыгали вниз с моста или какого-нибудь обрыва — на камни или в воду. Особенно романтичным счита­лось падение в кратер священной горы Фудзи или какого-ни­будь другого вулкана, но и на обычное синдзю, например на прыжок с нынешней туристической Мекки, великолепной террасы храма Киёмидзу в Киото, японцы всегда смо­трели с большим уважением и даже пиететом. Не случайно консультировавшийся с японистами советский писатель Валентин Пикуль оборвал жизнь своих героев в романе «Три возраста Окини-сан» именно броском со скалы в бушующее море. Можно сказать, что культ жертвенного самоубийства уже был в это время неразрывно связан с духом японского народа, в том числе и японских женщин. Крупнейший япон­ский пропагандист конца XIX века доктор Нитобэ Инадзо, автор книги «Бусидо, дух Японии», в главе «Воспитание и положение женщины» одобрял готовность самурайских жен и дочерей к смерти: «Девушкам, достигшим поры рас­цвета женственности, дарили кинжалы (кай-кэн, карманные ножи), которые можно было бы направить в грудь напа­давшему или, если иного выхода не было, — в собственное сердце. Последнее случалось достаточно часто, и все же я не могу жестоко осуждать это. Даже христианская совесть, с ее отвращением к самоуничтожению, не относится к таким вещам сурово, принимая во внимание случаи самоубийства Пелагии и Доминины, канонизированных за свою чистоту и святость. Когда целомудрие японской Виргинии подверга­лось опасности, она не дожидалась, пока в ход пойдет кинжал отца, — на ее груди всегда покоилось собственное оружие. Не найти способа совершить самоубийство было для нее позором. К примеру, несмотря на скудные познания в ана­томии, она должна была точно знать то место, где следует перерезать горло; она должна была знать также, как именно нужно перевязывать нижние конечности поясом, чтобы, независимо от силы предсмертной агонии, ее тело предстало перед глазами посторонних в предельной скромности, с над­лежащим образом подобранными ногами.

...Молодая женщина, оказавшаяся в заточении и под угрозой насилия со стороны грубых солдат, заявила, что предоставит

себя их удовольствию, если ей позволят написать пару строк своим сестрам, которых война рассеяла по разным частям страны. Когда послание были завершено, она подбежала к ближайшему колодцу и спасла свою честь, утопившись»53.

По меткому замечанию А. Н.Фесюна, доктора Нитобэ Инадзо можно упрекнуть только в недооценке знаний ана­томии со стороны японских куртизанок. В остальном же все верно — при распространенном культе самоубийств и тре­петном отношении к ним со стороны общества в них только и мог видеться средневековым беглянкам из «островного рая» Ёсивары единственный выход из «мира страданий» — кугай.

Впрочем, находились и те, кому удавалось бежать, часто в одиночку, из этого мира, но что ждало этих девушек дальше? Безрадостная старость для тех, кому удалось до этой старости дожить, неприятная и тяжелая работа в качестве «женщины тьмы» — проститутки низшего ранга, «уличной», а потом, как писал Ихара Сайкаку:

Одинокая старуха возвращается в столицу и, сделавшись монахиней, рассказывает юношам греховную повесть своей жизни56.

Жизнь за решеткой оказывалась непроста и противоречива, наполнена мечтами и надеждами, разочарованиями и горе­стями. В конце концов те, о ком совсем недавно в народе пели завистливые стихи и песни, воспевая красоту и утон­ченность манер, становились «непригляднейшими сущест­вами» и слагали песни сами о себе:

Хороши порой осенней пурпурные склоны, где сквозь дымку на закате проступают клены.

Радуга мостом прозрачным тянется за горы, и спешит к мосту добраться молодая дзёро.

Поздние побеги риса полегли под градом.

Сотрясают ураганы мыс Касивадзаки...

Долго ль тешиться сравненьем цветов запоздалых?

Долго лис Восточным краем сравнивать столицу?

Я в скитаньях бесконечных до смерти устала.

Ах, куда бы мне прибиться, где остановиться?

Та, что украшеньем Тика столько лет считалась, ныне странствует по свету перекати-полем, позабыта, одинока — как судьба жестока!

Вот бреду неверным шагом к придорожной чайной.

«Эй, ворота отворите, странницу впустите!

На минутку подойдите, в оконце взгляните!..» Прибежал на зов хозяин, халат поправляет.

Видит, что явилась дзёро — сразу уговоры...

С ним ли на ночлег остаться, с жизнью ли расстаться? Может, лучше заколоться, чем ему отдаться?

Ах, не знаю, то ль заплакать, толи рассмеяться...57

На рубеже эпох

 В середине XX века Япония, прежде строго-настрого закрытая для иностранцев, наконец-то распахнула свои двери для европейско-американской цивилизации. Вряд ли японская сексуальная культура испытывала до этого столь же серьезные потрясения. Знакомство японцев с европей­ским сексом стало для них тяжелым ударом, обернулось пси­хологическим кризисом, продолжающимся по сей день. Для европейцев же одной из тщательно замалчиваемых, но оттого не менее значительных черт образа Японии стала «женская Япония» с ее гейшами, «временными женами» и, конечно, с Ёсиварой. Как ни парадоксально, но разлагающейся, уми­рающей, чтобы возродиться в новом качестве, Ёсиварой.

Свой конец японская столица секса встретила не в оди­ночестве. В одном только Токио (такое название получил Эдо после 1868 года) помимо Ёсивары, как говорится, во все лопатки трудились еще несколько «веселых кварталов»: Синагава, Синдзюку и другие. В прибрежном районе Фука- гава по-прежнему процветали лодочные домики «фунаядо», проститутки из которых в подражание мужчинам-артистам кабуки и для привлечения самураев-бисексуалов носили широкоплечие накидки хаори. Однако с развитием нового, капиталистического стиля жизни кварталам увеселений пришлось потесниться, уступая место более насущным потребностям с энтузиазмом взявшейся за новую жизнь Японии. В страну, прежде всего в Токио, начали приез­жать иностранцы. Сперва немного, со страхом и любопыт­ством, а со временем — широким потоком специалистов различных областей науки, техники, образования, воен­ного дела. Те из них, кто уже слышал что-то о Японии, не могли не знать о загадочной Ёсиваре. Слухи эти облекались в таинственную и романтическую форму — под стать сочи­нениям придворных дам X века, но в дополнение к таким письменным «свидетельствам», как «Мадам Хризантема» или «Мадам Слива» популярных авторов типа Пьера Лоти, суще­ствовали устные рассказы моряков, столкнувшихся с непо­нятным отношением к любви со стороны портовых девушек Йокогамы и Нагасаки, и совсем уж загадочные и будора­жащие воображения повествования первых «хэнна гайд- зинов» — «странных иностранцев», вроде Лафкадио Хёрна, осевших в Японии и много знавших о Ёсиваре. К концу XX века в Европе уже рассказали бывшим соотечествен­никам об особом взгляде японцев на мир, о дзэн-буддизме, бусидо и различных «джитсу»[5] — искусствах, в которых японцы оказались непревзойденными и загадочными масте­рами. Странное отношение к сексу, в котором иностранцы сразу отметили особый японский подход — строгую регла­ментацию отношений, наличие непостижимой для них вну­тренней иерархии куртизанок и соответственно гостей, спе­цифический даже для японцев язык кварталов, устоявшиеся приемы любовных игр, включая и описание пресловутых 48 поз, виртуозное владение своим мастерством японских про­фессионалок — подсознательно относило японский интим к разряду многочисленных и непонятных японских искусств. Сто лет спустя это умело обыграл в своем романе «Алмазная колесница» Борис Акунин, написавший о «женском искус­стве» — «дзё-дзюцу», — которое вполне имело право на суще­ствование, но которого на самом деле не существовало.

Популярность Ёсивары среди иностранцев оказалась чрез­вычайно высока. Более того, в какой-то момент казалось, что японские кварталы любви едва ли не полностью переклю­чатся на обслуживание клиентов из числа гостей страны, чего, конечно, не случилось, но к чему японцы уже были готовы. В начале XX века стали публиковаться путеводители по Ёсиваре для иностранцев. Вот выдержка из одного из них, за авторством Т. Фудзимото: «Зайдя в ворота, вы попадаете на широкую улицу, по обеим сторонам которой правильными рядами выстроились двухэтажные строения. Улица называ­ется Нака-но тё (“Срединная”), а домики с обеих сторон — Хикитэ-тяя (путеводными домами для посетителей). Нежные звуки сямисэн и барабанов доносятся из некоторых поме­щений на втором этаже.

Вы идете по одной стороне улицы и видите много домов, чей фасад представляет собой большую комнату, со сто­роны улицы загороженную деревянной решеткой; ее можно назвать “витриной”. В комнате девушки, одетые в красное и пурпурное, сидят в ряд, демонстрируя свои раскрашенные лица зрителям, заглядывающим за деревянную решетку, и бесстыдно покуривая свои длинные бамбуковые трубки.

Двое молодых людей, похожих на студентов, подходят к заведению с “витриной”. К ним из комнаты выходит девушка, называет одного из них по имени, и те приближа­ются к решетке. Две девушки, явно находящиеся с молодыми людьми в романтических отношениях, подходят к решетке и приглашают их зайти в дом. Юноши выкуривают трубки, поднесенные им возлюбленными, и, наконец, принимают предложение. Они подходят ко входу и исчезают; одновре­менно из комнаты выходят две другие девушки, чтобы встре­тить их спутников.

Вы следуете далее и попадаете на другую улицу, Кё-мати. Это здесь — самая процветающая и шумная улица; красивые девушки собраны в домах второго ранга. Вы видите, как в переполненных ресторанах мальчики носят коробки с блю­дами, а служанки спешат с бутылками саке. Так, заглядывая в лавки и обсуждая девушек, вы доходите кругом до другого конца Нака-но тё.

Весенние и летние ночи — периоды наибольшей актив­ности в Ёсивара за весь год. Весной несколько сотен вишен сажаются на улице Нака-но тё, и все ветви освеща­ются тысячами маленьких электрических лампочек. У под­ножий деревьев зажигаются бумажные фонарики, каждый из которых установлен на ножке около метра в длину, что образует правильную линию, похожую на штакетник, окру­жающую вишневые деревья. Когда ночной ветер сдувает лепестки, чудесен вид, когда они, подобно белоснежным сне­жинкам, падают на фонари.

К началу вечера мужчины и женщины, возвращающиеся с пикника в Уэно или Мукодзима (два места, знаменитых вишневыми деревьями), заглядывают сюда, чтобы полю­боваться ночными лепестками вишни в Ёсивара. Жены и молодые девушки в особенности любят посещать Ёсивара в это время, так как для них это наилучшая возможность подробно рассмотреть “веселые дома” и женщин легкого поведения, поскольку они могут ходить по улицам пуб­личных домов вместе со своими мужьями»58.

Сравните теперь этот фрагмент с описанием Ёсивары посе­тившего ее в 1926 году, через три года после страшного земле­трясения Канто, уничтожившего весь Токио, Бориса Пиль­няка: «...я был в Йосиваре, в районе токийских публичных домов. Йосивара — точный перевод — счастливое поле.

И никогда ничто меня так не ошарашивало, как Йоси­вара, — совершенной для меня непонятностью. В этом районе все было залито светом, в тесноте улиц шли дети, школьники, что-то покупали и мирно разговаривали, про­ходили матери, под вишневыми деревьями в шалашиках тор­говали продавцы, шли с работы и на работу мужчины. Было совершенно обыкновенно, только больше чем следует свету, только чуть-чуть теснее. И у домов, около хибати, выстав­ленного наружу, грея руки и не спеша, сидели мужчины, посвистывая и пошипывая, те мужчины, у которых можно посмотреть фотографии ойран, проституток. Мы входили во многие дома; без водки, в тишине, предложив нам разуться (с европейцами, которые часто попадают в Йосивару пья­ными, случается часто, что, чтобы не переобуваться каждый раз, они так и шлендрят из одного дома в другой в одних чулках!), — мы разувались, нам в ноги кланялась пожилая женщина, в тишине дома мы проходили в комнату, нам при­носили чай, мы садились на пол, — и тогда проходили дзйоро, ойран, абсолютно вежливые, как все японки, совершенно трезвые, тихие, ласковые, улыбающиеся, здоровые.

И вот то, что на улице совершенно обыкновенно ходят дети и торгуют торговцы, что эти женщины не пьяны, нор­мальны, вежливо-приветливы и здоровы, — это и было окон­чательно ошарашивающим, вселяющим в мои мозги нечто такое, что мне, европейцу, указывало большую нормаль­ность в смирнских тартушах и берлинских нахтлокалах, чем в Йосиваре.

Только после землетрясения 23 года упразднены празд­нества Йосивара, когда в Йосивару стекались тысячи людей, женщины из Йосивара, украшенные вишневыми цветами, шли процессией, и всенародно здесь избиралась краси­вейшая ойран. Но первая лицензия, данная на постройку домов после этого землетрясения, дана была — Йосиваре: тогда шумелось в газетах, и установлено было, что Йоси­вара — общественно необходима для здоровья нации и для сохранения устоев семьи в первую очередь. Лицензии, выда­ваемые государством на право проституции, есть статья госу­дарственного дохода, никак не аморальная».

Борис Пильняк — единственный из наших соотечест­венников, кто осмелился описать Ёсивару и через нее всю японскую эротическую традицию с тем прекраснодушным восхищением, с которым обычно наши авторы рассказы­вают о секрете японского «экономического чуда», чайной церемонии или «высотах самурайского духа». Но он и один из последних советских людей, видевший живую Ёсивару. Несмотря на то что внешне она пока еще оставалась такой, какой ее наблюдали сами японцы на протяжении последних двух сотен лет, внутри уже начались необратимые трансфор­мации, со временем ставшие заметными и снаружи. Из-за изменения клиентуры японцам поневоле пришлось под­страиваться под европейский стиль — точь-в-точь как это делают сейчас рестораны японской кухни, — с той только разницей, что если в последних предлагают клиентам фаль­шивый японский стиль, когда в комнате с покрытием из татами, на котором принято сидеть на коленях или скре­стив ноги, под столом вырезают специальную нишу для ног и европейцы с их нескладными длинными конечностями не испытывают неудобства от посадки по-японски, то в пуб­личных домах прогресс пошел еще дальше. На татами начали ставить западные кровати — непривычно высокие и мягкие для японок, привыкших заниматься сексом на жестком полу, с которого к тому же некуда было падать. Меблировка таких комнат производилась по рекомендациям европейских посе­тителей, а иногда и по западным каталогам и путеводителям, из которых японцы с удивлением узнали о том, что в евро­пейских гостиницах под кроватью помещается еще и ночная ваза. Такие вазы появились и в Ёсиваре, хотя японки ими и не пользовались, так как туалетная культура — не менее древняя и интересная, чем сексуальная, предусматривала совершенно иной стиль удовлетворения естественных надоб­ностей организма. Кстати, аналогичное непонимание назна­чения некоторых предметов произошло и на кухне. В Ёси­варе по-прежнему не разрешалось использование клиентами холодного оружия, к которым были причислены столовые ножи, а за компанию с ними и вилки, но европейскую посуду уже завезли. Поэтому клиенты могли поглощать пищу палоч­ками с европейского фарфора. Отчасти эта мода сохранилась и сейчас, и она уже не выглядит для японцев противоестест­венной. Например, русский борщ, по мнению японских гур­манов, вполне нормально есть палочками, а затем выпивать оставшийся бульон через край.

Подобные восточные тонкости не могли не восхищать заезжих путешественников, в восторге делившихся ими с благодарными слушателями в Европе и Америке и увеличи­вавших тем самым легендарную популярность Ёсивары. Дей­ствовал и обратный процесс: иностранцы рассказали Ёсиваре о западном стиле публичных домов и о модах проституток других частей света. Как естественная реакция на это среди дзёро и гейш возникла тенденция подражания европейским женщинам в одежде, прическах, макияже, стиле поведения. Все это смотрелось довольно нелепо и смешно — и для евро­пейцев, и для японцев, но мода часто пренебрегает такими условностями, видя в смешном передовое! Если на улицах японки щеголяли в европейских платьях с декольте и шляпках с перьями, то почему в Ёсиваре девушки не могли надеть чулки с подвязками и накраситься в стиле марсельских кокоток?

Со временем одежда и европейский интерьер — надо заме­тить, в соответствии с модными японскими тенденциями того времени — потребовали подчинения общему стилю всего и вся. Дома и целые улицы в Ёсиваре и других «веселых квар­талах» начали перестраивать на европейский манер. Трудно сказать — к счастью или к сожалению, сейчас об этом можно только вспоминать и гадать — могла ли Ёсивара выглядеть как средний европейский квартал проституток с восточным колоритом? Страшный пожар после Великого землетрясения Канто 1923 года уничтожил Токио вместе с его «кварталами ив и цветов», которые так и не отстроились в прежнем виде уже никогда, несмотря на упоминавшиеся Пильняком усилия властей. Начавшаяся милитаризация страны, войны, разруха и голод тоже не способствовали процветанию «островов удо­вольствий», равно как и взятый после Второй мировой войны курс на либерально-демократические ценности по американ­скому образцу. В 1957 году проституция в Японии была офи­циально запрещена. Ёсивара умерла. Но... не совсем.

И сегодня недалеко от знаменитого храма Сэнсодзи в Аса- кусе — места паломничества иностранных туристов — живет своей жизнью куда менее заметный и выглядящий вполне пристойно район, возникший на месте легендарной Ёси­вары. Жилые дома, магазинчики, школы и даже вездесущие тренировочные площадки для бейсбола. На первый взгляд ничто не напоминает здесь о былом величии сексуальной Мекки Дальнего Востока. И только вечером, когда зажига­ются фонари, замечаешь, что у некоторых зданий, выстро­енных в нехарактерном для современной Японии вычурно восточном стиле, стоят крепкие японские парни в черных костюмах и галстуках, как бы невзначай прикрывая широ­кими плечами невесть откуда появившиеся вывески на япон­ском языке с рекламой девушек — «хранительниц традиций» великой Ёсивары. Практически на всех таких рекламках стоит штамп: «Только для японцев». Ёсивары осталось мало, и на всех ее уже не хватает. Впрочем, богатые русские нефтя­ники с помощью ушлых соотечественников-эмигрантов все же преодолевают запреты, чтобы потом сказать только одно: «Дорого. Но... круто!»

Тем, кому финансовые возможности не позволят на прак­тике узнать, что такое Ёсивара, приходится довольствоваться разглядыванием многочисленных визуальных свидетельств былого величия этого района — «сюнга».

Вернуться к оглавлению


[1] Заметим, что, судя по всему, не менее изощренные в искусстве любви китаянки и индианки так и не сыскали себе в западном мире славы настоящих «развратниц». Японцам с их синтетическим отно­шением к сексу и с их любовью к самопиару в этом смысле повезло больше.

[2] И сегодня в этой стране нередко можно встретить общественные туалеты смешанного типа, где мужчины и женщины отправляют свои надобности вместе.

[3] Так называемый «Кодекс Бусидо», то есть, книги «Хагакурэ», «Будо сёсин-сю» и «Хагакурэ нюмон», стал настолько популярен, что в 2006 году в России вышла аудиокнига «Кодекс Бусидо», читает ко­торую известный рок-музыкант А. Ф. Скляр. И хотя он производит впечатление вполне мужественное, как тут не вспомнить о стандарт­ных упреках, выдвигаемых в адрес некоторых рокеров...

[4] Фукуока.

[5] От яп. дзюцу— искусство, мастерство. Например, сё-дзюцу— ис­кусство каллиграфии.

Читайте также: