ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился



Самое читаемое:



» » » О воспоминаниях борьбы козаков с мусульманством в народной южнорусской поэзии
О воспоминаниях борьбы козаков с мусульманством в народной южнорусской поэзии
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 25-02-2017 19:45 |
  • Просмотров: 691

Наше славянское племя, в ходе культурного развития, представляется отставшим от других племен Европы. Не очень еще давно один из знаменитых германских мысли­телей произнес над ним суровый приговор, осуждая его быть только телом для германского духа. Этот высокомер­ный приговор не только возмущает в нас чувство созна­ния национального и племенного достоинства, но вместе и противоречит голосу исторической правды. Такое суж­дение уместно было бы только о племени, не заявившем в себе никакого задатка самостоятельной духовной жизни, никаких признаков стремления к самобытному обществен­ному и умственному прогрессу. Сказать это о славянах было бы крайнею несправедливостью. Можно укорять нас, что, в сравнении с другими, мы мало сделали для куль­туры человечества, но было бы совершенною ложью ут­верждать, что у славян не было никакого стремления к выработке духовной и общественной жизни. Географиче­ское положение, которое занимали в течение многих ве­ков славянские народы, не дозволяло им идти рука об руку с романскими и германскими племенами. Славян­ские народы, занимая восточные пределы образованного мира, должны были поневоле бороться с чуждыми, не­культурными стихиями и защищать своею грудью без­опасность и спокойное развитие других европейских пле­мен. Вот причина, почему славянские народы не шли в ряду других народов, хотя и не позднее других познако­мились с культурным путем. Укажем, например, на судь­бу Моравского государства, которое, только что принявши христианство, вступило на дорогу образованности, как вдруг сломлено было нахлынувшими с северо-востока мадьярами, занявшими древнее отечество славян и стре­мившимися поработить их. Укажем на нашу Россию, ко­торая после крещения усваивала из самой образованной в те времена страны задатки умственной жизни и обще­ственной культуры, как вдруг, через 200 лет, нахлынули монголы — и русскому народу выпал страдальческий жребий отстаивать тяжелыми усилиями свое бытие, а по­том век за веком собирать свое растрепанное отечество. Укажем на Сербию, которой самостоятельность так бли­стательно сверкнула в царствование Стефана Душана, а потом вдруг сделалась добычею хищных османлисов. При­помним, наконец, Чехию, которой в XIV веке выпала завидная доля быть двигательницею свободы мышления, но только для того, чтобы потом пасть под власть гер­манцев и под гнет иезуитов.

Все славянские народы оставили в своем прошедшем тя­желые воспоминания несбывшихся надежд и горьких уда­ров судьбы. И вот, после многих потрясений, кровавых и печальных переворотов, исчезли одно за другим самостоя­тельные славянские политические общества. Осталось толь­ко одно Русское государство; все прочие славянские народы лишены самостоятельности: немногих судьба связала с Рус­ским государством, другие остаются в духовном или мате­риальном рабстве иноплеменников. Между тем стремление к самобытной жизни и самобытному развитию ни у кого из них не угасло. В славянских сердцах остались: упование иной доли, стремления к достижению иного политического строя, иных явлений умственной и общественной жизни. Великая идея славянской взаимности была не чужда луч­шим славянским умам еще в XVI и XVII столетиях; ярко проявилась она в близкие к нам времена. Мы ждем чего-то для своего племени, желаем и надеемся какого-то обновле­ния, веруем, что нашему племени предстоит великая бу­дущность; но в каких формах возникнет это вожделенное обновление — мы сами еще не знаем и· не в силах ясно сознать наших идеалов. Мы ждем нашего племенного спа­сения и не знаем, откуда высматривать его; несомненно только, что оно, как царствие Божие, носит свой зародыш не вне нас, а внутри нас. В настоящее время нас разбудили события Боснии и Герцеговины. Если бы дело шло только о борьбе христианского народа с мугамеданством в неболь­шом уголку, сочувствие к христианскому населению было бы вполне естественно и законно во всякой свободной не­зависимой христианской земле, тем более у нас, связанных с борющимися сербами церковным единством и узами пле­менного родства. Но вопрос делается для нас шире при тех надеждах, которые мы уже привыкли носить в груди: идет дело не об улучшении участи христианских славян, осуж­денных судьбою зависеть от мусульманской державы; идет дело даже не о местной независимости наших соплеменни­ков. Есть точки соприкосновения, где для нас существуют не местные этнографические и исторические признаки, а судьба славянских народов в связи со всем славянством. Есть положения, в которых, не существует для нас ни сер­бов, ни чехов, ни словинцев, а есть только славяне, и та­кое-то отношение составляет для нас особенную важность в настоящем вопросе. Славянство — это цепь, в которой все звенья связуются так, что касающееся одного звена трогает все прочие. Мы жаждем обновления во всем племени на­шем и всякое важное историческое событие, являющееся в одном каком-нибудь славянском народе, возбуждает в нас смутную надежду, что оно послужит если не рычагом же­лаемого племенного обновления, то по крайней мере одною из ступеней на общем нашем пути к достижению наших еще не уясненных идеалов. Если настоящее движение сер­бов на Балканском полуострове не угаснет бесплодно, то невольно возникает вопрос: не повлияет ли оно спаситель­ным образом на будущую историю всего нашего племени, не станет ли оно первым камнем для закладки здания, в котором заключатся наши политические и общественные идеалы. Какие идеалы? — спросят нас. Мы еще не ясно видим их и вместо того, чтобы прибегать к мечтаниям и утопиям, которые могут быть несбыточны, будучи плодом желании и взглядов людей известного времени, воспитания и понятий, лучше всего предоставить создание таких идеа­лов самой жизни, которая выразится в будущей нашей ис­тории. В настоящее время мы всего лучше будем служить для будущего, которое предстоит нашему племени, изуче­нием и уразумением нашей прошлой и текущей судьбы, нашего быта, нашей взаимной связи и наших народных особенностей. В этих видах предположено в этом собрании, которое назначено с целью помощи страждущим семьям борющихся сербов, коснуться в различных литературных формах народностей славянского племени. Мне на долю выпала, в этом отношении, народность малорусская.

Малорусский народ принадлежит к русской ветви сла­вянского племени. Всех говорящих малорусским наречием, на пространстве от берегов Дона до Карпатских гор, считают до пятнадцати миллионов. Трудно решить, с которого времени существует малорусское наречие с своей особой физиономией. Броме некоторых признаков в Га­лицкой летописи и в Луцком Евангелии XIV века, вообще недостаточно ясных, мы видим отдельную физиономию малорусского наречия только с XV века, а еще яснее эти признаки показываются в речи XVI и XVII-гo. По здра­вому смыслу мы, конечно, не можем предполагать, чтобы малорусское наречие не существовало в прежние века: не явилось же оно внезапно, как лошадь от удара Нептунова трезубца. Но мы оставим в стороне тот· запад­норусский книжный язык, который долгое время был в употреблении в литературных памятниках малорусского края и которым собственно народ никогда не говорил. Только собственно народные, или простонародные памят­ники творчества массы могут служить несомненными при­знаками народной речи. Малороссия очень богата этими памятниками; особенно песнями так богата, что едва ли какой другой славянский народ может похвалиться боль­шим против нее богатством; но так как эти народные памятники дошли до нас в изустном виде, а не на письме, то являются новые недоразумения и вопросы: точно ли эти памятники принадлежат старым временам. Тут нам могут помогать только признаки содержания памятников и черты, указывающие на прошедшие собы­тия или на прошедший быт. Большая часть малорусских песен принадлежит к XVII веку, но есть значительное число гораздо старейших — века XVI-гo, а иные, осо­бенно обрядные, переходят в седую древность, по крайней мере по их содержанию. Песни, сказки и предания — бесценные памятники народной литературы, живое выра­жение былого народного творчества. За исключением пе­сен, как мы сказали, большею частью обрядных, указывающих на следы древности, народная малорусская поэзия минувших времен сосредоточивается на том пери­оде народной жизни, который следует назвать казацким. Период этот охватывает XVI и XVII века и мало-помалу исчезает в XVIII-м. Одною из характеристических черт казацкой жизни, отразившихся в народной поэзии; была борьба козаков с мусульманским миром, именно с тур­ками и находившимися под ленною властью Турции крымскими татарами. В этом отношении малорусский народ и его поэзия представляют большое подобие с сербским народом и созданными им песнопениями. У обоих народов была подобная историческая задача, оди­наковые стремления и сходные впечатления, влиявшие на их чувство и воображение. Разницу составляет только различное поле действия, условливаемое географическими особенностями краев, где обитали и действовали эти два славянские народа. Сербы воевали среди холмов и гор, — малорусы были жители степей и полей, зато отправлялись на Черное море и оно-то было главнейшим свидетелем козацких подвигов. Сербы почти нигде не являлись на море, и оно мало вошло в их поэзию; сербы защищали свое отечество и их борьба с неверными была оборони­тельною; малорусы, напротив, защищая свое отечество от хищнических нападений, сами пускались в страну своих врагов, и потому войны их с мусульманами имели с их стороны более наступательный характер. Подвиги серб­ских юнаков представляли более определенных последст­вий, были плодотворнее козацких набегов, потому что через них сербский народ завоевывал шаг за шагом сво­боду своей родины. И нынешнее восстание Герцеговины сразу показывает характер стремления народа к расши­рению свободной области своего отечества. У малорусов этого не видно. Мусульмане не владели Малороссиею, если только не переноситься в далекие времена влады­чества Батыевых потомков, когда еще не начинался' ка­зацкий период народной южнорусской истории. Мусульмане нападали на Малороссию; крымские татары делали частые набеги и уводили толпы пленников, но не овладевали в ней городами, не' строили крепостей, не ставили наместников, не заводили гарнизонов и поселе­ний. Зато- и малорусы заносили свою народность в му­сульманские страны только поневоле, в образе пленников; земля· турецкая и татарская была для них всегда враж­дебная, проклятая, хотя и доставляла богатства через набеги и разорения, причиняемые козаками. В малорус­ской народной поэзии нельзя найти ничего похожего, например, на прекрасные сербские песни о Косавской битве и о падении Сербского царства, как равно и на песни, в которых описывается о воскресении сербского духа и восстание против турок. Зато едва ли в сербской народной поэзии возможна была бы такая дума, как малорусская, изображающая побег трех азовских братьев через безлюдные степи и грустную смерть в степи казака, поражениого бесхлебьем и безводьем: для сербского юнака невозможно было следовать несколько дней по несбитаемой степи. Так же точно трудно вообразить себе между сербскими песнями такое событие как, например, буря на Черном море, застигшая казаков. В сербской народной поэзии можно найти много песен, где представляются близкие отношения сербов с турками, не только враж­дебные, но и дружественные. Это естественно в той стране, где долгое время христианские народы жили под одною властью с мусульманскими; но такая черта дела­ется почти невозможною в песнях малорусских; хотя малорусы и входили иногда в союз с неверными, но все-таки как с людьми особой нации, а не с соотчичами по государственной связи. Наконец, песенный язык сер­бской поэзии сильно изобилует турецкими словами и выражениями, чего нет и быть не могло в поэзии мало­русской. Эти отличия не уничтожают глубокого внутрен­него сродства между героическою сербскою поэзиею и казацкими думами и песнями, воспевающими борьбу ма­лорусов с турками и татарами. Все-таки видно, что судьба этих народов заключала в себе слишком много подобного и сербский юнак все-таки сродни малорусскому казаку. Да и действительно между этими народами, несмотря на пространство, разделявшее их, существовало не только сродство, но даже взаимная симпатия. Есть сведения, что в Запорожской Сечи, в числе пришлых удальцов с разных сторон — сербы занимали видное место; сербы были в рядах Хмельницкого; мы встречаем между казацкими чиновниками сербских выходцев; сербин — название очень знакомое для малорусов; оно попадается, и притом нередко в песнях, почти так же, как имя черного бол­гарина в сербской поэзии. Наконец в жизни и домашнем быте двух этих славянских народов существует такое большое сходство, что если вы поедете по Сербии, по­падающийся сербский поселянин и в своей одежде и в своих приемах резко напомнит вам малоруса, а когда войдете в его жилище, то вся обстановка его напомнит вам малорусскую хату. Недаром в то время, когда раз­разилась печальная вражда между казаками и поляками, польский историк Твардовский, соболезнуя о плачевной вражде братских народов, замечал, что лучше было бы им, соединясь вместе, идти на турков и освободить своих родичей сербов и болгар.

Из песен и дум, относящихся к борьбе козаков с турка­ми и татарами, самою старейшею можно считать песню о Байде, под именем которого помнился в народе князь Ди­митрий Вишневецкий, один из ранних козацких героев, первый виновник козацкой славы. Польский историк Старовольский рассказывает, что взятый в плен турками Виш­невецкий был предан в Царьграде мучительной казни: повешен на крюк за ребро и, вися в таком положении, славил Бога и проклинал Мухамеда. Песня изображает его в народно-эпическом образе: он с козаками в Царьграде на рынке пьет горилку, — увидел его султан, пленился его красотою и статностью и предлагает ему дочь свою в суп­ружество; Байда отвергает эту честь, называет дочь султа­на поганою и веру его — проклятою; султан приказывает прицепить его ребром за крюк; Байда, вися на крюке, про­сит дать ему лук и стрел, обещая застрелить голубку на ужин султану; ему дают стрелы и лук; Байда убивает сул­тана и дочь его. Замечательно, что эта песня до того при­вилась в народе, что поется даже в таких местах, где вообще исчезли все исторические песни, например, у малороссиян-переселенцев в Саратовской губернии. Быть мо­жет, также к старым песням еще XVI века следует отнести песни о татарских набегах, а равно и песни о страдании христианских невольников на турецких галерах. Впрочем, те и другие невозможно приноровить не только к извест­ным событиям, но даже приблизительно ни к какому пери­оду времени, потому что черты, изображаемые в них, являлись в народной жизни беспрестанно в продолжение двух веков. В песнях первого рода изображается толпа ма­лорусских женщин и девиц, которых гонят татары в плен. Вот одна девица ведется на аркане босая, подгоняемая би­чом татарина. "Моя бедная русая коса! — восклицает она: — не матушка тебя расчесывает, татарин бичом рас­трепывает; мои бедные ножки! не матушка вас моет, ка­мень пробивает вас до крови" и т.д. В одной песне описывается, как татарин, взявши прежде малороссиянку и женившись на ней, сделавши снова набег на русскую зем­лю, берет в плен ее мать и определяет в служанки к своей жене; дочь, не узнавши матери, наносит ей оскорбление; тогда мать открывается дочери, и обе собираются бежать в отечество. Эта песня, по своему мотиву, очень старая; по­добная есть у великорусов и, очевидно, принадлежит еще древнейшим временам. Степные битвы с татарами, проис­ходившие беспрерывно на широком безлюдном пространст­ве, отделявшем Украину от крымских пределов, оставили в народной поэзии несколько прекрасных памятников с жи­выми чертами прошедшего воинственного быта. Такова ду­ма о козаке Голоте. Татарин отправляется на ловлю людей, добывать живой товар, чтобы приобрести себе выгоду; он надеется поймать козака в богатом кармазинном жупане, на ценном коне, украшенного оружием, и сам выезжает, нарядившись как на праздник; но вместо желанной добычи встречает козака-голоту, т. е. голь-козака, у которого на голове драная шапка, подбитая ветром; он готовится ловить его арканом, а козак-голота стреляет, сваливает татарина на землю, обдирает с него наряд, берет коня и приводит с торжеством в Сечу, насмехаясь над неудачею своего врага, думавшего поживиться на козацкий счет. К этому же раз­ряду песен относится прекрасная, дума об Ивасе Коновченке — дума длинная и богатая поэтическими образами, одна из любимых дум наших бандуристов. Сюда же отнести сле­дует песни о подвигах и трагической смерти Морозенка — любимого героя народной поэзии, о котором поют не одни бандуристы, специально посвятившие себя сохранению ста­ринных памятников поэзии, но весь народ, и мужчины, и женщины на всем пространстве, где говорят малорусским наречием. Кто такой этот Морозенко, когда жил он, где положил голову — по письменным историческим материа­лам неизвестно, так же точно, как трудно было бы оты­скать по летописям многих из тех юнаков, которые составляют любимый предмет сербской народной поэзии. У народа, как малорусского, так и сербского — свои великие люди, свои воспоминания, своя собственная история; для народа важно бывает то, на что не обратит внимания исто­рик и, напротив, народ не поймет важности того, над чем остановится наука. — Вот еще прекрасная дума о братьях, умирающих от ран на берегах реки Самары; вот другая о «Федоре безродном, бесплеминном», находи­мом при смерти от ран козаками где-то на берегу днепров­ской саги; вот великолепная дума, целая поэма о трех братьях, бежавших из азовского плена и о печальной смер­ти одного из них среди дикой степи на Савур-могиле. Все это — дивные, неоцененные произведения поэзии тех ве­ков, когда на южнорусских степях кипела бурная жизнь, совершались блестящие, хотя мало замеченные современ­ною историею подвиги народа, отстаивавшего своею кровью европейскую цивилизацию и христианство от разруши­тельного напора диких кочевников, точно так же, как в другом углу Европы тот же подвиг выпал на долю сербского народа.

Песни о морских паходах козакав еще более замеча­тельны по своим поэтическим достоинствам и верности исторических черт. Вообще в них, сколько нам известно, не воспеваются морские битвы, хотя, по историческим памят­никам, их происходило много и часто; но что в них особен­но пленяло народное чувство и воображение — это судьба невольников, попавшихся в плен и осужденных на галер­ные работы. Как известно, таких невольников — чрезвы­чайное множество; состояние их в неволе было так плачевно, что, по свидетельству современников, самая же­лезная натура не могла вынести и десяти лет мучительной неволи. Песни живо и трогательно описывают страдания этих невольников. Они скованы цепью, сидят на галере и должны работать веслами, а суровый турецкий паша при­казывает бить их таволгою так безжалостно, что кровь с них льется потоками и тело отпадает кусками до «желтых костей», как говорит песня. Несчастный невольник видит летающего над галерою сокола, называет его родным бра­том, просит полететь в христианскую землю к его родите­лям и сказать им, чтобы они продавали свои грунты, все имущество и выкупали сыновей своих из тяжелой неволи; слышит эту мольбу его брат и товарищ рабства и говорит ему: «зачем задавать тоски нашим родителям! Хотя бы они продали все свое имущество и собрали большие деньги, не узнают они, где нас искать, в пристани ли Козловской, в городе ли Царьграде, а может быть, турки запродадут нас за Красное море, в Арабскую землю, куда не зайдет, не заедет душа крещеная!» Только и отрады несчастным не­вольникам, что они проклинают турецкую землю, бусурманскую веру и молят Бога, чтобы послал Господь на море бурю, чтобы буря вырвала якорь с турецкой каторги и вол­ны потопили бы их и прекратили разом их страдания. Но не всех ожидал такой конец. Бывали, хотя и редкие, слу­чаи спасения галерных невольников, и такие случаи воспе­ваются в украинских думах. Такова прекрасная, очень длинная дума о Самойле Кишке, запорожском гетмане, ко­торый, по описанию думы, находился с казаками 24 года в неволе и освободился, воспользовавшись беспечностью турецкого паши, начальствовавшего над галерами и неосторожностью его ключника Илияша Бутурлака, казака, принявшего ислам. Козаки, освободившись от своих цепей, перебили и перетопили в море всех турков и ушли на от­нятой галере в устье Днепра. Они счастливо добрались до Сечи, где освобожденный гетман не помиловал взятого в плен отщепенца Бутурлака и отдал на суд и на казнь ко­заков. Ему же, дряхлому старику, ничего не оставалось де­лать среди запорожцев, у которых был уже другой гетман. Кишка постригается в монастыре и через два месяца рас­стается со светом, но, по крайней мере, умирает на свободе в кругу близких, по-христиански. — Вот другая дума об Иване Богуславце. Этот запорожский богатырь также по­пался в плен туркам, но сидит не на галере, а в душной тюрьме, без света, без воздуха, с толпою товарищей. Его красота пленяет турецкую госпожу, вдову паши; она пред­лагает ему свободу с тем, чтобы он  принял мугамеданство и остался с нею. Иван Богуславец соглашается с тем, если его товарищей отпустят в отечество. Турчанка освобождает всех козаков и они уплывают ,в отечество. Иван Богуславец делается турецким паном; но через несколько дней его же­на, развеселившись в беседе с соотечественниками, подсме­ялась над своим мужем, заметивши, что он, ради лакомого житья, отрекся от своей веры. Огорченный и раздраженный козацкий атаман пускается в лодке по морю, догоняет от­пущенных братий, вместе с ними возвращается к турецко­му городу; козаки нападают на турков и всех изрубливают, а сам Иван Богуславец расправляется со своею женою; на­конец все уплывают домой, нагрузя лодки турецкою добы­чею. Есть еще песня, где несколько сот пленных козаков освобождает женщина украинка, жена турецкого паши, принявшая чужую веру, но не потерявшая сострадания к своим землякам. Она выпускает их в день Светлого Воск­ресения, вспомнивши, что на ее родине в это время совер­шается великое религиозное торжество. «Как увидите, — говорит она им на прощанье, — моих родителей, скажите им, чтобы они не беспокоились, не сбывали свое имущест­во, не выкупали меня из неволи; я уже потуречилась, по- бусурманилась,- ради барства великого, ради лакомства злосчастного».

Таких песен, относящихся к периоду борьбы малорусов с мусульманским миром очень много, даже есть несколько в том же роде, но только уже с меньшими поэтическими достоинствами песни, относящиеся к войне с турками при Екатерине 11, когда еще малорусские козаки доживали свое существование и участвовали в рядах русских войск, как его отдел. Вероятно есть в народе песни, не попавшие в печать= еще вероятнее было прежде много таких, которые испарились, не доживши до эпохи, когда образованный свет стал ценить их и предавать печати.

В настоящее время песни о борьбе с турками уже не творятся народом, потому что настала иная жизнь народа; но этот же народ, вспоминая славные деяния предков, за­являет в своих песнопениях готовность, если бы нужно бы­ло, не отстать от отцов и д.едов в тех чувствах, которые влекли на борьбу с неверными:

Та вже шабли заржавели,

Мушкеты без куркив,

А ще серце козацкее

Не боится туркив.

И если не боится, то, значит, в этом сердце не угасло и сочувствие к тем, которых судьба поставила в необходи­мость доканчивать великую брань, которую уже много ве­ков вело христианство и европейская цивилизация против мусульманства и азиатского варварства.

Н.И. Костомаров

Из книги «Козаки»

 

Читайте также: