ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Генитальная простота
Генитальная простота
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 19-02-2014 16:49 |
  • Просмотров: 2363

Вернуться к оглавлению

Глава 3

Сохраненное сокровенное

За первые несколько сотен лет существования японского государства в вопросах пола, семьи и брака, любовных отношений мужчины и женщины сложилась довольно цельная, но многоплановая картина. Главными штрихами, которые ее характеризовали, стали относительно высокая свобода сексуальных отношений в обществе независимо от его социальных групп, восприятие секса как благодатного, богоугодного дела, хотя и с разными степенями его роман­тизации (одухотворенности) в различных слоях населения, и усиление нравственного контроля за сексуальной жизнью со стороны крепнущего буддизма, становящегося духовной опорой пришедшего к власти самурайского сословия.

В VIII—XIII веках в Японии была создана масса произ­ведений, донесших до нас аромат той эпохи и сохранивших не только заковыристые любовные сюжеты из жизни высшей знати Киото, но и яркие картинки, сценки, эпи­зоды из жизни других, менее оторванных от простого народа сословий — монахов, стражников, чиновников. Эту палитру создали настоящие мастера слова. Благодаря им сегодня мы с вами можем хотя бы частично восстановить облик япон­ского общества, где народ сеял рис, просо, ячмень, ведомый по жизни культами плодородия и поклонения всему, что может быть связано с природой, урожаем, сексом, родами, смертью — с круговоротом жизни. В это же самое время примерно десятитысячная армия аристократов доводила до неземного, эфемерного совершенства идеи высокой любви, зиждившейся на сексуальных отношениях, которые легко было завязать (было бы поэтическое образование) и легко расторгнуть (было бы желание).

Однако уже тогда существовало серьезное отличие «античной», если так можно выразиться, Японии от античной Европы, в которой тоже царили культы плодородия, любви, обнаженной натуры и соития как олицетворения бесконеч­ности жизни. Древняя Япония — не Греция и не Рим. Здесь не строились статуи, не воспевалось ни мужское, ни женское тело, а телесная любовь, оставаясь делом благородным, все же напоминала упражнения по увеличению рождаемости или снятию стресса и не ставилась во главу угла. Романтические отношения оставались романтическими отношениями — но только для избранных, а секс — сексом — для всех. Японцы, в отличие от европейских современников, больше занима­лись сексом, чем говорили о нем, не видя в нем средство гар­монизации личности и мира, как античные греки и латиняне. Почему? Возможно, это как раз и объяснялось влиянием на общество сложного сочетания буддизма с синто, когда есте­ственная, природная, физиологическая тяга к любви, поддер­жанная языческими культами, оказывалась ограничена буд­дийской нравственностью. Она не запрещала, да и не могла запретить любовь совсем, но выдавливала ее в физиологиче­скую сферу, когда половой акт становился частью животной жизни наравне с добыванием пищи и отправлением естест­венных надобностей.

Столь замысловатое развитие любовно-сексуальной сферы скоро претерпело очередное эволюционное изменение, напрямую связанное с изменением социального устрой­ства японского общества. Как и в Греции, в Риме и любом другом государстве, где единственной заботой аристократии постепенно становилась невыносимая роскошь бытия (пусть и в разном вещественном выражении) и духовная концен­трация единственно на нежных чувствах, в древней Японии назрел социальный кризис. В отличие от гламурной Европы он разрешился не внешним воздействием, не завоеванием страны, а причиной внутреннего характера — появлением военного сословия — самураев, подчинивших себе Японию и правивших ею около семисот лет.

Представить себе, что и как именно изменилось в эро­тической культуре страны с приходом к власти военных, несложно. Как и везде в мире, это означало доминирование мужчины, воина, в данном случае самурая, над выведенной на вторые роли женщиной. Романтические отношения хэй- анской эпохи были если не быстро и окончательно забыты, то сохранились лишь в еще более абстрагированном от реальной жизни узком кругу аристократии, которая за несколько лет междоусобных войн, предательств отдельных людей и целых кланов, интриг и заговоров поменялась в своем составе, зна­чительно подрастеряв на этом пути культуру древнего Киото.

Изящную литературу очень скоро сменил суровый саму­райский эпос, авторами которого стали мужчины, и редкие исключения лишь подтверждали это правило. Женщина существовала только в двух ипостасях: как жена, хозяйка дома, или как проститутка, предмет физиологического вле­чения. Культы возвышенной любви и плодородия сменились торжеством любви телесной, простой, незамысловатой — победной любви мужчины с ощущением четкого доминиро­вания одной стороны над другой.

Разумеется, это произошло не сразу — фрагменты транс­формации мы уже рассматривали в предыдущей главе, и пре­вращение это было не таким уж однозначным — влияние синто и культуры аристократии падало медленно, но с при­ходом к власти в самом начале XVII века правительства воен­ного лидера страны сёгуна Токугава Иэясу в вопрос о любви была внесена окончательная ясность. Женщина стала ору­дием в руках мужчины, и теперь даже рождение дочери рас­сматривалось как несчастье.

Строго говоря, в первое столетие правления династии Токугава, державшей в своих руках Японию с 1603 по 1868 год,

самураям было явно не до деклараций о положении женщин. Оно, это положение, создавалось само собой — без пиар-под­держки тогдашних мастеров слова, принявшихся за дело лет на сто позже, когда на земле Ямато воцарился прочный мир, а огромная самурайская армия оказалась в положении чинов­ничьего аппарата с возложением на нее военно-бюрократиче­ских функций. В Эдо, нынешнем Токио, в то время уже были сконцентрированы сотни тысяч жителей, он стал одним из крупнейших городов земли, каким остается и сейчас, и не мог остаться в стороне от процесса цивилизации в любовной сфере — в нем появились первые публичные дома, а затем и «публичный город» Ёсивара.

Уже после создания Ёсивары и широкого распростра­нения в мирной Японии книг и повсеместного образования, позволяющего эти книги читать, возникли первые упоми­нания о своеобразном кодексе поведения японской жен­щины. Начали издаваться и печатались безостановочно вплоть до XX века в огромном количестве наставления для «благородных женщин из самурайских семейств». Обычно они, точно так же как и наставления самураям, часто име­нуемые у нас «кодексом Бусидо», после декларирования одной-двух «всеобъемлющих» истин типа «Нет мужчины, кроме хозяина» сразу переходили к обсуждению бытовых аспектов поведения женщины. Жизнь японки была строго расписана и регламентировалась далеко не только теми сфе­рами, где ее могли видеть мужчины. Одно из таких настав­лений настоятельно рекомендовало достойным дамам даже во сне выглядеть прилично — спать на спине с вытянутыми вдоль тела руками и выпрямленными ногами — то есть по стойке (или по лёжке?) «смирно». Для облегчения привы­кания к такой позиции «новобранкам» рекомендовалось свя­зывать ноги куском полотна: «Японская женщина не теряет своего достоинства даже во сне: скромная, благовоспи­танная, она спит в красивой позе, лежа на спине со сложен­ными вместе ногами и вытянутыми вдоль тела руками». За пределами Японии такое средневеково-самурайское пред­ставление о достоинствах женщины и сегодня имеет успех в определенных кругах населения. Не иначе как влиянием «Домостроя» и его сходством с японскими средневековыми кодексами поведения женщин только и возможно объяс­нить взгляды отдельных русских, которые, как и японские феодальные ортодоксы, считают, что показателем достоин­ства и благовоспитанности женщины является ее положение во сне. Хорошо было бы, если бы они, как советский писа­тель Борис Пильняк, понимали, что это — сугубо мужской взгляд на женщину: «Ярчайше выражен в Японии мир муж­ской половой культуры. Мораль и быт японского народа ука­зывают, что женщина никогда не принадлежит себе: родив­шись, она есть собственность отца, потом мужа, потом старшего сына. И та женщина, судьба которой судила ей быть матерью, — есть только мать, ибо священнейшее у япон­ского народа — дети. Она не должна крикнуть при родах, — на свадьбе родители ей дарят нож и икру, — икру, чтобы она плодилась, как рыба, — нож, чтобы она знала подчинение мужу, путь от которого — ножом — в смерть. А в те дни, когда она беременна, она ведет мужа в Иосивару»15.

Однако даже подобные экзотические способы внеш­него воздействия на женщину не идут ни в какое сравнение с методами морального воздействия на нее. Женщина в саму­райском обществе должна была быть вписана в него с четко определенной ролью, функцией и мотивацией отношений с ней. Поскольку основная роль женщины в любом обще­стве — это любовь и деторождение, а самурайская идеология зиждилась на японской трактовке конфуцианских понятий верности господину, то и женщину самураи втиснули в про­крустово ложе токугавской идеологии. Ей не отводилось место даже в разделе «Проявление чувств» одной из главной книг той эпохи «Будо Сёсинсю» — речь там шла исключи­тельно о проявлении чувств верности вассала к своему гос­подину, а не о любви представителей разных полов. В другом, известном всему миру строкой «Я постиг, что Путь самурая — это смерть», трактате «Хагакурэ» давалось более подробное объяснение этому. Женщина вспоминается в «Хагакурэ» как пример — сначала ради того, чтобы посетовать на падающую мужественность самураев, а потом и вовсе в довольно запу­танных рассуждениях о... гомосексуализме.

Между прочим, было бы в корне неправильно называть всех самураев гомосексуалистами, как делают это иной раз современные любители Японии. Воин в прошлом, ставший монахом, автор «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо в своем труде лишь подчеркивает бисексуальную природу самурай­ской любви, которая, по Ямамото, делится на романтиче­скую и физиологическую («истинная любовь») — к старшему наставнику и исключительно физиологическую (ради про­должения рода) — к собственной жене, спящей «смирно». Получается, что настоящая любовь лишь та, которая сочетает в себе целый ряд качеств, и важнейшее из них, по мнению самурайского идеолога, верность. Когда верность объеди­няется с половым влечением, возникает любовь. К кому? К старшему самураю — больше просто не к кому. Сейчас, когда эпоха этих воинов безвозвратно канула в лету, кого поставят японцы на их место? Никого! Было бы смешно и глупо призывать клерков японских компаний к романти­ческим чувствам в адрес их начальников отделов и прези­дента фирмы, хотя и такие случаи мне известны. А вот аспект любви, связанный с выполнением долга в семье, и сегодня остался неизменным, и это принципиально важно для пони­мания сегодняшних отношений японцев в семье. Отголоски времен, когда половая любовь между супругами была лишь выполнением супружеского долга в полном смысле этого слова, все еще очень сильны в современной Японии.

Во втором свитке «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо открыто рассуждает о другом важнейшем аспекте истинной, с его точки зрения, любви — о любви тайной, безотносительно того, кому она адресована — мужчине или женщине: «Я верю, что высшая любовь — это тайная любовь. Будучи однажды облеченной в слова, любовь теряет свое достоинство. Всю жизнь тосковать по возлюбленному и умереть от неразде­ленной любви, ни разу не произнеся его имени, — вот в чем подлинный смысл любви». Из этих слов бывшего самурая сочится причудливая смесь романтических представлений о любви хэйанских времен с молчаливой воинской эсте­тикой дзэн-буддизма. Любить и страдать, страдать и мол­чать, любить, молча и страдая, умереть, не открыв никому, прежде всего предмету своей любви, чувства, — вот высшая степень самурайской любви, ее идеал и полная бессмыслица и выхолащивание отношений с точки зрения европейца, ибо такая концепция для людей христианской морали не просто бессмысленна, но порочна и греховна по своей сути. Даже оставив в стороне голубой отблеск такой любви, приходится констатировать, что, если истинная любовь может быть только тайной, отношения между любовниками изначально обречены на неудачу, на провал — опять же по понятиям евро­пейцев. Следовательно, оба — и мужчина, и женщина — обре­чены (снова употребим этот термин, ибо иначе не скажешь) на холодные отношения в семье, создать которую велит долг, а не чувство, на ограниченное, формальное общение в ней или отсутствие этого общения совсем, на детей, которые будут воспитываться в строгости и в любви исходя из чувства долга, на необходимые в такой ситуации измены — хотя бы для того, чтобы элементарно «выпустить пар». Но отношение к изменам мужчин и женщин при этом складывается диа­метрально противоположное, что характерно и для христи­анского мира. Исходя из маскулинной самурайской логики, несложно понять, какое именно. Вот показательная история, рассказанная Ямамото:

«Один человек проходил через город Яэ, когда у него неожиданно заболел живот. Он остановился у дома в пере­улке и попросил разрешения воспользоваться уборной. В доме оказалась только молодая женщина, но она повела его во двор и показала, где находится туалет. Когда он снял хакама[1] и собирался оправиться, неожиданно вернулся муж молодой женщины и обвинил их в прелюбодеянии. В конце концов их дело рассматривалось в суде.

Господин Наосигэ услышал об этом и сказал:

1     Даже если этот человек не думал о прелюбодеянии, он совершил не меньшее преступление, когда не раздумывая снял хакама в присутствии женщины. Женщина же совер­шила преступление, поскольку позволила незнакомцу раз­деваться, когда в доме не было мужа. Говорят, что они оба были приговорены к смерти»16.

Основы такого воспитания женщин закладывались с самого начала их жизни: «Главное в воспитании девочек — с детских лет прививать им целомудрие. Девочка не должна

подходить в мужчине ближе чем на два метра, смотреть ему в глаза и брать вещи из его рук. Она не должна ходить на прогулки и посещать храмы. Если она получит строгое вос­питание и будет много страдать в родительском доме, ей не на что будет жаловаться, когда она выйдет замуж». Вот так: страдать надо с детства, тогда не на что будет жаловаться — ни больше ни меньше.

Сокрытое в свежей листве

По иронии судьбы существует странное для нас на фоне описанных только что представлений о любви объяс­нение названия труда Ямамото — «Хагакурэ». По-японски оно означит «сокрытое в листве», и есть предположение, что фраза эта взята из стихотворения монаха Сайге:

В нескольких дрожащих лепестках,

Сокрытых среди листьев,

Как сильно я чувствую Присутствие той,

По ком втайне тоскую!

Если это так, то типичный образец романтической лирики подарил название образчику самурайского трактата о морали, радикально отличающейся от морали аристократов древней Японии, хотя что-то общее между ними, конечно же, есть.

«Хагакурэ» написано примерно в 1710 году, во времена расцвета токугавской Японии — мощного и стройного госу­дарства, идеалы которого во многом легли в основу Японии современной. В том числе и идеалы, связанные со сферой человеческих чувств и переживаний. Спустя 250 лет у Яма- момото Цунэтомо, известного также под своим монашеским именем Дзете, появился гениальный последователь, раз­вивший и отшлифовавший его теорию до предела, поддер­жавший ее своей репутацией талантливого писателя, про­живший и умерший в соответствии со своим представлением о «Хагакурэ». Речь идет о знаменитом писателе Мисима Юкио, ставшем культовым автором в постсоветской России с легкой руки замечательного переводчика Григория Чхартишвили. Помимо собственных романов, пьес и эссе, Мисима написал еще обширные комментарии к своей любимой книге — «Хага­курэ», названные им «Хагакурэ Нюмон» — «Введение в Хага­курэ», ценные для нас тем, что противоречивые отношения любви, секса и страсти оцениваются там с точки зрения японца почти наших дней (Мисима погиб в 1970 году).

Писатель называл характеристику самурайской любви, данную Ямамото, «последовательной теорией романтиче­ской любви» и снова и снова возвращался к тезису о «тайной любви», которая теряет свои достоинства, как только стано­вится высказанной. Сознательно или нет, Мисима гипербо­лизировал даосские представления о сексуальной энергии, утверждая, что «любовный трепет угасает в момент передачи» сексуальной энергии, которую, по его мнению, можно только накапливать в себе, но нельзя транслировать вовне. Логично, что высшим идеалом в таком случае является любовь, которую человек уносит с собой в могилу, и это полностью согласуется с теориями Ямамото. Пылкий консерватор, Мисима открыто выражал недовольство «распущенностью» молодежи, что сегодня звучит довольно забавно, учитывая, что молодежь сере­дины XX века уже вовсе не представляется нам такой сексу­ально раскрепощенной, какой ее видел японский писатель. Но что самое удивительное, Мисима сетовал на то, что у этой «рас­пущенной» молодежи в сердцах «не осталось больше места для того, что мы называем романтической любовью». Непонятно, кого имел в виду Мисима под местоимением «мы», но он явно считал, что современная прямолинейность в достижении своих романтических целей ведет к угасанию любви и неспособности любить. Оставим это мнение на совести у классика японской литературы, но еще раз задумаемся: а ведет ли к развитию спо­собности любить путь, указанный Ямамото и поддержанный Мисимой: страдать, молчать, умереть?

Кажется, что и сам Мисима понимал, что тут что-то не так, и писал, жалуясь, как почитавшийся им старый монах, на современную молодежь, что в былые времена люди умели находить «золотую середину» между «романтиче­ской любовью и сексуальным желанием»: «Молодые люди поступали в университет, и их друзья-старшекурсники вели их в публичный дом, где они учились удовлетворять вожде­ление. Но в то же время эти молодые люди не осмеливались прикоснуться к женщине, которую подлинно любили. Таким образом, любовь в довоенной Японии не исключала прости­туции, но в то же время сохраняла старые “пуританские” традиции. Как только мы признаём существование роман­тической любви, мы понимаем, что у мужчин должна быть возможность удовлетворять плотские желания. Без этого подлинная любовь невозможна. В этом трагическая сторона мужской физиологии».

Комментарий Мисимы к «Хагакурэ» становится гени­альным в своей простоте объяснением современного сексу­ального поведения японских мужчин, и объяснением вполне достоверным, несмотря на то что в завершение его Мисима, всю жизнь влекомый идеей смерти, резюмировал, привязы­ваясь к своей любимой теме: «Романтическая любовь чер­пает свою силу из смерти. Человек должен умереть за свою любовь, и поэтому смерть очищает любовь и делает ее тре­петной. “Хагакурэ” говорит, что это идеальная любовь». Интересно, что Мисима, взгляды которого можно с полным правом назвать националистическими, чтобы подтвердить свою теорию о смерти как высшей стадии любви, цити­рует знаменитого американского японоведа Дональда Кина: «Когда влюбленные принимают решение стать на митиюки, на путь смерти, их слова начинают звучать яснее, и сами эти люди, кажется, становятся выше ростом».

Мисима рассуждает о романтической любви и, как многие японцы, увлеченные ортодоксальными самурайскими тракта­тами, но живущие в реальном современном обществе, сам себя загоняет в тупик, говоря о том, что любовники нынче утра­тили силу бороться с обстоятельствами. Но ведь если любов­никам надо бороться за свою любовь, значит, они хотят ее как-то реализовать, высказать? Или они борются за то, чтобы молчать и ни в чем не сознаваться? Любовники путаются вслед за автором: «...юноша не находит радости в том, чтобы завоевать свою возлюбленную, и не грустит, если это ему не удалось. Это и не удивительно, ведь ему не доступен широкий спектр человеческих эмоций и способность идеализировать объект своей страсти. В результате объект тоже теряет досто­инство. Любовь относительна, и, если достоинства одной лич­ности умаляются, в равной мере умаляются и достоинства другой. По всему Токио в наши дни процветают любовные романы пигмеев». На мои просьбы нескольким современным японцам прокомментировать этот фрагмент те предложили поменьше размышлять и принимать все как есть...

Еще одна ценность комментариев Мисимы к «Хагакурэ» применительно к теме нашей книги состоит в том, что он рассуждает о так называемой философии любви, довольно точно оформляя ее терминами и понятиями: «У японцев есть традиция романтической любви и специальное обозначение для этой любви (рэнъай). В старой Японии любовь (ай) была почти неизвестна. В те времена люди знали только страсть, в которой преобладали сексуальные устремления (кои)».

На Западе же со времен Древней Греции принято прово­дить различие между эросом (сексуальной любовью) и агапе (божественной любовью). Эрос вначале рассматривался как плотское желание, но постепенно приобрел более широкое значение и вошел в сферу платоновских идей — то есть сущ­ностей, постигаемых только разумом. Агапе — это духовная любовь, полностью отделенная от плотского желания. Именно агапе впоследствии стало основным источником христианской любви.

В соответствии с европейскими традициями эрос и агапе всегда считались противоположными. Поклонение перед женщиной у средневекового рыцарства имело в своей основе культ Девы Марии (эрос), но верно также и то, что высший идеал рыцарской любви — агапе и полная свобода от эроса.

Считается, что современный европейский идеал пат­риотизма также имеет в своей основе агапе. Между тем мы без преувеличения можем сказать, что в Японии нет такого понятия, как любовь к родине, равно как и нет такого понятия, как любовь к женщине. В основе духовного мира японцев эрос и агапе слиты воедино. Когда любовь к женщине или моло­дому человеку чиста и целомудренна, она ничем не отлича­ется от преданности самурая его господину. Это представление о любви без различия между эросом и агапе в конце эпохи Токугава было названо «любовью к императорской семье» (рэнкэцу-но дзё) и положено в основу поклонения императору.

После войны императорская система правления отошла в прошлое, но это не означает, что вместе с ней из духов­ного мира японцев ушло представление о подлинной любви. Оно основывается на твердой убежденности, что все исхо­дящее из глубины сердца образует идеал, к которому следует стремиться и за который, если потребуется, следует умереть. На этом основывается философия любви «Хагакурэ». Дзете приводит в качестве примера любовь мужчины к другому мужчине — любовь, которая раньше считалась более возвы­шенной и духовной, нежели любовь мужчины к женщине. Далее Дзете утверждает, что эта самая подлинная и чистая разновидность любви у самурая перерастает в преданность господину и поклонение ему.

Прав или нет был Мисима, утверждая, что в Японии нет такого понятия, как «любовь к женщине», но согласитесь: такой взгляд на проблему — страшный шок для европейца, для которого любовь — есть!

Веселые парни из веселых кварталов

«Прежд е всего, возраст — от пятнадцати до восемнадцати. Лицо, как велит современный вкус, довольно округлое, нежно-розового цвета, подобного лепестку вишни. Черты лица без малейшего недостатка. Глаза с узким разрезом не годятся. Брови непременно густые. Переносице не следует быть слишком узкой, а линия носа должна повышаться плавно. Ротик маленький, зубы ровные, белые. Уши продолговатые, мочки тонкие, чтобы сквозили до самого корня и не прилегали плотно к голове. Очертания лба не должны быть искусственными, пусть волосы растут на нем так, как от природы положено. Шея стройная, и чтобы пряди из прически сзади не выбивались. Пальцы нежные длинные, ногти тонкие... Большие пальцы на ногах должны отгибаться в сторону, кожа на пятках прозрачная. Талия длиннее обыкновенного, бедра крепкие, не мясистые, задок пухлый. Манеры грациозные, речь приятная. Должна уметь носить платье с изяществом, вид иметь благородный, нрав тихий. Сверх того, ей надлежит иметь познания во всех изящных искусствах, которые приличествуют даме. И чтоб на ее теле не было ни единого родимого пятнышка!..»[2]

Запомните это классическое определение канонов кра­соты японской женщины, данное в XVII веке главным глаша­таем японского эротизма, писателем, новеллистом, знатоком женских достоинств и нравов «веселых кварталов», автором «Повести о Гэнгобэе, много любившем», «Повести о пяти женщинах, предавшихся любви» и «Истории любовных похо­ждений одинокой женщины» Ихара Сайкаку. Крупнейший автор позднего японского Средневековья, Ихара писал на многие темы — его справедливо называют создателем нефор­мальных учебников житейской мудрости для своих современ­ников. Ихара Сайкаку немало занимался морализаторством, рассказывал простым и доступным языком о конфуцианских и буддийских канонах, но все же сказать, что только этим он сохранился в памяти народа, — сильно покривить душой. Это знали и современники писателя: спустя восемь лет после смерти Сайкаку вышел роман Мияконо Нисики, в котором знаменитый новеллист попадал в буддийский ад: за «великий грех, что писал чудовищные небылицы про людей, с кото­рыми не был знаком, так, будто это сущая правда». Ихара Сайкаку мастерски владел тем, что спустя триста лет рус­ский писатель Борис Акунин назвал «главным фокусом» про­фессии литератора: «Как можно правдоподобнее врать о том, что могло бы случиться, но чего на самом деле не было». Что ж, попробуем разобраться, за что именно писателя поме­стили в ад его современники.

Ихара Сайкаку стал первым и самым известным «певцом изменчивого мира» — автором многочисленных рассказов об этом самом мире (укиё), визуальным выражением которого стали появившиеся и мгновенно получившие широкое рас­пространение гравюры укиё-э. Те самые гравюры, которые совершили переворот в середине XIX века в головах евро­пейских художников и одной из главных тем которых стало отражение простой и незатейливой жизни простых горожан: ремесленников и купцов, небогатых самураев и ронинов[3], жаждавших не только, а может быть, и не столько дости­жения высот самосовершенствования, сколько незатей­ливых наслаждений и удовольствий. Само собой, что одно из главных таких удовольствий поджидало горожан в распро­странившихся по всей стране кварталах веселого времяпре­провождения с красивыми девушками — как их еще назы­вали, «кварталах ив и цветов».

Ихара стал идеологом плотской любви средневековой Японии, его взгляды, порой весьма парадоксальные, с одной стороны, отражали окончательно оформившееся в самурайском обществе отношение к женщине и сексу, а с другой — сами стали чем-то вроде незыблемых истин, ссылаясь на которые сегодня можно понять многое из того, что служит основой гендерных отношений современной Японии. Увы, изучая их, европейский читатель снова и снова вынужден разочаровываться: самураи — не рыцари в нашем привычном понимании этого слова, ибо одна из главных составляющих рыцарства со времен короля Артура и сэра Ланселота — любовь к женщине и преклонение перед ней. Как в таком случае должны были быть удивлены первые европейцы, попавшие в Японию и относившие самураев по общественной значимости к рыцарям, узнав сформули­рованные Ихара Сайкаку нормы обращения с женщиной! Когда читаешь его книги, помимо дополнительных, про­стодушно-цинично прописанных элементов красоты вроде Девяти достоинств женщины (красивые руки, ноги, глаза, рот, голова, хороший нрав, цвет лица, голос, фигура), напо­минающих оценку лошади цыганом, — и даже хороший нрав точно так же учитывается, поражает то и дело про­глядывающее презрение к женщине и страх перед ней. Вот в «Повести о Сэйдзиро из Химэдзи» проскальзывает «ого- ворочка по Фрейду»: «...пряди черных волос свились в толстыи жгут, которым можно укротить и ревнивую женщину» , а в «Повести о зеленщике, сгубившем ростки любви» Ихара эмоционально восклицает, отбрасывая сужающий эпитет «ревнивая»: «Поистине, нет на свете существа страшнее женщины! <...> Женщина не годится ни в оборотни, ни во вдовы — не выдержит до конца! И если мужчина даже троих или пятерых жен поубивал, а после этого опять взял себе новую — это не должно считаться преступлением!»

В творчестве Ихара Сайкаку, знаменитого певца «веселых кварталов», для европейского читателя совсем не много веселья. Его высказывания о женщине и любви сильно напо­минают тезисы популярного в Японии средневекового китай­ского поэта Су Дун-по, говорившего, что «...плотская страсть между мужчиной и женщиной сводится к тому, чтобы обни­мать безобразные тела друг друга». Согласитесь, как далеко это от возвышенной романтики женской прозы эпохи Хэйан, от свободных «ночных» отношений и романтического обмена изысканными стихами и как близко к нашей современности, выраженной словами Иосифа Бродского «Дева тешит до известного предела: дальше локтя не пойдешь или колена...»!

Новое — самурайское — время диктовало Японии новые законы, и Ихара как будто с маниакальным упорством снова и снова заклинал современников: «И на прекрасную жен­щину, и на прекрасный вид долго смотреть надоедает...» Шутил? Вполне возможно. Но в его «шутках» есть большая доля правды и результаты внимательного наблюдения за бытовой стороной жизни — презираемой ранее, но важной теперь: «Так и жена бывает хороша, пока она, еще смущаясь присутствием своего мужа, следит за своей наружностью... А уж когда родится ребенок, она и вовсе не думает о том, чтобы нравиться своему мужу. Да, скажешь невольно: жен­щина — пренеприятнейшее существо! Но без нее не прожи­вешь на свете...»

Сохранилось ли такое восприятие женщины сейчас? Скорее нет, чем да. Психологическая готовность японцев перестраиваться в своих понятиях и воспринимать очень разные оттенки любви, интимной жизни и вообще отношения к слабому полу позволяют им сравнительно легко адаптиро­ваться к самым разным взглядам на проблему. Современные образованные японцы клянутся в любви к русской литера­туре, а ведь в «Гранатовом браслете» русский классик писал о совершенно ином отношении к женщине: «Почти каждая женщина способна в любви на самый высокий героизм... Для нее, если она любит, любовь заключает весь смысл жизни — всю вселенную». Но разумеется, двести лет назад в Японии не было иных вариантов, кроме «Нет существа более сла­бого душевно, чем женщина!». И наверняка русскую литера­туру XIX века средневековые японцы сочли бы извращенче- ской. Что еще раз напоминает нам о том, что многое в мире относительно...

Лишь одно привлекает героев Ихара в женщине — плот­ская любовь. Вернее, их самих она, возможно, и отталкивает, но отрицать необходимость ее автор не в силах: «Трудно для женщины забыть о женской любви...» Естественно — ведь любовь и секс в Японии — это то, чему учили боги при помощи трясогузок: «С самой древности, с века богов, птицы, познавшие тайны любви, учат науке страсти. Потому и нет конца проказам мужчин и женщин». Раз нет конца «про­казам», нет конца и жизни. Ихара это прекрасно понимает, и, критикуя за распущенность буддийских монахов (их кри­тиковали все и всегда), за легкомыслие неверных мужей, вынуждаемых на неверность неряшливыми и ревнивыми женами, он снова и снова описывает нравы «веселых квар­талов», морализирует на тему неизбежности секса и необхо­димости при этом смотреть на женщину как на недостойное даже этого секса существо, как будто доказывая от против­ного бессмысленность и никчемность любви.

Для его современников, живших в военно-полицейском государстве периода становления династии Токугава, фак­тически в тоталитарной стране, проза Ихара Сайкаку тоже была шокирующей — со всеми вытекающими отсюда послед­ствиями. Неоконфуцианские нормы морали, мощная нацио­нальная идея, всеобъемлющий полицейский аппарат не способствовали слишком уж неприкрытому вербальному выражению плотских мечтаний и «материализации чув­ственных идей». Поэтому никакой вопиющей откровенности, никакой порнографии в книгах Ихара мы не найдем. Их там и не могло быть, достаточно того, что он вообще писал о «веселых кварталах» — о той сфере человеческой жизнедея­тельности, которая в любой другой стране с аналогичными исходными условиями могла бы существовать только в под­полье. В любой — кроме Японии.

По масштабам всемирной истории описываемый период продолжался мгновенье — около ста лет. Неизбежный откат к более мягким условиям существования, к более либе­ральным ценностям пришел очень скоро и был связан с укреплением экономической базы Японии (на осакской бирже в то время уже вовсю шли фьючерсные торги, а значит, существовали и богатые бездельники-буржуа!). Самураи все больше становились бюрократами, и книги вроде исследо­ванного нами «Хагакурэ», взывая к примеру стойких воинов прошлого, подчеркивали опасность разрушения суровых морально-нравственных норм, характерных для основан­ного на дзэн-буддийском взгляде на мир менталитета воен­ного сословия. Разрушение это было неизбежным и эволю­ционным. На смену минималистской военной культуре, от которой современная Япония приобрела чайную церемонию, исходные школы боевых искусств да элементы формиро­вания национального мировоззрения, пришла новая город­ская культура, мостик от которой вторым концом упирался уже в «новое время» — в XIX век.

Помимо новеллиста Ихара Сайкаку в Японии новых времен появились и другие «столпы» культуры: драматург Тикамацу Мондзаэмон, романист Бакин, гении очаровавшей позже весь мир поэзии хайку Басё, Буссон и Исса, худож­ники Хокусай, Хиросигэ, Утамаро. В японский быт начали входить предметы роскоши, недоступные в военные времена: дорогие ткани и наряды из шелка и парчи, косметика, цветы, керамика. И если самурай, в философском смысле сориен­тированный на идеи об иллюзорности мгновенья, реинкар­нации, бренности всего живого, должен был думать в первую очередь о смерти, то горожане, безусловно знакомые с теми же самыми заповедями, могли себе позволить воспринимать их с точностью до наоборот. Раз жизнь бренна и иллюзорна, значит, есть все резоны посвятить ее сиюминутным удо­вольствиям, едва ли не главное из которых — секс. Умрешь завтра? Люби сегодня! Этот по-дзэнски простой и логичный тезис средневековых японцев действует и сейчас в головах наших современников — с той же эффективностью.

Благодаря такому посылу проза Ихара Сайкаку, как и драмы Тикамацу Мондзаэмона, быстро стали популяр­ными и породили множество подражаний, во время создания которых японцы все чаще открыто высказывали свое вполне одобрительное мнение о пороках и излишествах, в корне рас­ходящееся с официальной версией об их недопустимости. Все больше людей кисти — поэтов и художников — прини­мались за описание нравов «веселых кварталов» и их жителей, чаще — жительниц, делая себе на этом имя и деньги — произ­ведения на эту тему пользовались огромной популярностью в народе. Появились книги о быте куртизанок из эдоской Ёсивары и киотской Симабары, сборники песен жриц любви, начали создаваться гравюры укиё-э, где они были одними из главных действующих лиц наряду с героями прошлого, бор­цами сумо и такими порождениями городского быта, как актеры театра кабуки. Искусство всегда шло рука об руку с эротикой, черпая вдохновение в чувственных наслаждениях. Легкая кисть Ихара Сайкаку дала жизнь новому герою вре­мени Эдо — проститутке, а следом и гейше. О последних раз­говор еще впереди, а пока куртизанка из Ёсивары постепенно выходила из рамок образа «продажной женщины», заметно отличаясь при этом и от женщины-жены, и даже от роман­тической возлюбленной. Как ни парадоксально, но курти­занку, в отличие от них, почти не за что было упрекнуть — она, как и самурай, находилась на службе. Ее обязанности по сравнению с обязанностями жены оказались довольно узки и ограничены предоставлением мужчине сексуального наслаждения. Если при этом возникало высокое чувство, то отношения проститутки и клиента почти автоматически переводились в область романтики — в лучших традициях хорошо знакомой нам прозы Хэйан. Литература тех лет пол­нится драмами, повествующими о несчастной любви клиента к гетере, о двойных самоубийствах на этой почве. Более того, подобные самоубийства, до сих пор случающиеся в Японии, в XVIII веке стали так популярны, что военное правительство сёгуна издало специальный декрет об их запрещении.

Так что пока Ихара Сайкаку критиковал всех женщин, те разделились на жен и куртизанок, и их судьбы стали в корне различны, а значит, кардинально разнилось и отношение к ним мужчин. Основные требования к жене при этом оста­лись прежними, и секс — вне функции деторождения, как и раньше, — акцентированно не входил в сферу ее компе­тенции. Зато возникла отличная возможность удовлетво­рять свои инстинкты законным образом — в гостях у про­ститутки — юдзё или дзёро. Семейная жизнь и секс оказались разделены даже географически. Опасаясь разложения нрав­ственности и желая контролировать сексуальный бизнес (раз уж с ним бессмысленно было бороться), правительство офи­циально оформило «веселые кварталы» и по возможности вынесло их за пределы центров городов, окружая заодно рвами с водой, ставя охрану и вывешивая график работы. Собственно, именно так и образовались два самых известных квартала куртизанок: Ёсивара в Эдо и Симабара в Киото.

Живший в XVIII веке талантливый и находившийся в весьма натянутых отношениях с властями сёгуната писатель и ученый Хирага Гэннай в книжечке с показательным, совсем не саму­райским названием «Похождения весельчака Сидокэна» оставил нам краткий путеводитель по подобным кварталам, разбросанным по всей стране. Герой Хирага — типичный горожанин «весельчак Сидокэн» рассказывает о человеке по имени Асаносин, совершившем чудесное путешествие с помощью волшебного веера и увидевшем то, что остальным не увидеть и за всю жизнь. Описание его странствий изобилует двусмысленностями, которые можно понять, только глубоко зная исторический контекст и японский язык. Желая огра­дить нашего читателя от лишней и не столь важной для него информации, скажем только, что нижеследующий отрывок посвящен описаниям различных кварталов увеселений по всей Японии, и кто бы там ни упоминался — «горные кошки» или оборотни, — все это лишь разные названия местных гетер, обилию способов привлечения клиентов и разнообразию при­вычек которых мы можем только удивляться сегодня. Здесь и «приходилки», и «девы с веслами», и те самые «горные кошки», промышлявшие в непосредственной близости от буд­дийских и синтоистских храмов, и те, кто «дают лежа или стоя в зависимости от оплаты». Впрочем, судите сами:

«После столь сумбурных и двусмысленных речей Асаносин осмотрелся вокруг и растерялся: соблазнительно зазывающие фонари, стук деревянных тэта, светильники за решетками ярче, чем днем, высвечивают вышитые узоры на платьях девушек; одни, вытянув пальчики к пепельницам, пускают клубы дыма в сторону своего ненаглядного, другие сочиняют любовные послания, причем беспорядочные пряди волос рассыпаются по белоснежным их воротникам, а невнятные речи, когда они перешептываются с соседками, очаровы­вают сердца. Привлекающие к себе сердца мужчин мелодии сямисэна, пусть порой и казались излишне шумными, под­нимали настроение настолько, что переставали казаться при­частными к миру людей. “Уж не небесные ли это девы, чьим облакам ветры заслонили путь?” — подумал он. Куда бы он ни обращал свой взор, ему не попадалось на глаза ничего безобразного, но когда ему хотелось на чем-то взгляд остано­вить, то ничему не мог отдать предпочтение. Устав бесцельно на все таращиться, он решил метнуть копье наугад. Чтобы внести в регистрационную книгу все союзы, что за одну ночь заключают эти девушки, даже богам из Идзумо пришлось бы как следует потрудиться!

Но все эти предварительные развлечения, забавы в спальных покоях, лукавые обманы, тайные планы, хитрые уловки известны с глубокой древности — о них не стоит даже говорить. Встретиться с девушкой во второй раз называ­ется “восстановить первоначальную основу”: это выражение пришло из жаргона гончаров. “Сменить седло” означает “торговать своим телом в другом месте”, и, по-видимому, это выражение восходит к глубокой древности, поскольку очень уж напоминает высказывания Бо Ли, китайского оценщика лошадей. От второй встречи к третьей, от пятой — к седьмой, и с каждым разом становится все интереснее и интереснее. <...> Того же, кто проник в тайны веселых кварталов, назы­вают “щеголем” или “знатоком”.

“Да, — подумал Асаносин, — до чего же прав был Тика­мацу: продажные девки и бамбуковые трубки особенно хороши, пока они зеленые!” Он перестал бывать в Ёсивара и, желая позабавиться с мальчиками, направился в квартал Сакаи. Это уже был совершенно иной мир, но обладающий своим особым изяществом. На фонарях, которые несут маль­чики-служки, видны гербы знаменитых актеров, от дуно­вения любовного ветра колышутся широкие рукава хаори. Очаровательная фиолетовая шапочка-эбоси просвечива­ется сквозь плетеные корзины на головах: этот цвет свиде­тельствует о своеобразном праве выступать на сцене. Вкусы у людей столь же разные, как и их лица. Есть совсем юные, но есть и взрослые: и каждый может подыскать себе парт­нера по нраву. Некоторым уже за сорок, и на щеках их виден синеватый отблеск от сбритой щетины. Но они-то особенно и ценятся знатоками любовных дел: в них есть настоящая закваска, хотя зрелые бамбуковые стволы уступают по вкусу нежным молодым побегам!

...Можно еще отправиться к несравненному храму Хати- мана в Итигая, или сорвать рано распустившийся цветок сливы вблизи святилища Амамицугами, либо насладиться постелью в квартале Кодзимати. От моста Добаси, где не встретишь “привкуса земли”, — в Хитоцумэ. Там водятся одноглазые “горные кошки”, как часто называют оборотней.

...Но стоит свернуть в изящный район Синагава, и сразу покажется, что имеешь дело со стражниками на пере­крестках Острова Женщин. А обманчивые вывески на побе­режье в Арисо... А своенравные кокетки из Фукагава после нескольких встреч становятся податливыми, как ячменные тянучки-амэ. Редька в квартале Дайконбатакэ — на Редь- ковом Поле — мягкая и не пристает к зубам, но тот, кто живет там долго, уже не ощущает возбуждающего действия пилюль дзио.

...В квартале Отоба разносятся пронзительные звуки сями- сэна... Проведи в беседах всю ночь в квартале Бессонницы — Нэдзу, а когда заалеет восток, отправляйся из Акаги в чащу поблуждать во мраке, потом — в Такаинари, где громко раз­даются шаги прихожан. Затем от лис Айкё-Инари — к обо­ротням в квартале Итибэй. От холодного неба над водами Ледяной Реки, дрожа, пройди до квартала Добо, потом загляни в Маруяма, где девушки спят не раздеваясь, прой­дись к длинному-предлинному Новому Большому Мосту, тридцать три пролета которого напоминают о долгой страсти. А потом остановись в гостинице Наосукэ, полюбуйся отплы­вающими и приплывающими лодками в Ирибунэ— Квартале Приплывающих Лодок, послушай в Исиба мелодии “цукуда”;

пообщайся с “неваляшками”, которые, упав, снова подни­маются, со знаменитыми “лысыми красотками”, что дают и стоя и лежа, в зависимости от оплаты. И хотя в “лодочных пампушках” не найдешь фасолевого мармелада, а у “ночных соколих” нет крыльев, но, подобно тому как “коршун стре­мится в небо, а рыба любит танцевать на глубине”, всякий отыщет то, что ему по вкусу.

Полностью обозрев все эти достопримечательные места Эдо, решил Асаносин поискать удовольствий в других про­винциях. <...> Чтобы развеять дорожную грусть, прибегал к “траве забвения”: служанки-“приходилки” в тавернах, чьи закопченные лица покрыты белой мазью, на семь частей состоящей из порошка кудзу и лапши, наведенные румя­нами круги на щеках... А называют этих женщин из при­дорожных таверн “приходилками” по следующей причине: когда путник останавливается в таком доме и уже не в силах сдерживать тоску, он говорит: “Приходи сегодня вечером, составишь мне компанию!” — и они тайком приходят к нему в постель. Вот поэтому-то таких девушек и называют “при­ходилками”!

...Помимо Канагава, Оисо, Гою, Акасака, Окадзаки, Нитё- мати, Фуруити, Ямада он побывал в Урага, Симода, Тоба, Анори, Нагасима, Танабэ, ненадолго присел в Инами, задер­жался в Када, где у порогов дома стоят весла, и, наконец, прибыл в Симабара, самую знаменитую из многочисленных бухт любви в столице цветов, у входа в которую цветы сакуры смешиваются с листьями ивы. Затем вкусил в Гионе любовные ароматы в квартале Миягава, позволил опутать себя в Наватэ — квартале Опутывающих Рук, побывал в квартале Каменных Оград — Исигаки, где дают твердые, как камень, обещания встречи в очередной праздник, затем посетил новые кварталы Домашних Владений в Утино, где не чув­ствуешь себя как дома, направился к Семи Домам в Китано, куда входят с шумом, а потом в чаще устраивают тайные сви­дания в “светлячковых домиках”, где влюбляются без слез, а девичьи задницы обжигают, как огонь. Когда же начинало смеркаться, он отправлялся в Имадэгава или к чистейшим водам на холме Киёмидзу, гулял по Второй, Седьмой улицам, перед храмом Ясака, заходил поразвлечься в храм Кодайдзи, принимал ванны под ивами, склоняющимися под порывами ветра, побывал в Мибу, Тэнрюдзи, в храме Горе, а после того как изучил все до самой западной Каменной Стены, отпра­вился в тростниковые заросли Нанива. Весна была там в полном разгаре, блистали и “сосны” и “сливы”, распро­страняя по улице Симмати соблазнительные ароматы. “Белые дамы” и “танцовщицы” с севера и с юга при помощи модных песенок наперебой предлагали свои прелести. Сцены рев­ности в Сонэдзаки и Симаноути, утомительные подъемы по склонам любви в Коиносакамати, чайные домики Ирохадзяя, где тайная любовь всегда становится явной и узнают даже гостей, скрывающихся под шляпами с широкими полями, — все перепробовал! А вот уже и Соляной Квартал, затем Нип- пори и Адзикава, перед очарованием которого невозможно устоять.

...Квартал Нодо огромный, но нужно сильно сжаться, чтобы пройти по Ивовому Переулку. А чем же можно заняться в домике под названием “Делать-то-что”? Дом с восьмью пролетами оказывается излишне просторным для семи прогулок! Не подойдет и новая гостиница в Намба. Рэйфу, “Монашеская Обитель”, Санадаяма — все это излюбленные места для тех, кто приходит, скрывая свое лицо. Неподалеку от этого отверстия — чайный домик “Пупок”, где можно получить удовольствие в домике свиданий за шестьдесят четыре монеты, а при храмах Дзёюдзи, Фукудзэндзи обитают ночные потаскушки.

...А далее — роскошные куртизанки из Миядзима в районе Аки, распустившие зонтики над головами, как павлины хвосты, и торжественно ступающие по мосту Камоносэки. Обжигающий огонь любви девушек, развлекающих гостей в бухте Цукуси, что в Хаката, Конский Приют в Наруко, квартал Маруяма, который утратил свою неотесанность оттого, что туда захаживают иностранцы, Тимпункан, где балабонят по-чужеземному, холодные края Микуни, Нии­гата, Идзумосаки, Цуруга, Имамати и Канадзава, где одеяния девушек белее снега, а также высокое побережье Сака-та-Коё в провинции Дэва, квартал Ясуката в Аомори или Цугару, Мотомэя и Хаттюномэ в провинции Муцу и Эсасима в про­винции Мацумаэ. И все эти места он посетил»18.

Сегодня мы не можем посетить все те места, где побывал неунывающий и неутомимый Асаносин. Самому Гераклу этот подвиг мог бы оказаться не под силу. Хотя... кто знает? Ведь в каждом из этих кварталов, сколь коротко, столь же и емко описанных Хирага Гэннай, не мужчина старался ублажить женщину, а, наоборот, женщина делала все, чтобы мужчине было хорошо, — в этом заключалась генитальная простота японских гендерных отношений, когда мужчина брал, а жен­щина (или другой мужчина) безропотно отдавала. Так что Геракл не затратил бы сколько-нибудь значительных усилий для достижения своей цели, разве что на переезды по Японии понадобилось бы много времени. Перед нами такая проблема не стоит — столетия внесли свои коррективы, и большинство злачных мест, воспетых средневековым автором, сегодня представляют собой вполне пристойные деловые и спальные (в хорошем смысле слова) кварталы современных японских городов. Дольше всего держалась Ёсивара — самый старый, самый большой и самый прославленный из всех «веселых кварталов» Японии. Строго говоря, Ёсивара существует и сейчас — это район, примыкающий к любимому туристами кварталу Асакуса, где находятся храм Сэнсодзи и знаменитые ворота Грома — Каминаримон — редкий гость Японии не сфотографировался на их фоне. Но о современной Ёсиваре разговор еще впереди, а пока нас ждет экскурсия в историю — во времена, когда, как поется в японской народной песне, жена, отпуская мужа в Эдо, точно знала, как и с кем он про­ведет свободное время...

Муженек собрался в Эдо —

Меня покидает.

Пусть в погожий день шагает,

Устали не знает.

Только пусть без потаскушек Ночлег выбирает!19

Вернуться к оглавлению


[1] Широкие штаны, внешне напоминающие юбку.

[2] Ронин — самурай, оставшийся без хозяина, ≪перекати-поле≫.

Читайте также: