ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » О козаках
О козаках
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 10-08-2014 16:28 |
  • Просмотров: 1466

(По поводу статьи П. А. Кулиша, напечатанной в 3-й и 6-й тетрадях «Русского Архива», изд. 1877 года).

В первых годах текущего царствования в умственной жизни русского общества совершились большие перемены. Между прочим, тогда нам надоела давно усвоенная в Рос­сии и на все лады расхваленная система устраивать все под один уровень, изглаживающий всякие частные особенности; нам, напротив, захотелось жизни самобытной. Начали у нас и словесно и печатно прославлять децентрализацию; создавался в наших головах такой идеал общественного бы­тия, чтобы с сохранением единства и неразрывности госу­дарственного целого части его имели бы всеми признаваемое право на своеобразную физиономию, сооб­разно историческим, этнографическим и экономическим ус­ловиям. Тогда южнорусский или малорусский край представил для таких стремлений наиболее подходящие ус­ловия: здесь народ, с своим особым славянским наречием, с своею народною поэзиею и с своеобразными приемами домашнего и семейного быта; здесь и прошедшее историче­ское с Гетманщиною и с Запорожскою Сечею; здесь и эко­номические особенности, вытекающие из свойств почвы и климата. Неудивительно, что при таких условиях возникло у малорусов стремление выказать свою деятельность в соб­ственных, от многого другого отличных приемах; отсюда попытки собирать памятники народного песенного творче­ства, изучать местную историю и современный быт народа, наконец, поднять уровень народного образования и дать местной речи края права гражданства в литературной семье. Все это в описываемый нами период не было новин­кою; начало всему положено было уже прежде. Теперь, после наступившего на всей Руси пробуждения, опять раз­дался умолкнувший было голос прежних деятелей малорус­ской умственной жизни; защебетали , и молодые птенцы вслед за старыми птицами.

Тогда в числе умственных деятелей между малорусами видное и почетное место занимал Пантелеймон Александ­рович Кулиш, как местный малорусский историк, мысли­тель, этнограф, беллетрист. Он пользовался по достоинству уважением не только в среде земляков, но и во всей чита­ющей русской публике.

Цветущая пора малорусской умственной деятельности не дотянула даже десятилетия. Сперва она встречала везде только сочувствие, но с 1863 года стали возникать на ее счет подозрения и недоверие. Стали замечать или, пра­вильнее сказать, выдумывать соотношения между польски­ми (действительно враждебными к России) тенденциями и занятиями малорусов своею историею и этнографиею. Та­кие толки, пущенные сначала в самой Малороссии злона­меренными людьми, нашли себе отголосок в «Московских Ведомостях» и в других московских повременных органах, а через их влияние стали усваиваться многими и расшири­лись до того, что всякий научный и литературный труд, касавшийся малорусского народа, стал навлекать на пишу­щих подозрение в неблагонамеренности. В сущности дела это показывало только скудость сведений о русском народе в образованном классе, который мог легко всему поверить, что подставляли ему за правду газеты. За невозможностью никак пришпилить деятельность малорусов к польским за­мыслам, чего сначала хотелось, стали догадываться — не имеет ли такая деятельность сродства и связи с вредными социальными учениями, бродившими в хаотическом виде между незрелою молодежью? Тогда подвергался подозрени­ям и П.А. Кулиш: его считали фанатиком Малороссии, по­клонником козатчины, имя его неотцепно прилипало к так называемому украинофильству. И правду сказать, если об­винения, какие делались против Кулиша и украинофилов, были вполне нелепы и ни г. Кулиш, ни другие не имели таких тенденций, в каких их подозревали, зато едва ли кто более г. Кулиша подавал повода к несправедливым против себя подозрениям. По своему увлекающемуся характеру П.А. Кулиш менее всякого другого был способен к уверт­ливому благоразумию; его суждения и отзывы отличались перехватом через край, как бывает с людьми, которые и любить и ненавидеть могут только всецело и притом ода­рены чрезмерным самолюбием.

Но вот П.А. Кулиш, удалившись от печатной деятельности, в продолжение нескольких лет занялся с большим вниманием изучением истории своего края и увидал, что прежде многое представлялось ему в более расцвеченном виде, в более пленительных, светлых образах, чем бы сле­довало сообразно со строгою историческою истиною. Г. Ку­лиш захотел быть трезвее, относиться строже к своим ученым симпатиям и глубже вдуматься во все изгибы про­шедшей жизни. Это желание г. Кулиша видно из собствен­ных его отзывов в последних его сочинениях и вместе с тем видно из духа, каким проникнуты его сочинения, явивши­еся после десятилетнего молчания в литературе. Г. Кулиш совершенно изменил свои воззрения на все малорусское, и протекшее и современное. Можно ли обвинять его за это одно, как некоторые думают? Конечно, нет. Изменять свои убеждения не только не предосудительно, но похвально, если такое изменение совершается из любви к истине.

Но, видно, справедлива старая поговорка: гони природу в дверь, она войдет в окно. Г. Кулиш мог изменить свои взгляды на прошедшее и настоящее Малороссии, а своей природы изменить не· мог. В произведениях с направлени­ем, диаметрально противоположным прежнему, он остался тем же г. Кулишом, каким являлся за несколько лет, когда навлекал на себя упреки в излишнем пристрастии к каза­честву. Прежде он был фанатиком уважения к малорусской старине, теперь стал фанатиком беспристрастия. И резуль­татом этого вышло, что у г. Кулиша, в последних его про­изведениях, много стремлений к беспристрастию, а беспристрастия нет ни на волос.

После своего перерождения П.А. Кулиш явился с тремя томами «Истории воссоединения Руси», а в двух тетрадях «Русского Архива» за прошедший 1877 год (№№ 3 и 6) напечатал статью: «Козаки в отношении к государству и обществу» — статью, которая, заключая в более сжатом объеме те же воззрения на казачество, какие в подробности развиваются в двух последних томах его истории, так как в первом томе он по крайней мере остается наполовину прежним Кулишом и надобно сказать поистине, что его первый том составляет такое превосходное сочинение об ис­тории южнорусского края, с которым как по таланту авто­ра, так и по способу обработки и по верности взглядов едва ли какое другое может соперничать. Но в остальных томах почтенный автор почти везде проявляет какой-то странный дух гордыни и самомнения, с хвастовством выставляет себя напоказ, с презрением топчет в грязь предшествовавших ему тружеников по обработке малороссийской истории и, по меткому замечанию одного из наших литераторов, сде­ланному по прочтении его книги, напоминает собою еван­гельского фарисея, благодарившего Бога за то, что он не таков, как прочии человецы. Статья, напечатанная в «Рус­ском Архиве» под названием: «Козаки в отношении к госу­дарству и обществу», может назваться катехизисом учения' преобразившегося Кулиша, и мы считаем долгом обратить внимание на эту статью и попытаться представить несколь­ко наших замечаний по поводу вопросов, которых она ка­сается.

Цель г. Кулиша — убедить своих читателей, что козаки были неболее, как разбойники, притом самые отвратитель­ные по своей безнравственности и по своим злодеяниям, вовсе недостойные той идеализации с какою относились к ним некоторые писатели (а сам г. Кулиш — паче всех), а, напротив, достойные всяческого порицания и презрения.

Действительно, всякое неумеренное восхваление, всякое поклонение перед историческим явлением прошедшей жиз­ни заключает в себе всегда неправду, но то же самое за­ключает в себе и безусловное порицание и ругательство. Самая статья г. Кулиша написана не спокойным тоном ис­торического исследователя давно минувших времен, когда горячиться неуместно уже потому, что люди, о которых идет речь, давно не существуют; г. Кулиш является задор­ным, горячим обвинителем на суде, со всех сил стараю­щимся о том, чтоб обвиняемые были осуждены; поэтому, возражая г. Кулишу, невольно принимаешь роль защитни­ка на суде, а не излагатс:ля мнения о таком предмете, ко­торого значение для нас уже безразлично, кроме научной правды.

Что собственно вытекает из доводов и многочисленных примеров, приводимых в статье г. Кулиша? Только то, что в казачестве были темные стороны, что у козаков были пороки. Неужели кто-нибудь прежде в этом сомневался, и неужели П.А. Кулиш открыл здесь для нас какую-то Аме­рику? Во всех явлениях жизни человеческих обществ быва­ли, есть и будут светлые и темные стороны, добродетели и пороки. Козаки были люди — и у них было то же. Да и не было до того умышленно скрываемо то, на что г. Кулиш теперь указывает, как на порочное и худое. Г. Кулиш при­водит в подтверждение слова песен из печатных песенных сборников. Но ведь эти песни были известны той публике, которая интересуется такого рода литературою. Собиратели (в числе их немаловажное место занимал П.А. Кулищ) не прятали слов из песен, не заменяли их места другими, бо­лее благоприятными для козаков. To же сказать следует и об исторических материалах и об исторических исследова­ниях: то, чем может г. Кулиш очернить козаков, представ­ляя напоказ их порочные свойства, почерпается им из тех материалов, которые большей частью напечатаны, и едва g'f вправе будет г. Кулиш гордиться тем, что он первый указал на темные стороны козачества: и другие, прежде него писавшие, не скрывали этих темных сторон, только давали им надлежащее положение, не выдвигая вперед за-. тем, чтоб казалось, будто у козаков, кроме дурного, ничего уже хорошего отыскать нельзя. Вообще, говоря о том, что прошло и былью поросло, не следует ставить вопросов о хорошем и дурном с нашей; точки зрения, но иметь в виду: как прежние времена смотрели на совершившиеся факты и что считали хорошим и дурным по тогдашним понятиям? Если бы г. Кулиш держался этого правила,. обязательного для всякого историка, то его статья, с которою он явился в «Русском Архиве», не походила бы на обвинительную речь прокурора перед судом.

Г. Кулиш начинает с того, что силится сказать (не вы­разимся: доказать, потому что г. Кулишу нечем этого до­казать), что казаки — народ чужой в Украине: автор производит их от черкесов, Название — Черкасы на Днеп­ре, Черкасск на Дону, имя черкас, которым долгое время в Московском государстве звали вообще малороссиян, — все приводится в довод происхождения козаков от черкесов. Старые погудки на новый лад! Это мы слышали уже очень давно, лет назад тому сорок, слышали с кафедры, из уст плохихпрофессоров. Затем указываются признаки, подме­ченные автором у жителей Чигиринщины и Черкасчины: черный цвет одежды, черные волосы, горбатые носы, про­долговатые лица, небольшие головы на широких плечах и проч. Все это нам давно знакомо, все это приводилось для той же цели и так же бездоказательно, как и теперь при­водится г. Кулишом. Никто не показал нам: когда же эти черкесы пришли и поселились в Украине; указывали на берендеев, торков, половцев, но какие доказательства, чтоб эти народы были черкесы, и какие исторические следы, чтоб остатки этих народов, некогда временно проживавшие в Украине, удержались надолго до такой степени, чтобы повлиять на строй тела всего народонаселения? Притом признаки, замеченные в Чигиринщине и Черкасчине, не чужды народонаселению и других краев южной Руси. Сам г. Кулиш очень хорошо знает, что если козачество сформировалось в Черкасчине и Чигиринщине, то далеко не огра­ничилось этими полосами Поднепровь.а, а охватило собою несравненно большее пространство. Неужели все это про­странство, в свое время населенное козаками, следует счи­тать по народонаселению черкесским краем? Типы черкесские, персидские, греческие случайно мы встречали в среде малорусского населения; но это одно не может по­давать повода к каким-нибудь смелым предположениям, без всяких фактических доводов. Хотя ничего не бывает без причин, но едва ли кто в состоянии уловить причины таких сходств, которые можно найти во всех европейских стра­нах. Впрочем, происхождение не может служить пунктом для обвинения вовсе, а г. Кулиш задался именно обвинени­ями против козачества.

«Козак, — говорит автор, — был бездомным промыш- ленииком и добычником. Хотя и были у козаков хаты в таких местностях, как Черкасчина и Чигиринщина, но, по словам кобзарской думы, козацкую хату можно было отли­чить среди десяти не козацких: она соломой не покрыта, приспою не обсыпана, на дворе дров ни полена, сидит в ней козацкая жена — околела!» Так и козацкая жена была за­метна среди ее соседок: она всю зиму босая ходит, горшком воду носит, детей поит из половника. Козак уподоблялся птице, кладущей яйца в чужие гнезда или зарывающей в песок. Его нравственность уже определялась его бытом. При его бездомовности и нераденьи о семье мнение света для него не существовало. Куда захочет, туда и скачет, никто за ним не заплачет — говорится в известной надписи под изображением запорожца. Козак вообще отвергал се­мейное начало и выразил это тем, что даже в песнях на­зывал своею матерью Запорожскую Сечь, а батькам — Великий луг. Что касается до женщины, подруги жизни, то входу ей не было в козачье кочевье на Низу ни под каким видом» («Русск. Арх.2, Nq. 3, стр. 353).

На каком основании автор считает приведеиную им из думы картину как бы типическим изображением казацкого быта во всех краях козацкой земли и притом общим козац- кому обществу во все времена? Отчего именно эту думу относить ко всем козакам вообще? Не скорее ли в этой думе усматривать можно изображение козацкой бедности, и если она могла служить типом быта большинства коза­ков, то разве в такие невзгоды, когда край постигали обще­ственные бедствия, например, татарскис набеги, разорительные войны, выводившие множество казаков из своих домов на продолжительное время, неурожаи и после­дующий за ними голод! В такие печальные эпохи действи­тельно можно было встретить описываемую в этой думе козацкую хату с осиротелою обнищавшею хозяйкою. Ма­лороссия нередко подвергалась бедствиям, и потому не ре­дки были в ней такие явления: их-то' изображает дума. Но чересчур произвольно и несправедливо, не принимая во внимание указанных исторических явлений, брать её за до­казательство безпомощности, нерадения и отвержения се­мейного начала в целой массе козацкого сословия. Слова: «куда захочет, туда и скачет, никто за ним не заплачет», не должны быть применяемы только к таким, что отверга­ют семейное начало. Это удобно произнести о всяком мо­лодце, не связанном семейными узами, но вовсе не отвергающем в принципе семейного начала. Приведенные г. Кулишом .слова находятся в надписи под изображением запорожца, следовательно, там, откуда добыл их автор, они положительно говорят о запорожце, хотя могут быть отне­сены и не к запорожцу. О самых запорожцах составилось понятие преувеличенное, будто бы они пренебрегали бра­ком и допускали к себе только бессемейных. Запорожское общество действительно наполнялось холостыми, но молод­цы, повоевавши несколько времени на суше и на море, уходили в города, обзаводились семьями, вписывались в го­родовые козаки и были домовитыми хозяевами. Впрочем, не существовало правила, чтоб запорожское товариство со­стояло только из холостых: бывали и женатые, отцы се­мейств: запорожцы ими не брезговали; нам, да, без сомнения, и самому г. Кулишу известно, что знаменитый Сирко, этот Ахиллес Запорожья, имел жену, двух сыновей и двух дочерей, только семья его не жила в Сечи: там, точно, не допускали женщин, так как, по понятиям века, это запрещалось, потому что Сечь была военным укрепле­нием, всегда готовым к защите против неприятельского на­падения. Это не служит доказательством какого-нибудь отвержения семейного начала. У нас во время военных по­ходов не дозволяется в лагерях и на военном корабле пре­бывать женщинам, однако никто не скажет на таком основании, чтобы наши сухопутные воины и моряки отвер­гали семейное начало. Равным образом, не могут доказы­вать тоже отвержение семейного начала у козаков выражения, что для козака (запорожца) Запорожская Сечь была мать, а Великий луг батько. И наш теперешний сол­дат назовет Россию матушкой, а из этого едва ли кто ста­нет выводить, что наш солдат не хочет знать родной матери и не уважает никаких семейных и родственных уз. Равным образом, не может г. Кулиш подтвердить своего взгляда и приведением из песен _и дум таких мест, где показывается неуважение к женщине, вроде, например: послушайте, па­ны-молодцы, как женское проклятие ничтожно: жена проклинает — это все равно, что ветер шумит мимо сухого дерева, а женские глупые слезы текут как вода («Русск. Арх.», ibid.). В народных песнях всех племен и народоэ найдется достаточно таких песен, где презрительно отзыва­ются о женщине. Их можно считать чертами варварского века, когда выше всего ценилась телесная сила и. потому проскакивала презрение к той половине человеческого ро­да, которая не отличалась этим достоинством. В средник веках было обилие таких сатирических песнопений о жен,. щинах, а между тем они складывались в те времена, когда рыцарь преклонял колена перед дамой своего сердца, когда Тоггенбург обрекал себя на созерцание стен и окон мона­стыря, в котором укрылась красавица, пленившая его сер­дце.. Разве из таких песнопений следует заключить об отвержении семейного начала? А перешедшая к нам из Ви­зантии притча о женской , злобе разве не хуже еще рисует женские слабости и пороки? Можно видеть в ней влияние монашеского взгляда, но никак не всеобщее отвержение се­мейного начала, тем более, когда и самое монашество, предписывая безбрачие тому, кто «вместити может», в принципе не отвергало однако ни брака, ни семьи. Нако­нец, и то мало помогает г. Кулишу, что «в Киеве козаки — по словам документа 1499 года — делали непочестные речи с белыми головами» (ibid.). Мало ли и теперь делают непо- честных речей военные люди, — нельзя их оправдывать, но нельзя также по поступкам единичным делать заключе­ние о всем военном сословии вообще.

Отвергая семейное начало, — говорит г. Кулиш, — ко­зак отвергал и начало общественное (ibid.). Вслед затем автор распространяется о казацких восстаниях против Польши и о совершавшихся казаками жестокостях и грабе­жах. Конечно, по поводу каждого факта, взятого отдельно, можно разбирать, насколько совершавшие его были спра­ведливы или несправедливы, но нельзя по таким фактам делать обобщений, особенно в таком вопросе, как заклятая вражда, существовавшая между Польшею и казаками. Г. Кулиш волен иметь сочувствие к той или другой стороне, но не может отрицать, что козаки считали поляков своими врагами, и потому обращались с ними так, как по духу века следовало или как было дозволительно; нельзя в этом ви­деть отвержение ими общественного начала. Иначе придет­ся смотреть таким же образом на всякое восстание народной массы против существующей власти. С точки зре­ния власти, которая борется с восставшими, оно, конечно, так будет; но историк так судить не может. С точки зрения турецких властей, восставшие против Турции сербы, герце­говинцы, болгары не более как нарушители порядка, от­вергающие общественное начало; однако не все другие признают их такими, когда Россия из-за них вступила в войну с Турциею. Понятно, когда точка зрения власти, на­ходящейся во вражде с своими восставшими подданными, не всегда усваивается, даже в самое время восстаний, дру­гими властями, то как же не быть осторожным историку -в суждениях о восстаниях прошедших времен? Но г. Кулиш указывает на то, что козаки также бунтовали против рус­ской власти, и очень негодует на одного историка, который сказал, что <<имя царя было священным для самой крайней вольницы». В опровержение такого мнения г. Кулиш ука­зывает на Выговского, Юрия Хмельницкого, Дорошенка, Мазепу. А что же, спросим мы г. Кулиша: пошла разве - масса козачества за этими господами, когда они являлись противниками и врагами царя? Да и сами эти господа, от­ступившие от России, и все, что к ним приставали, руко­водились в своих поступках более всего опасением, чтоб их край с народом, обитающим в этом крае, не был уступлен и отдан полякам: тут действовала не столько досада на Мо­сковское государство и нежелание быть с ним в единстве, сколько старая закоренелая вражда к ляхам. В итоге, одна­ко, все попытки возмутить Малороссию против царской власти оставались всегда безуспешны, а это происходило оттого единственно, что козаки массою не приставали к изменническим замыслам. Это все очень хорошо известно т. Кулишу, и он, положа руку на сердце, должен сознаться, что история говорит больше' в пользу того неприятного г. Кулишу историка, который сказал, что имя царя было священным для самой крайней вольницы, чем в пользу г. Кулиша, указывающего на примеры таких изменнических начинаний, за которыми не пошла козацкая масса.

Г. Кулиш обвиняет козаков за то, что «козак жил добы­чею и для добычи. Добыча и слава на языке у него были неразлучны и во^еты в козацких - песнях как одинаково нравственные» (№ 3, стр. 354). В другом месте своей статьи («Русск. Арх.», № 6, стр.114), говоря об отличии великорусских козацких песен, автор замечает, что «песни эти не смешивают нравственного понятия славы с безнрав­ственным понятием добычи, как это делается в наших (ма­лорусских) казацких песнях беспрестанно».

Отчего это г. Кулишу понятие о славе кажется нравст­венным, а понятие о добыче безнравственным? Разве пото­му, что громкое слово слава более пригодно для красноречия, чем слово добыча? Но как бы то ни было, нельзя ставить в вину казакам и признавать за ними как бы исключительно им одним принадлежащий порок — склонность к приобретению добычи: это свойство всех во­енных людей во все времена и во всех странах, начиная от полудиких шаек до армий цивилизованных народов. Разве в наше время на войнах не берут у неприятелей добычи, и разве не поставляют себе в особую доблесть отнятие добы­чи? Когда разгромят неприятельский лагерь или возьмут приступам крепость, разве не забирают себе все неприя­тельские боевые и съестные запасы? А когда окончательно побеждают враждебную державу, разве не налагают на по­бежденную контрибуции? Что это, в сущности, как не та же добыча, которая так не нравится г. Кулишу в руках казаков? Только в формах собрания и в способах разница, а суть все та же!

Г. Кулиш признает казаков элементом безусловно вред­ным для юсударства и вооружается против тех историче­ских писателей, которые признавали казаков вообще народом, в противоположность классам высшим, отрезав­шимся от народа. Но где же правду спрятать, когда так было на самом деле? В южной Руси высшие классы ополя­чились и окатоличились, и отклонившись от русского наро­да, стали его притеснять. Народ, теряя терпение, восставал, и число казаков внезапно увеличивалось, потому что вос­ставшие против панов назывались казаками: во всем южно­русском народе возникло стремление окозачиться, то есть сделаться свободным; свобода понималась не иначе, как в виде казачества. Название казак, по народному понятию, значило вольный человек. Несколько повторенных одно за другим народных восстаний были усмирены, но потом раз­разилась эпоха Хмельницкого, поднялся весь народ разом и обратился в казаков. Но когда восстание улеглось и водво­ряться стал общественный порядок, явилось стремление об­разовать из козакав особое, в известном смысле привилегированное сословие, а простонародье продолжало питать желание обратиться всем в козаки. Вот суть всей общественной истории Малороссии. Козаки в юридическом смысле означали сословие военное, владевшее землями, свободное от податей и повинностей, падавших на про­чих — не козаков, а мужиков или посполитых; но в смысле народного воззрения слово козак значило свободного чело­века, каким хотелось быть всякому. Козаки, как сословие, было однако не малочисленным и всегда играло роль ору­дия, двигавшего механизмом политических интересов стра­ны. Оттого Малороссия считалась и называлась козацкою землею, а ее народ — козацким народом. Поэтому нельзя обвинять тех, которые признавали козаков за народ в про­тивоположность высшим классам, потерявшим и народ­ность, и живую связь духовную с простонародною Массою.

Впрочем, П.А. Кулиш до того увлекается, что сам себе противоречит. То он изображает козаков врагами монархи­ческой власти — как и всякой власти вообще («Русск. Арх.», № 3-й, стр. 335-357), то сознается, что низшая среда козачества взирала на царя по-простонародному, как на олицетворение правды (стр. 357, ibid.). Но ведь низшая среда и составляла большинство, и оттого-то, что эта среда уважала царя, трудно было произвести возмущение, и по­пытки многих произвести отложение Малороссии от России оказывались решительно неудачными.

Касаясь восстаний козацких против ополяченных панов южной Руси, г. Кулиш берет панство и шляхетство под свою защиту и хочет уверить нас, что господство панов над украинским простонародьем было великое благодеяние для края в культурном отношении:

«Спокойно возвратил (Петр Великий) мономаховщину олатинеиным Руссам, которые со времен Тарновских и Остророгов отдавали, подобно ему самому, лучшие силы свои на отбой азиатской дичи от Русской земли, и не ошибся в своем, не по нашему сделанном деле. Начались новые под­виги культуры с новою колонизацией края. Полудиких его охранителей (козаков) , не умевших даже пороховых рогов заменить лядунками, сменили теперь такие охранители, которые заботились не о своей добыче, а о том, чтобы пло­доносная украинская почва, источник добычи благородной, не оставалась поражнею залежью. Спустя два-три десятка лет после Петра устроенные в этом крае имения стали при­носить доходы, изумлявшие самих владельцев; совершиться это хозяйственное чудо могло только при отсутствии коза­ков, ради оправдания которых мы представляем польских панов или окатоличенных руссов землевладельцами-тира- нами. Это одна из наших литературных маний, внушенных дешевою гуманностью, без пособия всестороннего изучения предмета. На памяти живых еще в мое время людей, кре­стьянские повинности в западной Украине были так незна­чительны, что эти люди уверяли меня, будто паищины в Украине не было вовсе, и показания их совпадают с поль­скими известиями об украинском хозяйстве в эпоху Екате­рины 11. Что говорит козак самовидец о положении крестьян перед хмельнищиною, то самое можно сказать о них в эпоху, предшествовавшую колиивщине: «во всем жи­ли обфито, в збожах, бидлах, пасеках» (стр. 365, ibid.).

Но отчего же вспыхнула страшная колиивщина, возмутившая благосостояние такого элизиума? Г. Кулиш припи­сывает всю беду козакам-запорожцам: они-то, воротившись из Татарщины, куда загнал их Петр Великий, «различны­ми путями привели этот вновь расцветший· край к новой катастрофе». К ним, козакам-запорожцам, явившимся в за­падной Украине; однако, как всем известно, пристала масса народная. Г. Кулиш объясняет это так: пристала тогда к козакам-возмутителям собственно не вся народная масса, а вся пьяная голь, все глупое, ленивое и безнравственное в западной Украине было поднято на ноги, во имя веры и свободы против колонизаторов опустошенной их предками страны» (ibid.).

Можно подумать, что такой способ воззрения заимство­вал Пантелеймон Александрович Кулиш у какого-нибудь поляка-рабовладельца, а взгляды этих господ совершенно совпадают со взглядами наших русских бар-крепостников, когда вопрос касается восстания крестьян против владель­цев. Виноваты у них одни мужики: пьяницы, лентяи, рабо­тать не хотят, а господа их чересчур мягки, милостивы: вот мужики зазнаются и своевольствуют! Такой односторонний взгляд вполне свойствен господам-крепостникам, но едва ли уместен для историка, который должен взвешивать бес- прщтрастно все, что можно сказать в ту или другую сторо­ну. Притом г. Кулиш сообщает нам положительную неверность, будто показания, слышанные им о благополу­чном состоянии крестьян под польским владычеством, сов­падают с польскими известиями времени Екатерины 11. Пусть развернет г. Кулиш книгу г. Сташица «Przestrogi dla Polski», изданную в 1790 году; там найдет он совсем не такое описание польских крестьян того времени, а между тем Сташиц был человек вполне уважаемый своими сооте­чественниками. Да и кроме того можно найти немало в современных свидетельствах таких черт, которые никак не соответствуют тому блаженному состоянию рабов, какое нам рисует г. Кулиш. Также мало подтверждает взгляд г. Кулиша на благотворное для южнорусского народа roc- подство панов приведеиная им пословица (№. 3, стр. 364), «регулирующая», по словам автора, «нашу историогра­фию»: «пока шлялись по Украине козаки с пораховыми ро­гами — лежали широкие поля невспаханными, а когда явились на Украине паны с лядунками, — у мужиков на полках явились пироги». В противовес такой благоприятной панству пословице (быть может, в панских дворах и сло­женной), укажем на народную песню, которая была уже приведена в нашем сочинении: «Последние годы Речи Посполитсш», на стр. 868-й. Г. Кулиш не станет оспаривать подлинности этой песни, так как кроме варианта, нами за­писанного на Волыни, другой видели мы в рукописном сборнике песен П.А. Кулиша. Такими же глазами смотрит автор и на эпоху Хмельницкого. «Простонародье украин­ское,· говорит он, вошло в свои естественные берега, поня­тые казацким разливом при Хмельницком, к ужасу и ко вреду всех порядочных людей» (ibid., стр. 367). Так смот­рели на эпоху Хмельницкого поляки, и г. Кулиш последует им в своих суждениях, хотя ссылается на свидетельство не поляков, а на летопись Самовидца, писанную малороссом и притом казаком. Действительно, в летописи Самовидца встречается изображение подробностей восстания, пред­ставляющее непривлекательные черты; но это — неизбеж­ные черты, какими всегда сопровождаются всякие народные восстания, и такие черты неизбежно явятся в описании, если станут изображать ход восстаний в подробностях. Эти черты, сообщаемые Самовидцем, драгоценны для узнания быта и приемов жизни в То время, которое передается им, но может ли историк, руководствуясь только такими еди­ничными явлениями, изрекать приговор над всей эпохой и ее историческим значением? Это было бы чересчур ненауч­но. Выходки г. Кулиша против эпохи Хмельницкого под­тверждаются у него чертами народного восстания, найденными им в летописи Самовидца; это невольно на­помнило нам мысль г. Микешина изобразить на памятнике Хмельницкому горельефы убитых поляков и жидов; худож­ник не принял во внимание, что памятник, воздвигаемый великому человеку, должен сразу указывать на его всемир­но-историческое значение, а не на частные события, сопро­вождавшие дело, им совершенное. Точно так же и ученый историк должен произносить приговор над известною эпо­хою по ее общеисторическому значению, а не по мелким подробностям, которые могут одним нравиться, другим воз­буждать отвращение.

Г. Кулиш говорит (стр. 366, ibid.):

«Ни хмельнищина, ни колиивщина не оставили по себе никаких общественных учреждений, ни даже попыток уст­роить что-нибудь ко благу общества в религиозном, просве­тительном и экономическом отношении. Кроме дикого отрицания того, что делали люди более порядочных, ничего не проявило своими деяниями на родной почве козачество».

Будто так? Спросим г. Кулиша: как хмельнищина не оставила по себе никакого общественного учреждения? А гетманщина, существовавшая после Хмельницкого слиш­ком двести лет, разве это не общественное учреждение? Может быть, оно не нравится г. Кулищу, но оно иравилось очень многим в свое время и многие думали устроить его ко благу общества по своим воззрениям. Можно отыскать много темных сторон в этих учреждениях, но многое оче­видно теперь для нас, а незаметно было для прошлых по­колений. Надобно помнить, что совершенства на земле нет: мы находим дурным то, что предки наши считали хоро­шим; ведь и многим из того, что мы теперь признаем хо­рошим, другие после нас будут недовольны. Нельзя же всех, не только живущих теперь, но и прежде отживших, заставить глядеть глазами г. Кулиша! И в самом ли деле эта гетманщина ничего не сделала даже в религиозном от­ношении? А разве это малая ее заслуга, что там, где была власть гетманов, утвердилось православие, тогда как в крае, оставшемся за Польшею и вне гетманской власти, народ южнорусский, лишенный удобства исповедовать веру отцов своих, принимал унию и даже католичество? Каза­лось бы, точно, в экономическом отношении эпоха Хмель­ницкого, вся протекшая в разорительных войнах, не могла ничего сделать хорошего; но сопровождавший патриарха Макария арабский монах Павел, оставивший потомству свое дорогое сочинение, изображает виденную им Украину страною благоустроенною в хозяйственном отношении, и сам Богдан является хорошим хозяином, попечительным и заботливым, а не забулдыжным пьяницею, каким рисуют его поляки. Вполне ли верны изображения араба — это еще вопрос, но во всяком случае нельзя презирать его и оставить без критического внимания.

Защищая с любовью ополяченных южнорусских панов от тех обвинений, какие делались против них по поводу утеснений народа, вызывавших последний к восстанию, г. Кулиш берет их под свое покровительство и за принятие католичества, вместе с архиереями, принявшими унию в конце XVI-го века. «Они, — говорит нам автор, — имели право избирать то, что для общества было полезнее», и замечает, что вообще господствовавшая в Польше католи­ческая религия боролась гораздо энергичнее с уклонивши­мися в реформацию католиками, нежели с чуждавшимися латинства и унии православными. В подтверждение этой мысли г. Кулиш приводит много примеров гуманных отно­шений панов католической веры к православным. (№ 3, стр.. 362). Против этого спорить не станем и охотно призна­ем, что панов, отступивших от православия в католичество, можно извинить духом, понятиями и предрассудками века, как равно и собственною пошлостью многих таких господ, свойством, с которым большинство всегда, более по чужому примеру, чем по собственному убеждению, пристает к то­му, что в данное время считается «лучшим или полезней­шим для общества», как выражается г. Кулиш. Но нам показалось дико и необычно услышать от г. Кулиша такое убеждение:

«Всякое государство должно было покровительствовать известное вероисповедание не настолько, сколько оно ис­тинно, а настолько, насколько оно полезно. Для сохранения целости польское государство не должно было потворство­вать водворению в нем лютеранства, кальвинства, арианст­ва и других сект, на которые раскололась лукаво построенная римская церковь. Для сохранения достоинства религии вообще оно было обязано поощрять готовность слу­жить его целям таких образованных архиереев, как Тер- лецкий, Поцей, Смотрицкий, Рутский, вместо того, чтоб сообразоваться с неизвестными ему ревностными, но вооб­ще невежественными иноками» (стр. 359, ibid.).

Здесь автор раскрывает перед нами свое внутреннее убеждение по отношению к вопросу о вере. Что же выхо­дит? Вера, по взгляду автора, не имеет священного досто­инства внутреннего сокровища души человеческой, неприкосновенного для других и, по справедливости, требу­ющего к себе от других уважения: это одна из полицейских ’ форм общественного порядка, которую можно всем навязы­вать сообразно посторонним, видоизменяющимся целям. К сожалению, на свете часто и во многих краях так бывало и теперь еще бывает, но люди истинно развитые и истинно честные не могут сочувствовать такому взгляду: можно оказывать к нему только терпимость, во-первых, по снис­ходительности к порокам и недостаткам людским, во-вто­рых, потому, что такой взгляд имеет за собою материальную силу большинства толпы; но вместе с тем люди развитые и честные считают своим нравственным долгом, сколько их сил и возможности станет, распространять — в таких общественных органах, как печать — бо­лее здравые идеи, более способствующие дальнейшему дви­жению вперед человеческой мысли.

Г. Кулиш во всем ходе статьи силится уверить своих читателей, что козаки были не более как разбойники, ста­вившие только благовидным предлогом своих действий ве­ру, а на самом деле руководившиеся только страстью к наживе через отнятие чужого достояния. Для подтвержде­ния такой мысли г. Кулишу кажется достаточным приве­сти такие черты из казацкой истории, которые схожи с чертами разбойнических скопищ. Но г. Кулиш должен был бы сообразить, что всякое гражданское общество, прежде чем образовалось в стройное государственное тело, носит на себе то более, то менее отпечаток хаоса, в котором разыскать легко черты, свойственные, по нашим наблюде­ниям, разбойникам, то .есть людям, ищущим возможности водворить в обществе хаос. Такие черты найдутся в пер­вый период нашей истории, в эпоху язычников Олега, Игоря, Святослава, и более позднюю эпоху уделов. Коза- чество было новым фазисом исторической жизни, и оно, по неизменному закону возникновения, расцвета и упадка человеческих обществ, должно было иметь и свой период варварства, период хаоса и период установки. Все творится на свете постепенно; ни одно историческое общество не выходило готовым, как Афина из головы Зевса, а должно было слагаться, развиваться, укрепляться более или менее продолжительное время. Иные общества достигали полного расцвета, другие, недоразвившись, рановременно ломались. Но все одинаково подчинялись общему закону и в истории всякого политического общества непременно можно оты­скать период варварства, хаоса, и тут-то многие жизнен­ные приемы покажутся подобными разбойничеству. Естественно и в истории козачества то же. Но не видеть в козаках ровно ничего, кроме разбойнического скопища, можно только или чересчур умственно-близорукому, или ослепленному страстью. Как это г. Кулиш, которому нель­зя отказать в основательных сведениях в истории козаче­ства, решился произнестъ, будто «козачество на народной почве не проявило ничего, кроме дикого отрицания того, что делали люди порядочные», и будто хмельнищина не оставила по себе никаких общественных учреждений, ни даже попыток устроить что-либо ко благу общества! Разве гетманщина с гетманом во главе, с генеральной старши­ною, составлявшею около него совет, с генеральным судом, генеральною канцеляриею, с разделением страны на по­лки, а полкрв на сотни, с выборными местными властями, с законодательством, основанным на принятом литовском статуте с добавлением гетманских универсалов и пригово­ров рад, часто собираемых по важным делам, с поземель­ными вопросами, разрешаемыми судам, наконец, с мещанством:., с его цехами разнообразных мастеров и тор­говцев, — все это разве не произведение хмельнищины, и если многое существовало еще прежде, то все-таки воз­ымело свое право на существование именно потому, что эпоха Хмельницкого его оставща. Если г. Кулишу , не угодно . теперь признавать всего этого за общественное уч­реждение, то и русское правительство, и Россия, и весь мир, знавший что-нибудь об Украине, нимало не сомне­вались в течение двухсот лет в том, что все это — обще­ственное учреждение. Не нравится это г. Кулишу, находит он в нем темные стороны; в существовании таких темных сторон и нельзя было никогда сомневаться, сознавая, что все человеческое — с недостатками; но окончательно ли­шать права общественного учреждения строй, признавав­шийся таким целых два века — это хуже, чем научная ршнбка! Козаки, говорит г. Кулиш, были разбойники, не более. Итак, выходит, что когда писались царские грамо­ты, посылались к гетману и старшине и казакам дары, присылались бояре для собрания рад, по случаю избрания нового гетмана, — все это делалось для разбойников! И малороссийский приказ, бывший в Москве, устроен был для заведования разбойниками! И цари, утверждая из­бранного гетмана, утверждали разбойничьего атамана! Так выходит по решению г. Кулиша.

В этом сравнении казачества с разбойниками г. Кулиш взял себе в помощь смешение казачества городового с за­порожцами; у последних, действительно, случались собы­тия, не только похожие на разбои, но и признаваемые такими в свое время; однако при: этом не цадобно упускать из вида, во-первых, того, что такие события были единич­ными и обыкновенно преследовались самим же запорож­ским кошевым начальством; во-вторых, что Запорожье хотя состояло под властью гетмана, но постоянно между запорожцами существовала партия, стремившаяся к непо­виновению и как бы к обособлению Запорожской Сечи от гетманщины. Да и в нравах и обычаях у запорожцев образавались различия от гетманщины, до того заметные, что, говоря о казаках, смешивать гетманских казаков с запо­рожцами не всегда уместно в видах историческа-научной истины.

Г. Кулиш до таких парадоксов доходит, что песни историческо-козацкие называет разбойничьими. Это, впрочем, дело его вкуса. Это значит только, что эти песни, которыми он восхищался прежде, потеряли для него свою цену и по­этическое достоинство. По нашему мнению, в песенности малорусской чрезвычайно мало собственно разбойничьих песен в сравнении с великорусскою. Г. Кулиш недоволен мнением тех, которые заявляют, что «русский народ в пес­нях поминает разбойников не с отвращением, а с сочувст­вием» (N!! б, стр. 124). Что же делать, когда именно так и есть? Отчего это так — об этом могли бы мы наговорить много, но думаем, что этот вопрос сюда не идет, так как мы толкуем с г. Кулишом о козаках, а не о разбойниках; мы же ни в каком случае разбойников и козаков, как со­словие, не смешиваем.

Как на верх несообразностей у г. Кулиша, мы укажем на такие отзывы: «Козаки были самые вредные для об­щества социалисты, коммунисты и нигилисты — и та же мысль повторяется в иных выражениях в разных местах, например: «Они (польские баниты) дали козачеству его коммунистический и нигилистический закал (N!! 3, стр. 357). Усиливалась козацко-нигилистическая пропаганда отрицания всего того, чем государство держится (ibid., стр. 358). Днепровцы начали свои бунты с того, чтобы на место королевского присуда поставить свой собствен­ный коммунистический, нигилистический присуд» (№ 6, стр. 118). Но выражения «коммунисты и нигилисты»' от­носятся к явлениям нашего времени, совершенно чуждым тому периоду истории, когда действовали козаки: это про­дукт общества, имеющего литературу, движимого разными учениями и теориями об общественном строе, распростра­няющимися в публике и опровергаемыми путем печати, чего вовсе не было во времена козачества. Смешивать названия двух различных обществ — значит путать по­нятия и искушать читателей к составлению неправильных взглядов и на то и на другое общество разом. Г. Кулиш, как видно, невзлюбил равно и козаков XVII и XVIII веков и нашего века мечтателей, обзываемых коммуни­стами, социалистами, нигилистами, радикалами; он волен громить и тех и других, только не должен смешивать одних с другими. Есть охота г. Кулишу явиться в виде обличителя наших составителей теорий, признаваемых вредными, — тогда пусть не трогает козаков; а если же­лает исследовать исторически судьбу и быт козаков, то пусть на ту пору оставит в покое коммунистов, социалистов, нигилистов и всяких теористов современного нам века.

Разражаясь злобой против козаков прошлого времени, г. Кулиш изливает ту же злобу и на близких к нашему вре­мени, даже на тех, к кругу которых принадлежал сам. Он не оставил без глумления Шевченка («Русск. Арх.», № 3, стр. 365, № 6, стр. 151), того самого Шевченка, перед ко­торым когда-то поклонялся в «Основе»; тогда уже многие, уважавшие талант Шевченки, находили восторги г. Кули­ша чрезмерными, — этого же самого Шевченка музу уже в своей «Истории воссоединения» г. Кулиш заклеймил эпи­тетом «пьяной». Если г. Кулиш изменил свои прежние убеждения и симпатии, то все-таки было бы желательно, чтоб он теперь обращался с большею снисходительностью к памяти лиц, которым прежде оказывал любовь и уважение. Теперь же он невольно напоминает тех средневековых мо- нархов-фанатиков, которые под влиянием христианского благочестия истребляли произведения искусств, поэзии и наук, созданные в языческие времена, и делали это потому только, что видели в них почитание ложных божеств.

Почтенный издатель «Русского Архива», напечатавши в своем журнале статью г. Кулиша, в том же № 6, где эта статья окончена, поместил выписку из дневника Ю.Ф. Са­марина, составляющую отзыв последнего о книге П.А. Ку­лиша — «Повесть об украинском народе», — книге, названной Ю.Ф. Самариным мастерским; прекрасно напи­санным очерком истории Украины. Достойно замечания, что Самарин, один из лучших людей своего времени, поло­живших вклад в умственную жизнь русского общества, вов­се далек был от возникшего стремления во что бы то ни стало сделать всех русских похожими как две капли воды на один тип москвича: Самарин, как оказывается, не скло­нен был подозревать в любви малорусов к своему родному тайные тенденции к сепаратизму, как и не клеймил на­прасно прошлого Малороссии и не считал гетманщины раз- бойничьею шайкою. Вот как он оканчивает:

«Пусть же народ украинский сохраняет свой .язык, свои обычаи, свои песни, свои предания; пусть в братском обще­нии и рука об руку с великорусским племенем развивает он на поприще науки и искусства, для которых так щедро наделила его природа, свою духовную самобытность во всей природной оригинальности ее стремлений; пусть учрежде­ния для него созданные приспособляются более и более к местным его потребностям. Но в то же время пусть он по­мнит, что историческая роль его — в пределах России, а не вне ее, в общем составе государства Московского, для со­здания _и возвеличения которого так долго и упорно труди­лось великорусское племя, для которого принесено им было так много кровавых жертв и понесено страданий, неведо­мых украинцам; пусть помнит, что это государство спасло и его самостоятельность; пусть, одним словом, хранит, не искажая его, завет своей истории и изучает нашу» (стр. 232).

Какие золотые слова, как много в них выражено правды и гуманности! Не в пример больше, чем в злобных филиппиках против казачества бывшего патриарха украинофилов!

Н.И. Костомаров

Из книги «Козаки»

Читайте также: