ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Телесные наказания девочек и мальчиков в России XX - начала XXI в.: повседневные практики и общественное мнение
Телесные наказания девочек и мальчиков в России XX - начала XXI в.: повседневные практики и общественное мнение
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 30-01-2017 20:40 |
  • Просмотров: 21778

Одна из глобальных проблем современной цивилизации - ликвидация телесных наказаний детей.[1] Совет Европы и ООН добиваются их полного запрещения, считая не формой воспитательного воздействия, а нарушением прав ребенка и физическим насилием над ним. «Любое телесное наказание детей является нарушением их основных прав на че­ловеческое достоинство и физическую неприкосновенность. Тот факт, что эти телесные наказания по-прежнему остаются законными в ряде государств, нарушает основополагающее право детей на такую юридическую защиту, как и у взрослых. В европейских обществах запрещено бить людей, а дети - это люди. Необходимо положить конец обществен­ной и правовой приемлемости телесных наказаний детей».[2]

Эта тема широко обсуждается и в России. По данным комитета Государственной думы по делам женщин, семьи и молодежи (2001 г.), в России около 2 млн детей в возрасте до 14 лет ежегодно подвергаются избиению в семье. Более 50 тыс. таких ребят убегают из дома. При этом мальчиков бьют в три раза чаще, чем девочек. Две трети избитых - до­школьники. 10 % зверски избитых и помещенных в стационар детей умирают. Число избиваемых детей ежегодно растет. По опросам правозащитных организаций, около 60 % детей сталкиваются с насилием в семье, а 30 % в школах. Уголовная статистика отражает лишь 5-10 % реального количества избиений.[3] Согласно государственному докладу «О Положении детей в Российской Федерации», в 2004 г. было зарегистрировано около 50 тыс. преступлений против несовершеннолетних, более 2000 детей ежегодно погибает от убийств и тяжких телесных повреждений. По результатам исследований разных авторов, распространенность случаев насилия над детьми составляет от 3 % до 30 %.[4] По информации, приведенной в публичном выступлении президента РФ Д. А. Медведева, в 2008 г. жертвами насилия в России стали 126 тыс. детей, из которых 1914 детей погибли, 12,5 тыс. числятся в розыске. Потенциальными жертвами насилия считаются еще 760 тыс. детей, живущих в социально опасных условиях. Проблема, по мнению Медведева, «выходит за рамки собственно правоохранительной деятельности».

Телесные наказания - часть этой проблемы. По оценкам некоторых отечественных авторов, уровень применения физических наказаний в российских семьях составляет от 50 до 95 %, не менее 5 % детей постоянно испытывают физические оскорбления - пощечины, тычки, подзатыльники.[5] Откуда берется и насколько обоснована эта страшная статистика?

Отношение к телесным наказаниям - проблема и социально-педагогическая, и религиозно-философская. Некоторые древние цивилизации и религии, включая иудаизм и христианство, считали суровые, в том числе физические, наказания детей не только полезными, но и обязательными. Другие религии этого не требовали, тем не менее детей били практически везде. «В воспитательных целях» или просто потому, что дети - естественные жертвы, на которых взрослые вымещают собственное раздражение.

Сразу же возникают и терминологические вопросы, в частности о соотношении понятий «наказание» и «насилие». Наиболее распространенный бытовой эквивалент телесного (физического) наказания - русское слово «порка» или английское «спанкинг» (spanking). Но порка (ремнем, плетью или каким-то другим предметом) отличается от шлепанья (ладонью), тогда как спанкинг включает оба значения.

Одобрение или осуждение телесных наказаний часто ставят в зависимость от степени их жестокости (наличие рубцов, крови и т. п.) или от того, кто их осуществляет: порка учителем - недопустимое насилие, а родительская порка - проявление заботы. И в обоих случаях значение имеют не только мотивы действующих лиц, но и социальные установки и ценности многочисленных третьих лиц, включая пресловутую княгиню Марью Алексеевну.

Никакие психолого-социологические исследования и опросы не дадут нам достоверных знаний ни о степени распространенности, ни тем более о кратко- и долгосрочных последствиях телесных наказаний, без детальной, включая гендерный аспект, антропологии и истории повседневности. Семейная дисциплина и наказания детей неразрывно связа­ны с принятыми в данном обществе нормативным порядком и образом человека как личности.[6]

В России эта тема плохо изучена не потому, что здесь не было телесных наказаний или их ие обсуждали. Наоборот! Даже после отмены крепостного права в России норке подвергались помимо детей многие категории взрослого населения, это одна из острейших социально-политических проблем XIX в., ей посвящена объемная дореволюционная научная литература.[7] Однако в советское время, после того как телесные наказания в школе были формально запрещены, тему сочли теоретически исчерпанной и фактически закрыли. В солидных международных электронных базах данных о телесных наказаниях (напри­мер, www. corpun.com) Россия либо полностью отсутствует, либо представлена случайными анекдотами. Между тем источников здесь не меньше, чем на Западе, и они столь же разнообразны, односторонни и противоречивы.

Во-первых, это педагогические трактаты и религиозно-нравственные наставления, как надо воспитывать детей.

Во-вторых, общие работы но истории школы, семьи и воспитания.

В-третьих, многочисленные дневники, мемуары и воспоминания детства.

В-четвертых, художественная литература о детстве, вроде «Очерков бурсы» или «Детства Темы», в основе которой обычно лежат подредактированные и дополненные фантазиями личные воспоминания авторов (то же самое делают мемуаристы).

В-пятых, официальные документы, инструкции, судебные дела и ведомственные отчеты, начиная со знаменитого отчета, составленного по заданию Н. И. Пирогова, и заканчивая современными государственными отчетами о положении детей в России.

В-шестых, появившиеся в 1990-х гг. специально посвященные этой теме массовые репрезентативные опросы общественного мнения: всесоюзный опрос ВЦИОМ в 1992 г., национальные опросы «Левада-центра» в 2000 и 2004 гг., национальные опросы Фонда «Общественное мнение» (ФОМ) в 2004 и 2008 гг., национальный опрос Исследовательского центра портала SuperJob.ru в 2008 г., опрос, проведенный в 2009 г. Центром оперативных и прикладных исследований Института социологии РЛП по заказу Фонда поддержки детей, находящихся в трудной жизненной ситуации. Сюда же следует добавить многочисленные региональные и тематические опросы.

Данные профессиональных опросов кажутся более надежными, чем ведомственная статистика и личные нарративы. Увы! Выборки и вопросы разных исследований не вполне сопоставимы. В одном случае респондентов спрашивают о детях вообще, в другом - о школьниках, в третьем о подростках старше 13-14 лет. В одних анкетах речь идет о семье, в других - о школе. Одни интересуются установками и мнениями респондентов, другие - их собственным прошлым опытом. Не всегда различаются вилы телесных наказаний, их социально-педагогический контекст, кто имеет право или обязанность эти наказания осуществлять. «Физически наказывать» и «пороть» - не совсем одно и то же. Систематических кросс-корреляций с полом, возрастом, когортной принадлежностью и социально-демографическими характеристиками респонден­тов, как правило, нет. Особенно слабо представлен гендерный аспект: кто (папы или мамы) и кого (мальчиков или девочек) чаще порет и/или считает это справедливым и полезным, обычно остается проблематичным и неясным.

Еще один источник, появившийся в последние годы, - разнообразные интернет-сайты, целиком посвященные спанкингу. Диапазон их очень широк: от более или менее откровенной или завуалированной порнографии до вполне корректного серьезного обмена личным опытом и суждениями членов довольно многочисленного законопослушного сообщества БД СМ.[8] Правилами форума клуба «Преступление и наказание» запрещены «любые проявления национальной, расовой, политической или религиозной вражды, унижение национального достоинства, пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности лиц по признаку их отношения к религии, национальной, территориальной, государственной или расовой принадлежности <...> Публикация фото-, видео-, аудиозаписей наказаний реальных детей и детской пор­нографии во всех разделах форума запрещена. Обнародование ссылки и запрос на публикацию (поиск) приравнивается к публикации. Исключения составляют сцены из кинофильмов, не относящихся к категории “только для взрослых”, и фото, опубликованные в открытой печати».

Поскольку это общение анонимно, установить когортные и прочие характеристики собеседников и отличить рассказ о реально пережитом личном опыте от эротических фантазий довольно трудно. Тем не менее это важный источник сведений, не уступающий по ценности мемуарам и беллетристике. В данном очерке я цитирую тексты, которые кажутся мне аутентичными, не делая ссылок на конкретные сайты, чтобы избежать упреков в пропаганде садомазохизма и «нехороших» сайтов и вместе с тем не привлекать внимание правоохранительных органов к имеющим бесспорное право на существование маргинальным сексуальным субкультурам.

Задача этого очерка - не претендуя на строгость и теоретические обобщения, проследить историческую динамику телесных наказаний мальчиков и девочек в СССР и в постсоветской России.

Исторические истоки

Начать придется с прошлого. В дореволюционной России телесные наказания издавна были массовыми и очень жестокими. Крепостной строй и самодержавие позволяли пороть и даже забивать насмерть не только преступников и детей, но и взрослых мужчин и женщин, причем ни каратели, ни жертвы ничего противоестественного и унизительного в этом не видели. Дискутировались лишь а) вопрос о допустимой мере жестокости, понимаемой как «строгость», и б) сословные привилегии. Древнерусское право практически не делало в этом отношении сословных различий.[9] Торговой казни и битью батогами подвергались и высшие духовные особы, и занимавшие высокие государственные должности светские чины; таким «подбатожным» равенством сословий особенно отличалась эпоха Петра Великого. Привилегированные социальные группы тех, кого нельзя было высечь, потому что они обладали сословным достоинством и самоценностью, появляются в России лишь в конце XVIII в. Жалованная грамота дворянству от 21 апреля 1785 г. постановляла, что «телесное наказание да не коснется благороднаго». В том же году это изъятие было распространено на купцов первых двух гильдий и именитых граждан, а в 1796 г. - на священнослужителей.

На детей, независимо от их происхождения, льготы не распространялись. Бесправные и сами неоднократно поротые воспитатели с особым удовольствием вымещали свою ярость на беззащитных детях. Библейские правила - «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его»; «Не оставляй юноши без наказания; если накажешь его розгою, он не умрет»; «Розга и обличение дают мудрость; но отрок, оставленный в небрежении, делает стыд своей матери» (Притчи Соломоновы 13:24, 23:13, 29:15) - были очень популярны в древнерусской педагогике. «Изборник» 1076 г. учит, что ребенка нужно с самого раннего возраста «укрощать», ломать его волю, а «Повесть об Лкире Премудром» (XII в.) призывает: «от биения сына своего не воздер- жайся».[10] Педагогика «сокрушения ребер» подробно изложена в «Домострое», учебнике семейной жизни, сочиненном духовником Ивана Грозного протопопом Сильвестром: «Заботиться отцу и матери о чадах своих; обеспечить и воспитать в доброй науке <...> А со временем, по детям смотря и по возрасту, учить их рукоделию, отец - сыновей, мать - дочерей, кто чего достоин, какие кому Бог способности дал. Любить и хранить их, но и страхом спасать. Наказывай сына своего в юности его, и успокоит тебя в старости твоей. И не жалей, младенца бия: если жез­лом накажешь его, не умрет, но здоровее будет, ибо ты, казня его тело, душу его избавляешь от смерти. Если дочь у тебя, и на нес направь свою строгость, тем сохранишь ее от телесных бед: не посрамишь лица своего, если в послушании дочери ходят <...> Воспитай детей в запретах и найдешь в них покой и благословение. Понапрасну не смейся, играя с ним: в малом послабишь - в большом пострадаешь скорбя. Так не дай ему воли в юности, но пройдись по ребрам его, пока он растет, и тогда, возмужав, не провинится перед тобой и не станет тебе досадой и болезнью души, и разорением дома, погибелью имущества, и укором соседей, и насмешкой врагов, и пеней <...> Чада, любите отца своего и мать свою и слушайтесь их, и повинуйтесь им во всем <...> С трепетом и раболепно служите им».[11]

Суровые авторитарные нормы, с упором на телесные наказания, разделяет и народная педагогика: «За дело побить - уму-разуму учить»; «Это не бьют, а ума дают»; «Какой ты есть батька, коли твой детенок и вовсе тебя не боится»; «Люби детенка так, чтобы он этого не знал, а то с малых лет приучишь за бороду себя таскать и сам не рад будешь, когда подрастет он»; «Жалеть сына - учить дураком»; «Ненаказанный сын - бесчестье отцу»; «Поменьше корми, побольше пори - хороший парень вырастет».[12]

Даже в Петровскую эпоху, когда педагогика «сокрушения ребер» стала подвергаться критике, строгость и суровость остаются непререкаемой нормой. Лишь в XVIII в. в русской педагогике появляются новые веяния, причем изменение отношения к отцовской власти было тесно связано с критическим отношением к власти государственной. Однако подобные взгляды были не правилом а исключением. Как убедительно показывает Б. Н. Миронов, русская семья и в ХГХ в. оставалась патри­архальной и авторитарной. Рукоприкладство и грубое насилие просто маскируются под телесные наказания. Эта тема широко представлена в сатирической поэзии XIX в., например у В. С. Курочкина:[13]

Розги - ветви с древа знания!

Наказанья идеал!

В силу предков завещания Родовой наш капитал!

Мы до школы и учителей,

Чуть ходя на помочах,

Из честной руки родителей Познавали божий страх.

И с весною нашей розовой Из начальнических рук Гибкой, свежею, березовой Нам привили курс наук.

И потом, чтоб просвещением Мы не сделались горды,

В жизни отческим сечением Нас спасали от беды.

Особенно нещадно пороли семинаристов, у которых даже был собственный гимн под названием «Семинарское горе»:[14]

О горе, о беда!

Секут нас завсегда!

И розгами но бедрам И пальцами по щекам.

Художественно яркое и исторически достоверное описание семинарских нравов дал в своих «Очерках бурсы» Николай Герасимович Помяловский (1835-1863). Во время обучения в церковной школе он сам был наказан 400 раз и даже задавал себе вопрос: «Пересечен я или еще недосечен?»

В государственных гимназиях и кадетских корпусах все выглядело более благопристойно, но телесные наказания, подчас крайне жестокие, практиковались и там. В своих заметках «О народном воспитании» Пушкин писал, что «кадетские корпуса, рассадник офицеров русской армии, требуют физического преобразования, большого присмотра за нравами, кои находятся в самом гнусном запущении», и особо подчеркивал, что «уничтожение телесных наказаний необходимо. Надлежит заранее внушить воспитанникам правила чести и человеколюбия. Не должно забывать, что они будут иметь право розги и палки над солдатом. Слитком жестокое воспитание делает из них палачей, а не начальников».

В первых дворянских гимназиях розги вообще не применялись, но при Николае I их восстановили. Поданным, собранным по заданию попечителя учебного округа знаменитого хирурга Н. И. Пирогова (1810- 1881), который был убежденным противником розги, в Киевском учебном округе в 1857-1859 гг. розгам подверглись от 13 до 27 % всех учащихся гимназий. Многое зависело от личного вкуса директоров гимназий: в 11 гимназиях в течение года был высечен каждый седьмой, а в житомирской гимназии - почти каждый второй гимназист! По-разному выглядят и кадетские корпуса.[15]

Большая часть конкретных данных описывает физические наказания мальчиков. Судя по воспоминаниям о жизни в женских пансионах и институтах благородных девиц, таких массовых и жестоких норок, как в мужских учебных заведениях, там не было. Девочек наказывали не столько физически, сколько морально, унижая их достоинство.[16] Что же касается семейных практик, то они целиком зависели от сословных норм и индивидуальных особенностей родителей. Там, где регулярным избиениям подвергалась женщина-мать, дочери и подавно не имели в этом отношении иммунитета.

Насилие нал детьми было исторически связано с крепостным правом и гражданским бесправием крестьян. «В самом деле, зачем учащему персоналу стесняться в различных телесных воздействиях на учеников, когда даже их отцы, взрослые и седые братья и родственники подвер­гаются самому позорному телесному наказанию - наказанию, производимому иногда в присутствии тех же детей и учеников? Могут ли телесные наказания, применяемые в школах, встретить какой-либо отпор со стороны самих учеников или их родителей, когда последние сами живут под постоянным дамокловым мечом - быть опозоренными перед всей деревней и своими собственными детьми? Л какое вредное, развращающее влияние оказывает сечение взрослых на детей! В деревне одной южной губернии был наказан жестоко один крестьянин, до которого давно добирался старшина, и на другой день в той же деревне был жестоко высечен один мальчик своими товарищами, чего раньше никогда не бывало. Одна учительница также передавала, что из ее школы, рас­положенной рядом с волостным правлением, ученики бегали смотреть на порку, а потом устраивали игру в волостной суд и порку <...> Естественно, ученики смотрят на побои в школах как на должное и неизбежное, и родители их, кроме редких случаев, не только не протестуют, но даже иногда сами просят учителей быть построже с их детьми и на­казывать их побольше. Есть много и других причин, почему учителя прибегают к телесным наказаниям, - об этом мы поговорим ниже, - но, повторяем, главная причина этого грустного явления в существовании телесных наказаний для крестьян, и с отменой их вся огромная область незаконных побоев и истязаний и взрослых, и учеников отойдет мало- помалу в область преданий: бьющая рука не будет иметь законного оправдания в возможности наказывать телесно и надругаться над людьми низших сословий».[17]

В середине XIX в. против телесных наказаний детей и взрослых началась активная кампания, палочную дисциплину прямо связывали с крепостным нравом. Особенно важна в этом плане была деятельность Н. И. Пирогова. В знаменитой статье «Нужно ли сечь детей?» (1858 г.) Пирогов доказывал, что применение розог антипедагогично, что телесные наказания уничтожают в ребенке стыд, развращают детей и должны быть отменены. Для русского общества этот взгляд был слишком радикален. Это побуждает Пирогова к сдержанности. В циркуляре по Киевскому учебному округу (1859 г.) Пирогов, принципиально отвергая розгу, тем не менее считает невозможным полностью обойтись без нее и лишь советует применять ее в гимназиях нечасто и в каждом отдельном случае по постановлению педагогического совета. И. А. Добролюбов язвительно высмеял этот циркуляр.

После манифеста 19 февраля 1861 г., который саму отмену крепостной зависимости объяснял «уважением к достоинству человека и христианской любовью к ближним», телесным наказаниям взрослых вроде бы не осталось места, указом 17 апреля 1863 г. (в день рождения Александра II) они были отменены. Главными инициаторами нового закона были князь Н. А. Орлов, Великий князь Константин Николаевич, сенатор Д. А. Ровинский, обер-прокурор московских департаментов сената Н. Л. Буцковский, военный министр Д. Л. Милютин. Ссылаясь, в частности, на христианские ценности, они утверждали, что телесные наказания действуют разрушительно на народную нравственность; поражают в наказываемом всякое чувство чести; мешают развитию личности; не соответствуют ни достоинству человека, ни духу времени, ни успехам законодательства; ожесточают нравы и устраняют возможность исправления. Однако самый авторитетный в то время иерарх православной церкви - митрополит Московский Филарет (Дроздов) (1782-

1867) эту точку зрения не поддержал. В записке «О телесных наказаниях с христианской точки зрения» от 13 сентября 1861 г. Филарет доказывал, что наказания вообще, не исключая и телесных, нравственности в людях не разрушают: «Преступник убил в себе чувство чести тогда, когда решился на преступление. Поздно в нем щадить сис чувство во время наказания. Тюремное заключение виновного менее ли поражает в нем чувство чести, нежели телесное наказание? Можно ли признать правильным такое суждение, что виновный из-под розог идёт с бесчестьем, а из тюрьмы - с честью? Если какое сознание подавляет виновного, производит в нем упадок духа и тем препятствует ему возвыситься к исправлению, то это сознание сделанного преступления, а не понесенного наказания».[18]

У известного русского историка, автора фундаментальной «Истории телесных наказаний в России» Николая Евреинова страстное выступление митрополита Филарета в защиту телесных наказаний вызвало «не­доумение» и негодование, однако патриарх .Алексий 1 (1877-1970) с этой позицией полностью солидаризировался.[19]

К счастью, Александр II к Филарету не прислушался. Новый закон отменил шпицрутены, плети, кошки, наложение клейм, но, в качестве уступки многочисленным противникам гуманизации, временно сохранил розги, равно как и сословные различия. От телесного наказания были полностью освобождены женщины; духовные лица и их дети; учителя народных школ; окончившие курс в уездных и земледельческих и тем более в средних и высших учебных заведениях; крестьяне, занимающие общественные должности по выборам. Розга была сохранена для крестьян по приговорам волостных судов; для каторжников и сосланных на поселение; в виде временной меры, до устройства военных тюрем и военно-исправительных рот, для солдат и матросов, наказанных по суду.

Частичная отмена телесных наказаний взрослых благоприятно сказалась и на школьниках. Либеральный школьный устав 1864 г. расширил нрава педагогических советов и отменил телесные наказания. Важным достижением было появление частных школ и гимназий, которые были свободнее и мобильнее государственных. Тем не менее во многих приходских и сельских школах телесные наказания не исчезли даже в начале XX в., причем скандалы и судебные дела возникали лишь в случаях экстраординарной жестокости.

Еще больше индивидуальных вариаций было в семейном быту. В некоторых семьях детей не пороли, зато в других били регулярно, и общественное мнение принимало это как должное. Например, из 324 опрошенных Д. II. Жбанковым в 1908 г. московских студенток 75 сказали, что дома их секли розгами, а к 85 применяли другие физические наказания: долговременное стояние голыми коленками в углу на горохе, удары по лицу, стеганье пониже спины мокрой веревкой или вожжами. Причем ни одна из опрошенных не осудила родителей за излишнюю строгость, а пятеро даже сказали, «что их надо было драть сильнее».

Советская Россия

Эти традиции продолжились и после 1917 г. Официальная советская педагогика с самого начала считала телесные наказания детей, независимо от их пола и возраста, неприемлемыми и недопустимыми. Во всех типах учебных заведений они были категорически запрещены. Даже в во­енные годы, когда проблемы школьной дисциплины, особенно в мужских школах, стали чрезвычайно острыми, в Инструкции о применении поощрений и наказаний в школах, разработанной Управлением начальных и средних школ на основе приказа Народного Комиссариата Просве­щения РСФСР N 205 от 21 марта 1944 г. «Об укреплении дисциплины в школе», этот принцип формулируется однозначно:

«13. Наказание, являясь педагогическим средством, должно пробудить и обострить у ученика чувство чести и чувство долга, вызвать чувство стыда за совершенный проступок.

14. Недопустимы наказания, оскорбляющие достоинство ученика. Какого бы строгого наказания ни заслужил ученик, недопустимы издевательства и насмешки над ним со стороны наказующих.

Недопустимы телесные наказания и наказания в виде лишения пищи, как несовместимые с общественным строем советского государства и с общим духом советской школы».[20]

Однако на практике эти нормы применялись далеко не всюду и не всегда. Хотя полномасштабной «ритуальной» порки в советской школе не было и быть не могло, подзатыльники, щипки и шлепки раздавались учителями и воспитателями довольно часто (особенно грешили по этой части военруки и физруки). Многое зависело от особенностей учебного заведения, социального происхождения учащегося и оттого, готовы ли были родители его защищать.

Что касается семьи, то здесь почти все оставалось в руках родителей. Советская власть жестко преследовала любые идеологические девиации, например, если ребенок высказывал крамольные политические взгляды или если религиозные родители не разрешали сму/сй вступать в пионеры или комсомол. Домашнее насилие замечали гораздо реже, только когда оно было слишком явным, оставляло заметные следы на теле ребенка или он сам или соседи куда-то жаловались. В таких случаях вмешивались органы опеки или милиция, но мотивировалось эго вме­шательство не телесными воздействиями как таковыми, а исключительно их чрезмерной жестокостью.

В житейской педагогике запрет телесных наказаний также порой подвергался сомнению. Чаще всего при этом ссылались на авторитет Л. С. Макаренко: известный эпизод из «Педагогической поэмы», когда Антон Семенович ударил своего воспитанника Задорова, и это только повысило его авторитет среди колонистов. Следует подчеркнуть, что сам Макаренко всегда очень эмоционально и искренне открещивался от подобной интерпретации своего педагогического опыта.

На одной лекции в 1939 г. ему был задан вопрос с места «А что вы думаете относительно ремешка или подзатыльника? Допустимо это?», и Макаренко ответил: «К сожалению, меня почему-то считают специалистом по этому вопросу. Основываются на том, что я один раз ударил Задорова. Вы помните, вероятно, этот случай в “Педагогической поэме”. И многие говорят: вот вы треснули Задорова - и все пошло хорошо. Значит, нужно трескать. Вопрос спорный. Ударить человека иногда, может быть, полезно, даже взрослого. Есть такие люди, которым следует набить морду. Но никто не может сказать заранее, полезно это или нет. Я противник физических методов воздействия.

И раньше был противником. Я ударил Задорова не потому, что своим педагогическим разумом пришел к тому, что это хороший метод. И не потому так благополучно вес кончилось, что это был хороший метод, а потому, что Задоров был благородным человеком. Я Задорова избил, а он протянул мне руку и сказал - все будет хорошо. Редкий человек способен на это. Если бы на его месте был Волохов, он зарезал бы меня. Я в этом не сомневаюсь, я думал, что и Задоров может зарезать, но Задоров оказался человеком в высшей степени благородным. Сейчас он работает одним из ведущих инженеров на постройке Куйбышевского узла. Это мой настоящий друг. Когда он приезжает ко мне, у меня семейное торжество. Один этот случай ничего не означает. Может быть, педагог и нарвется на такое благородное суще­ство: треснет его, а тот ему руку пожмет. Все может быть.

Но это ничего не доказывает. Вообще физическое наказание как метод я не могу допустить, тем более в семье. В колонии еще можно сорваться. Там есть какое-то оправдание. Там я один стоял перед сотней людей».[21]

В осуждении физических наказаний Макаренко абсолютно категоричен: «Я сделал большую ошибку, что ударил своего воспитанника Задорова. В этом поступке я почувствовал крушение своей личности. Я тяжело переживал эти минуты и понял, что не нужно давать волю рукам и допускать мордобой. Теперь я считаю подобные факты огромным педагогическим преступлением и сам отдаю своих подчиненных под суд и добиваюсь за такие преступления 3 лет тюрьмы...»[22]

Эти мысли неоднократно повторяются в «Книге для родителей»: «Если вы бьете вашего ребенка, то для него это во всяком случае трагедия, или трагедия боли и обиды, или трагедия привычного безразличия и жестокого детского терпения. Л вы сами, взрослый человек, личность и гражданин, существо с мозгами и мускулами, вы, наносящий удары по нежному, слабому, растущему телу ребенка, что вы такое?»

По мнению Макаренко, авторитет, построенный на порке, вызывает детскую ложь и человеческую трусость, и одновременно воспитывает в ребенке жестокость. «Из забитых и безвольных детей выходят потом либо слякотные, никчемные люди, либо самодуры».[23] Однако повседневная жизнь не считалась с теориями. Относительно телесных наказаний, как и всего остального, россияне исповедовали тройную мораль: думали одно, говорили другое, делали третье. Профессиональных опросов на эту тему в советское время не было, но когда в конце 1980-х гг. журналист Н. Н. Филиппов[24] с помощью педагогической общественности провел анонимное анкетирование 7,5 тыс. детей от 9 до 15 лет в 15 городах страны. Оказалось, что 60 % родителей использовали в воспитании своих детей телесные наказания; 86 % среди этих наказаний занимала порка, 9 %- стояние в углу (на коленях - на горохе, соли, кирпичах), 5 % - удары по лицу и по голове. Иногда наказание за проступки трудно отличить от простого избиения и сексуального насилия (унизительно оголяют, бьют по половым органам и т. п.).

Характерно, что многие дети, как поротые, так и непоротые, считали этот стиль воспитания нормальным и собирались в будущем, когда вырастут, бить собственных детей. «Какое наказание без ремня? - спрашивает 10- летний мальчик. - Воспитывать детей надо строго, а не сюсюкать с ними, как с маленькими». Девятилетняя Аля, лукаво улыбнувшись, прощебетала: «Конечно, буду бить, как меня мама, что они, лучше, что ли?». 11-летний Вова: «Меня наказывают ремнем ради профилактики по понедельникам, средам и пятницам. Своего же ребенка я буду бить каждый день». Рассудительный 14-лстний Роман говорит: «Меня бьют очень редко. Но если бьют, то по- астоящему - опускают почки». Обязательно буду бить свою дочь или сына, только наказывать нужно ремнем, чтоб не сломать позвоночник ребенку». Это ли не эстафета поколений?

Мемуарная и художественная литература также рисует очень пеструю картину. В некоторых семьях детей никогда не били, в других же норка была повседневной, причем многие взрослые вспоминают се без раздражения, как нечто само собой разумеющееся.

Воспоминания мальчиков

Знаменитый дрессировщик Вальтер Михайлович Запашный (1928- 2007), родившийся в цирковой среде и с раннего детства выступавший на арене (начинал как акробат):

«Гулять было некогда. Если удавалось вырваться и поиграть в казаки-разбойники, это казалось счастьем. Но и тут надо было знать меру: придешь домой вспотевший - не миновать порки <...> Потому что, во-первых, перед работой нельзя уставать, а во-вторых, артисту нельзя простужаться». Писатель Юрий Петров (р. в 1939 г.):

«Самое главное воспоминание - это постоянный голод и чувство страха, что влетит от строгой мамы. Голод не потому, что дома еды нет, а потому, что после школы, иногда даже не заходя домой, я зару­ливал с друзьями в какие-нибудь пампасы <...> Вечером за это меня, разумеется, ждала порка <...> Мама увлекалась, до собственных слез вымещая на мне всю свою тревогу за меня, беспутного <...> Бедная мама. А сколько я раз убегал из дома! И это все на ее нервах. Я почему-то этого не понимал. Может, оттого, что она была очень сдержанна в проявлениях любви?»

Интересное описание порки как нормы повседневной жизни и обязательного ритуала мальчишества в рабочем районе позднесоветского Ленинграда дает анонимный автор «ременного» сайта (сохраняю орфографию и пунктуацию оригинала):

«Так же делом чести “настоящего мальчишки”, да и “своей в доску девчонки” считалось быть неистощимым в выдумках и реализации всяческих проделок, т. с. “искать себе на жопу приключений” в переносном и прямом смысле этого слова. В прямом, потому что, по моим оценкам, на Петроградской порка регулярно применялась в 75 % семей, а в районе за Черной речкой этот процент, как мне кажется, переваливал за 90. Во всяком случае, в том классе, где я проучился с 4-го но 8-й, не пороли только одного мальчика (и это среди 40 детей). Даже учителя в том районе вслух говорили о порке, как об обычном наказании для ребенка <...>


Нас она не угнетала, она было привычной <...> было что- то родовое, надежное. Если ты мальчишка, то ясное дело, что раз в неделю ты будешь выпорот: дневник-то на подпись родителям надо раз в неделю давать, а что у настоящего мальчишки в дневнике? - ясно, что есть двойки и замечания, ну и ясно, что за это бывает. Над выпоротыми не смеялись. Смеялись над теми, кого наказывали иначе <...> Смеялись как над “гогочками” и трусами, над теми, кто боялся порки и говорил “я в этой проказе участвовать не буду, меня за это выпорют”, над теми, кто просил перед поркой прошения и снисхождения, даже над теми, кто пытался оправдываться перед поркой, над теми, кто вырывался, кричат и плакал во время порки - все это считаюсь признаком изнеженности и трусости. Л кто натворив что- то, на следующий день на вопрос: “Что тебе за это было?” отвечай “Пустяки... Влепили 25 пряжек (а зачастую называлась цифра и большая). Ерунда <...> Я и не шелохнулся,” - над тем не смеялись, тот считался героем <...>

Подать ремень, спустить штаны и самому покорно лечь под порку (как я всегда дела!, да и многие тоже) не унизительно. Чего уж унизительного, если все равно будешь выпорот <...> А так по крайней мере делом можешь выразить признание вины и раскаяние, если их чувствуешь, или, но крайней мере, показать, что у тебя достаточно силы воли преодолеть свой страх перед поркой <...> Родители одного моего одноклассника были в разводе, и он жил с мамой, которая считала, что раз парень растет без отца, так мать должна быть с ним особенно строга. От такой строгости этот мальчишка был "чемпионом” класса но получаемым дома поркам. С работы его мама приезжала всегда в одно время: без десяти четыре. Мама его дневник проверяла каждый день (впрочем, у меня тоже так было, и это, вполне логично, считалось большей строгостью: не­сколько порок в неделю вместо одной). Так вот если у этого парня были в дневнике двойки или замечания, то он за 5 минут до прихода мамы ставил к изголовью своей кровати стул, на селенье стула клад развернутый на странице с двойкой или замечанием дневник, вынимал из своих штанов ремень и вешал его на спинку стула, спускал штаны и ложился на кровать голой попой кверху ждать маму. Я, если был в это время в гостях у него, выходил из деликатности в коридор. Маме, когда она приходила, оставалось только рассмотреть дневник, вынести приговор (а этого парня, как и меня, как и многих других, всегда пороли по счету уларов) и привести его в исполнение. Парень, по крайней мере, избегал еще “ведра” нотаций, которое мама на него могла “вылить”. А вид ремня и готовой к порке попы не провоцировал на нотации, ибо осознание вины и раскаяние было очевидно <...>

Такая рядоположснность даст еще ощущение “законности”. Ты не игрушка в руках родительского произвола, а объект “правовых отношений”. Есть семейный закон (пусть ты в его разработке и не участвовал). Ты знаешь, что за то-то - от стольких ударов до стольких, а за другое - другое число. Перед поркой родитель как бы "судит" тебя, вы как бы даже равны перед законом. В каком-то смысле он даже не может тебя не пороть <...> А просить о прощении или снисхождении это как бы разрушать рамки закона и признавать, что ты во власти произвола. На мой взгляд, это очень унизительно».

Некоторые отцы выполняют свои карательные обязанности истово и с энтузиазмом. Для других это просто ролевое поведение, ритуал, от которого нельзя уклониться.

«Меня используют в качестве, так сказать, орудия возмездия и некоторого фактора карающего меча правосудия. Карающего меча, когда нужно накричать, когда он уже, так сказать, всех довел, когда нужно выключить игру, когда нужно нахлопать по заднице и т. д. и т. п.».

«...Я никогда не пытался карать их, шуметь мог, кричать, вроде как делать грозный вид. Если они там делали что-то не так, сначала я должен был вот <...> хотя бы вид сделать, что я грозный, я ругаюсь. Это функция отца. Все их шалости не должны проходить бесследно. Тем не менее, я всегда примерял это все на себя, что он делает, и всегда пытался войти в их шкуру. Я всегда понимал, что они не делают ничего из ряда вон выходящего, я такой же. Поэтому, я делал вид, что я наказываю, а так я их всегда понимал».[25]

Воспоминания девочек

Если в центре мальчишеских мемуаров стоят соображения «справедливости» и собственной «крутизны», то воспоминания девочек, хронологически более поздние и расположенные на другом сайте, выглядят более эмоциональными и часто негативными.

Светлана

«Мне 15 лет. Раньше меня вроде и не шлепали даже, ну разве так, чуток совсем, когда маленькая была. В угол иногда ставили. Первый раз меня выпорола мама в 9 лет. Теперь знаю, что это очень поздно. Почти всех, с кем тут говорила, пороли намного раньше. Я узнала, что некоторых пороли уже с 5 лет. Мама порола в первый раз за то, что прогуляли половину уроков с подружкой.

И еще я соврать успела, что все, порядок в школе. Так бы может и не били, если б честно призналась. В тот раз я вообще боялась, что мне предстоит весь остаток дня в углу простоять. Это перед тем как я поняла, что она меня накажет ремнем. Мама завела в комнату, велела спустить штаны и лечь на кровать. Отец был в другой комнате, но с самого начала знал, зачем мама меня повела в комнату. Наверно лучше меня знал, что меня ждет. Перед тем, как начать порку мама сказала типа того, “ну вот, пора тебе узнать, что такое ремень”. Я спустила трусики сама и легла вдоль кровати. Мне было правда страшно, но только немножко. Вообще в тот момент я еще радовалась, что мама не орала за это на меня, и что в угол не поставила надолго. Л после первого удара ремнем я вся скрючилась и потом вскочила почти. Мама пригрозила папу позвать, если я не лягу обратно. Мама порола ремнем так больноооо!!!

Я бы и не представляла себе, как это больно может быть!!! Это прямо шок для меня был. Я наверно почти сразу орать начала. Я знала, что некоторых ремнем наказывают, но никогда не думала, что это так ужасно!!! Больноооооо!!!!!!!! Я вцепилась во что-то и орала!

Орала как резаная. Ремешок опустился на попу не меньше, чем 10-15 раз. Вот в тот первый раз не знаю даже какой ремешок был, но бил очень больно. Ремешок норол по голенькой попе и еще на своих ногах несколько следов потом видела. Попа потом была сначала багровая, а потом фиолетовая. После того, как мама закончила порку, я еще долго ревела. Но как-то болеть сильно вроде быстро перестало. Сидеть могла, но чувствовала что больно. Потом до 14 лет было еще 4 порки и они запомнились так же, как первая. Было очень

сильно больно!!! Но все эти наказания были справед­ливы, я их заслужила и на маму не обижаюсь».

Дарья

«Я была очень маленькая, но помню все прекрасно! Мне было всего 4 года. Я взяла деньги без разрешения и купила в магазине огромный кулек конфет, чтобы весь двор угостить сладеньким. До сих нор удивляюсь, как продавцы мне продали? Хотя, наверное, ничего странного, я была хорошей девочкой и очень рано стала самостоятельной. Ведь за хлебом меня сами родители отправляли, магазин был практически во дворе дома. Мама увидела меня, когда я вышла из магазина. Она привела меня домой. Конечно, объяснила, что я сотворила - фактически, украла деньги у мамы с папой. Это был очень серьезный проступок в се глазах (да, собственно говоря, так оно и есть) <...> На мне было платьице. Я лаже помню - какое именно, потому, что этот эпизод очень сильно врезался мне в память. Платьице было синенькое в мелкий беленький горошек. А трусики - беленькие. И беленький воротничок, и беленький фартучек. Мама мне шила красивые фартучки, я любила помогать по дому. Я стояла в углу и упиралась, не хотела снимать трусики. Хотя, я всегда была очень покладистым и послушным ребенком! Она сказала, что если не спустишь трусики, то получишь еще сильнее. Мне было очень страшно. Я сс не понимала. Я просила прощения и обещала, что больше никогда не возьму денег. Но она была непреклонна».

Анастасия

«Мне сейчас 17 лет. Когда я была маленькая, то, как и все лети делала то, что категорически запрещали делать. А так же была дико капризной. Когда мама не справлялась словами, переходила к ремню. Мама всегда шлёпала меня ремнём только за очень серьёзные проступки. Теперь точно знаю - так мне и надо! Не всегда ремнём, бывало и прыгалками, тем, что первое под руку попадётся. Прыгалки резиновые, бьют ощутимо. Всегда меня пороли стоя, не знаю почему, наверно были какие-то причины. Может, лучше чувствуется. И когда прыгалками стегали, то тоже снимали штаны».

Наталья

«Расскажу, как наказывали поркой в семье моих знакомых. Раньше я бывала нянькой в этой семье и с родителями дружна. Их семья верующая. Делалось это на ночь после того, как дети уже умылись. Малышу было 7 лет, девочке 3 года, я не знаю, наказывают сс или нет. Ребенок знал, что он провинился днем и его ждет порка. Знает этот малыш и то, что его очень любят, и именно потому его накажут. Перед тем, как лечь спать, с него просто сняли штанишки и отшлепали ремешком. При этом отец сказал, что он не хотел сына наказывать, но сын виноват и должен быть наказан, то есть наказание должно быть не сгоряча, а обдуманно. Порка была ремешком по голой попе, провинность была этого текущего дня, порол отец. Ребенок естественно чувствовал боль и плакал, потом его приласкали и сказали ему, что его очень любят, но он поступил неправильно и потому его наказывают. Девочка тоже присутствовала при наказании (ей 3 года), так как порка была в спальне детей. Мама поддерживала в этом папу и говорила сыну - “Я тебя очень люблю, и не хотела бы что бы тебя папа шлепал ремешком, но ты провинился и тебя нужно наказать”. На самом деле очень важно, когда родители в своих требованиях к ребенку выдерживают одинаковую позицию. Я сама тоже приемлю их вариант наказаний. Считаю, что наказание должно быть не сразу, а обдуманным и вечером. Однако меня саму в детстве пороли сразу».

«Я старший ребенок в семье и наказывать ремнем начали лет с 7-8. Лупили начиная с оговорок (мое воспитание было очень строгим) и заканчивая опозданием с прогулки на 5 минут, цветом моей помады. Еще тогда я поняла, что я не особо желанный ребенок и моя беда в том, что я одинаково похожа на родителей. Внешне на обоих, характером больше на отца. Поэтому желание его было - сломить. Его мать очень властная женщина, сама воспитанная в строгости, довлела на него, но и помогала ему всю жизнь. Так как мои родители военнослужащие и часто были в разъездах, то большую часть времени до 6 лет я была с бабушкой. Только относилась она ко мне лучше, чем к своему сыну. Может это зависть отца, может злоба на мать, но отношение его ко мне было ненавистным. Иногда это были взрывы эмоций со стороны отца и ис­пользовалось все, что попадалось под руку. Иногда конкретное наказание за что-либо.

Могу сказать по себе, что йотом боязнь ремня и боли проходит. Начинается “вызов” родителям, что я вот такая и даже ремнем мою дурь не выбить! Тогда отец решил, что если оставить явные следы порки и побоев на видимых частях тела, то такие действия меня точно напугают. Следы от ремня и потом от прыгалки остались на лице, кистях рук. Следы на моем теле его никогда не смущали. За сле­ды и другие свои действия стыдно ему никогда не было. Это было скорее способ унизить и показать мне кто прав».

Несмотря на гендерные особенности восприятия, эти девочки и мальчики одинаково оказались посетителями «ременного» сайта, который посторонние едва ли посещают. Это значит, что пережитая в детстве порка имела долгосрочные психосексуальные последствия и способствовала развитию определенной зависимости. Заботясь преимущественно о поддержании благолепия своего морально-политического имиджа, советская власть старалась не привлекать внимания к несовпадению слова и дела. Но в 1980-х гг. заговор молчания вокруг телесных наказаний нарушили знаменитый детский хирург Станислав Яковлевич Долецкий (1919-1994) и писатель и педагог Симон Львович Соловейчик (1930-1996), вскоре к ним присоединился замечательный детский писатель и правозащитник Анатолий Иванович Приставкин (1931-2008).

В «Известиях», а затем в «Учительской газете» Долецкий привлек внимание общественности к случаям избиения детей собственными родителями. «Травма физическая, на мой взгляд, не самое страшное зло, которое причиняют ребенку. Страдает его психика. Он озлобляется, становится агрессивным, жестоким, деформируется его личность. В будущем он точно таким же методом станет воспитывать своих детей. Уважение или любовь к родителям заменяется страхом. Немало случаев, когда физическое насилие на всю жизнь изменяет отношение ребенка к родным. Л сколько раз не только насилие, по даже страх перед ним может повлечь за собой уход ребенка из дому или даже попытку самоубийства».

Долецкий сформулировал понятие «синдром опасного обращения с детьми» (СООСД): «Поговорите с людьми самого разного возраста и образования. Пословицу приведут ”3а одного битого - двух небитых дают”». А ведь речь в ней идет не о насилии, а о жизненном опыте, преодолении трудностей. Расскажут, что из Максима Горького, которого дед порол каждую субботу, получился великий русский писатель. Но исключение подтверждает правило. Никто не подсчитывал, сколько талантливых людей, сколько незаурядных личностей было забито. Припомнят времена, когда линейка, ремень, розги вырастили неплохие по­коления. Но при этом забудут назвать имена тех, кто составляет славу нашей культуры, науки, и то, что людей этих воспитывали без битья и унижений. И о том забудут, что существуют целые регионы земного шара, где детей никогда физически не наказывают...

На протяжении многих веков люди вырабатывали правила, которые помогали им жить и воспитывать детей. Они положены в основу самовоспитания человека, ибо воспитание детей начинается с самовоспитания родителей. Вот одно из них: “Тысячу раз подумай, прежде чем ударить. Удар обратно не возьмешь” <...>

“Почему вы даете сыну пощечины и подзатыльники? - спросил я отца одного ребенка. - Ведь касаться лица ребенка - глубокое для него оскорбление, а бить по голове - преступление”, он смутился и сказал: “Голова ближе... Наклоняться не надо”. Мне вспомнился Есенин: “И зверье, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове”.

Современная медицина твердо установила: любые способы насилия, оскорбления, унижения представляют опасность для развивающегося детского организма. Воспитание всегда тесно связано со здоровьем ребенка»[26].

Столь же последовательно, но не с социально-медицинских, а с философско-педагогических позиций осуждал телесные наказания С. Соловейчик.[27]

На волне общей либерализации советской жизни и повышения ценности человеческой личности, эти идеи были востребованы общественным сознанием и способствовали формированию более критического отношения к телесным наказаниям. Термин «СООСД» даже вошел в некоторые отечественные психологические словари.

Современная Россия

В постсоветской России картина остается противоречивой. С одной стороны, налицо заметное усиление критического отношения к телесным наказаниям, причем не только как к проявлению насилия и жестокости, но и принципиально. С другой стороны, обнищание и общая криминализация страны способствуют росту насилия также и по отношению к детям. Отличить реальный рост такого рода поступков от иллюзий массового сознания, склонного ностальгически идеализировать прошлое («раньше все было хорошо, а теперь детей насилуют и избивают»), зачастую трудно. Тем более что власть и оппозиция играют на одной и той же площадке и пользуются теми же аргументами, правда «виновники» у них разные. Коммунисты и демократы- западники говорят об ужасающем росте насилия над детьми, чтобы показать, до чего довел страну «путинский режим». Церковники и ультранационалисты используют те же цифры для компрометации «гнилого либерализма», «растленного Запада» и «лихих 90-х». А чиновники и депутаты, вместо того чтобы ответить, почему за годы их правления обращение с детьми ухудшилось, с помощью тех же данных доказывают, как сложны стоящие перед ними задачи и как истово они заботятся о детях своих избирателей. «Защита детей» - лучший способ отвлечь внимание населения от провалов государственной политики.

Если даже официальная криминальная статистика о сексуальных преступлениях против детей, которая может и должна строиться по четким статьям Уголовного кодекса, ненадежна и недостоверна,[28] чего ждать от думских и правительственных комиссий, когда их отчеты вообще не поддаются проверке в силу непрофсссиональности. Кем и как получены исходные данные, как правило, неизвестно. Я не берусь оспаривать приведенные в начале этой статьи цифры, однако не исключаю и того, что часть из них - пропагандистские страшилки. Критиковать их трудно, да и опасно. Скажешь, что цифры преувеличены, тебя сразу же обвинят в ненависти к детям и потворстве насилия над ними. А если сказать, что они преуменьшены, причем насилие над детьми ежегодно растет, независимо от социально- экономического состояния страны и изменений законодательства, получается не только безнадежный пес­симизм, но и «русофобия»: чего можно ждать от народа, состоящего наполовину из садистов?

Проводимые независимыми общественными и научными организациями массовые опросы кажутся более объективными, впрочем, в них тоже немало неясностей и противоречий.

Степень распространенности телесных наказаний

Из респондентов ФОМ (опрос 2004 г.) не испытали физических наказаний 27 %, испытали - 40 %. «Били тем, что было gод рукой»; «веревкой, палкой»; «крапивой или прутиком», «офицерским ремнем». Однако когортные показатели определенно говорят о смягчении нравов: среди 18-24-лстних непоротых оказалось 33 %, а среди 55-64- лtтних - лишь 18 %.[29]

В позднейшем опросе ФОМ (2008 г.)[30] о пережитых телесных наказаниях упомянул каждый второй респондент, причем 16 % из них наказывали часто и 33 % - редко. Мальчиков наказывают значительно чаще, чем девочек: совсем не наказывали 40 % мужчин и 55 % женщин, часто - 20 и 12 %, редко - 37 и 29 %. Мнение, что сегодня в России нет родителей, которые бы физически наказывали своих детей, поддержали лишь 2 % участников опроса. Но 52 % мужчин и 32 % женщин считают, что их пороли заслуженно. Сравнивая сегодняшнюю ситуацию с периодом своего школьного детства, 26 % опрошенных предположили, что сейчас детей физически наказывают реже, 17 % - что чаще, 17 % - что в этом вопросе мало что изменилось; остальные затруднились ответить. Интерпретируют эти предполагаемые сдвиги также по-разному. Одни (5 %) считают, что «раньше строже относились к детям», а сейчас их «больше жалеют, балуют». Другие говорят, что «изменились подходы к воспитанию»; «сейчас как-то не принято бить детей»; «нецивилизованные методы - так все считают»; «больше уговаривают». Некоторые видят в этом признак возросшего уровня педагогической и общей куль­туры родителей: «более грамотные родители»; «более педагогически грамотные»; «люди стали цивилизованнее»; «повышается культурный уровень» (3 %). Другие 3 %, наоборот, считают их свидетельством невнимания, наплевательского отношения к детям: «безразличия больше со стороны родителей: чем бы дитя ни тешилось...»; «взрослым не до детей, работают»; «вообще не заботятся о детях»; «их не воспитывают, они брошены, по улицам бегают, по помойкам»; «наплевать на детей». Отдельные респонденты полагают, что причиной перемен в методах воспитания являются не столько родители, сколько сами дети: «дети сами не позволяют так с ними поступать»; «дети стали знать свои права»; «дети стали умнее, лишний раз их не тронешь»; «дети ранимы, очень грамотные сейчас, могут и отпор сделать» (2 %).

По данным исследования по заказу Фонда поддержки детей в апреле-мае 2009 г. (репрезентативная общероссийская выборка, 1225 респондентов в возрасте от 16 до 44 лет),[31] 51,8 % опрошенных родителей признались, что прибегали к физическому наказанию «в воспитательных целях», причем 1,8 % делали это часто, 17,8 % - иногда, а 31,4 % - редко; женщины прибегают к физическому наказанию детей чаще, чем мужчины (доля женщин - 56,8 %, доля мужчин - 44,5 %). Авторы связывают это с тем, что матери чаще берут на себя ответственность за воспитание детей. На распространенность телесных наказаний насилия в семье больше всего влияют два фактора: уровень дохода и уровень образования. Среди обеспеченных респондентов уровень распространения физических наказаний намного ниже, чем среди бедных (соответственно 40,1 % и 62,6 %). Более образованные респонденты реже применяют физическое наказание, чем необразованные.

Интересно региональное исследование, составленное из нескольких блоков, саратовского Центра социальной политики и гендерных исследований. В 2006 году в трех городах России (Ижевск, Самара, Саратов) был проведен уличный экспресс-опрос горожан, анкетирование школь­ников и родителей, а также интервью со специалистами. В опросе приняли участие 1783 человека, в том числе 842 родителя несовершеннолетних детей. Позже в Саратове, Самаре, Ижевске и Казани опросили 700 школьников от 8 до 14 лет и 510 родителей. Дизайн выборки подразумевал опрос в каждом городе группы родителей по месту учебы их детей, как правило, на родительских собраниях в школе. Дети опрашивались после занятий - всем классом, причем в каждом городе были обследованы два тина школ - школа в «благополучном» районе и «неблагополучном», но 85 человек в каждом из типов школ. Саратовские социологи пытались разграничить «физические наказания» как одну из форм домашней дисциплины и «насилие над детьми». Обычно люди эти явления различают, понимая под физическим насилием нанесение телесных повреждений, которые причиняют ущерб здоровью ребенка, нарушают его психическое и социальное развитие. Хотя почти 35 % опро­шенных взрослых и 61,4 % родителей считают физическое наказание детей просто «формой воспитания», большинство определенно предпочитает более мягкие формы дисциплинирования. Физические наказания (наказание ремнем, подзатыльники, оплеухи) упоминают примерно 18 % респондентов.

Несколькими опросами, проведенными с 1998 г. под руководством кандидата социологических наук Н. Д. Шеляпина (не имея доступа к первичным данным, я не могу судить о качестве выборки и методах подсчета), выявлена повышенная склонность к телесным наказаниям в семьях военных и сотрудников милиции. Среди опрошенных петербургских студентов, подвергавшихся дома побоям, 26 % росли в семьях силовиков, именно в них физические наказания носили регулярный характер, а то и превращались в изощренные ритуалы; нередко им подвер­гались не дошколята, а юноши (а чаще - девушки) до 16-19 лет. Для многих из них порка остается атрибутом повседневной жизни даже в 22 года! Выясняя, кого, как и чем родители били, а если не били, то почему, социологи обнаружили, что практикующие порку штатские паны чаще всего люди необразованные и пьющие, а в семьях силовиков физическую жестокость при воспитании применяют даже доктора наук. Был составлен и рейтинг орудий наказания.[32] Первое место в этом хит-параде занял форменный ремень, силу которого ощутили на себе 75 % исправляемого контингента. На втором месте, казалось бы, вполне мирная скакалка, которая скакала по телам 13 % опрошенных, чаще женского пола. На третьем - проверенный веками дедовский прут, набравший около 5%. Встречаются и более экзотические варианты, например, рулон фольги, выбивалка, тапочки, кипятильник, труба от пылесоса, молоток и даже... живая курица! Самое же грустное: 82 % петербургских студентов сказали, что применявшиеся к ним методы телесного воздействия были необходимы, а 61 % - что полностью одобряют битье как способ воспитания. Между прочим, часть этих студентов - будущие педагоги.

Наиболее методологически совершенное и единственное теоретически ориентированное отечественное исследование, с использованием международно признанного инструмента измерения дисциплинарного воздействия (ИИДВ) (dimensions of discipline inventory, DD1) Мюррея Страуса, выполнено под руководством А. В. Лысовой во Владивостоке.[33] В 2007 г. было опрошено 575 взрослых жителей (51 % женщин) этого города, у которых хотя бы один ребенок младше 18 лет проживал вместе с ними большую часть недели. Под телесным наказанием авторы понимают применение родителем или замещающим его лицом физической силы с намерением причинить ребенку боль (исключая физические повреждения) с целью коррекции и контроля его поведения. В отличие от физического насилия, телесное наказание - чаще всего легитимный акт, который не признается преступлением, редко приводит к телесным повреждениям и психологическим травмам ребенка и считается в обществе приемлемой формой поведения родителей в отношении собственных детей. Выяснилось, что около половины - 46 % - опрошенных родителей применяли телесное наказание к своим детям. Этот показатель близок к данным США, где около 40 % родителей хотя бы раз физически наказывали своего ребенка. Что касается гендерных различий, то, как и в США, матери чаще отцов телесно наказывают детей (50 % опрошенных матерей против 36 % отцов), самая распространенная форма наказания - пощечины и подзатыльники, и среди женщин, и среди мужчин, но мужчины в большей степени, чем женщины, используют для наказания какой- либо предмет, например, ремень или палку. Работа А. В. Лысовой - единственное российское исследование телесных наказаний, представленное на международных научных форумах. Однако выборка его невелика и к тому же не является случайной (почти 52 % респондентов имели высшее образование, а такие люди менее склонны применять и одобрять телесные наказания), для широких обобщений и кросс- культурных сопоставлений этого недостаточно.

А что говорят сами дети? Из опрошенных в 2001 г. московских старшеклассников (7-11 класс) только 3,1 % мальчиков и 2,8 % девочек признали, что родители применяют к ним в качестве наказания физическую силу.[34] В саратовских исследованиях Е. Р. Ярской-Смирновой на вопрос «Приходилось ли тебе убегать из дома?» утвердительно ответили 5 % опрошенных детей; на вопрос «Почему?» 14 % заявили, что их дома бьют. На вопрос «Как часто родители бьют тебя?» 2 % детей сказали «часто», 21 %

—              «редко», 76 % - «никогда». За что бьют? За оценки - 42 %, за плохое поведение - 79 %, просто так - 6 %. 40 % детей признают, что наказание они «заслужили».

Если учесть разницу возраста и социальных условий, детские ответы так же неоднозначны и трудно сопоставимы, как родительские

Отношение к телесным наказаниям

Па вопрос всесоюзной анкеты ВЦИОМ (апрель 1992 г.) «Допустимо ли наказывать детей физически?» утвердительно ответили только 16 % россиян, против высказались 58 %. Русские оказались гораздо гуманнее других народов бывшего СССР: телесные наказания детей в то время считали нормальными, допустимыми 24 % эстонцев, 29 % литовцев и 39 % узбеков. Возможно, в России сильнее сказывались тогдашние советские стереотипы. Когда люди начали высказывать собственное мнение, их установки стали более жесткими. При опросе ФОМ в 2004 г. телесные наказания детей сочли допустимыми свыше половины - 54 % - россиян, «против» - лишь 47 %. Наиболее либеральны москвичи - 48 %, молодежь от 18 до 24 лет - 50 %, и тс, кого в детстве физически не наказывали - 52 %. Однако о реальной динамике судить трудно - слишком разные выборки и анкеты. При опросе ФОМ в 2008 г. с мнением, что телесные наказания детей школьного возраста «иногда необходимы», согласились 67 %. На вопрос «Левада-центра» (2004 г.) «Имеют ли право родители подростка 13-14 лет наказывать его физически?» утвердительно ответили 37 % (в 2000 г. было 27 %), отрицательно - 61 %.[35] По здесь ограничительным фактором является возраст наказываемых (право - правом, а выпороть подростка не так- то просто).

В опросе Исследовательского центра портала SupcrJob.ru (март 2008 г.) телесные наказания в общем виде сочли необходимым методом воспитания лишь 9 % россиян. Но «необходимое» и «допустимое» - вещи разные. Некоторые респонденты считают такую меру допустимой лишь в отношении мальчиков. Другие апеллируют к собственному опыту: «Нас же тоже шлёпали, и ничего. Выросли нормальными»; «На себе испытала - полезно». Большинство - 61 % - считают «физическое воздействие на детей с воспитательными целями» крайне нежелательным и возможным только в исключительных случаях. Принципиально недопустимым телесное наказание детей считают только 30 % опрошенных, которые думают, что применение ремня или подзатыльников порождает лишь «негативную реакцию, страх, подавляет самостоятельность», «способствует развитию у ребенка различных комплексов». При этом мужчин, считающих телесные наказания неотъемлемой частью воспитательного процесса, вдвое больше, чем женщин (12 % против 6 %), неприемлемыми их признают 34% женщин и 25 % мужчин. Чаще других о пользе шлепка и подзатыльника говорят люди старше 50 лет, а наибольшее число их противников - среди молодежи до 20 лет. Категорически против телесных наказаний 25% россиян, имеющих детей, и каждый третий (33 %) среди бездетных.[36]

Согласно исследованию Фонда поддержки детей, находящихся в трудной жизненной ситуации, 36,9 % родителей считают, что физическое насилие вредно для детей, но 5,6 % полагают, что «без рукоприкладства» воспитать ребенка нельзя. С трудностями концептуального разграничения «телесных наказаний» и «жестокого обращения с детьми» столкнулись и саратовские социологи: каждый третий опрошенный знает о случаях жестокого обращения с детьми, почти половина признает телесные наказания недопустимыми, треть полагает, что применять их следует в зависимости от ситуации, один из десяти считает, что бить детей можно.


Одна из главных причин распространенности телесных наказаний в России - общая «притсрпелость» к насилию, жертвами которой являются не только взрослые, но и дети. Самописания разных поколений зачастую неразличимы. Вот как выглядит обмен опытом:

«Порют меня практически ежедневно! За плохую успеваемость, за редкостное курение, принятие алкогольных напитков, например если я задерживаюсь где-нибудь хоть на 15 мин! Все равно будет порка! Отец у меня строгий, но справедливый!! Чаще всего он меня лупит ремнем, только не пряжкой, а складывает вдвое. Я снимаю штаны вместе с трусами и становлюсь на четвереньки, животом на диван. Иногда если я слишком дергаюсь, то без дивана, тогда отец зажимает мое тело с боков.

А тебя твой отец пряжкой лупит? Мне иногда только угрожает, что будет бить пряжкой, но всегда жалеет. Если шлепает рукой, то обычно у него на коленях, или просто стоя. Летом в деревне отец лупит меня крапивой и ивовым прутом, тогда он заставляет меня раздеваться совсем догола».

«Андрей, как ты считаешь подростков надо наказывать ремнем или нет? Тебя самого когда- нибудь ремнем наказывал? Если да то какие при этом испытываешь чувства, как происходит порка?

—   Считаю, что надо. Но, это обязательно должно быть как-то регламентировано. Иначе, кроме новой волны семейного и пр. насилия над детьми мы ничего не получим. Что до меня, конечно, в детстве бывало лупили. Лет до 12. Не могу сказать что незаслуженно. Был довольно таки большим хулиганом. Впрочем, таким и остался. Порка лишь слегка осаживала. Считаю, что в воспитательном процессе она необходима только тогда, когда есть что поставить в альтернативу. То есть, когда лупят для того, что бы проще было принять ребенку то, что ему дастся. Чтобы меньше с его стороны было упрямства.

А чувства... Ясно, что не сладко. Правда, так, как это зачастую описывается в тех рассказах, которые есть в инстс, у меня в детстве никогда не было. Нет, было почти так же один раз - мне 10 лет тогда было. Я чего-то наделал на даче и дед спустил с меня штаны и разложив на верстаке отхлестал прутом. Если тебя интересует - есть ли сексуальные и эротические чувства при этом. Писюн помню стоял перед тем как... Позже, когда появилось открыто что то, что можно об этом почитать и посмотреть, то с удовольствием это делал - возбуждение от этого испытываю. Но сам никогда не извращался в этом. Хотя мало, но пороть детей самому приходилось. Лупил их всегда ремнем и всегда лежа на кровати. Естественно без штанов».

«Наверное, 11 лет такой возраст, когда начинают пороть Smile. Меня тоже впервые выпороли в 11 лет. Порол отец. Он тогда пришел с родительского собрания и сказал, что нам надо серьёзно пого­ворить... Больше закрыться я уже не пытался, да и вырваться тоже. И просто вздрагивал, орал и ревел навзрыд. Просить о пощаде мне как-то не пришло на ум, да и мальчишеская гордость не позволяла. Я не считал удары. Не думаю, что их тогда было больше 10-15, но мне казалось что это длится вечно. Когда отец закончил он просто ушел, а я остался лежать на этой же кровати, жался себя несчастного. Когда я выревелся, я встал и посмотрел на свою попу. Мне казалось, что там должны быть синяки и кровоподтеки, но к моему удивлению, она только слегка покраснела. Я одел штаны и пошел на кухню выпить воды. Отец сидел на кухне, а мама канала ему валерианки. Я понял, что он тоже переживает и решил на этом сыграть. Я корчил из себя обиженного еще дня два, и разговаривал с ним сквозь зубы. А потом мы как-то помирились и отношения стали прежними. За учебу меня больше не пороли. Я перестал прогуливать школу, и рассказывал с тех пор родителям всю правду об успеваемости, ну или почти всю».

«Порол старший брат. Ничего так не отрезвляет взрослеющего и начинающего борзеть мальчика, как хорошая порка - других способов НЕТ».

Некоторые «телесно-воспитатсльныс» практики выглядят довольно экзотическими. В газетах были объявления том, что одинокая мать, причем доцент, будучи не в силах сама справиться с сыном-подростком, ищет для этой цели профессионального «поротеля». Спрос рождает предложение:

«“Снимай штаны, акселерат!” - обычно с такой фразы приступает к исполнению своей работы по перевоспитанию трудных подростков бывший физрук одной из тюменских школ Евгений Чуваков. Все началось около года назад, когда к Евгению обратилась заплаканная соседка, одна воспитывающая 13-летнего сына. Парень окончательно отбился от рук: перестал слушаться мать, пропускает занятия в школе, на любые замечания реагирует по-хамски... Больше того, уставшая от работы и постоянных недомолвок с сыном, мать обнаружила в кармане его куртки сигареты и пивные пробки.

—   Короче говоря, соседка уговорила меня провести с се оболтусом серьезную профилактическую беседу, - рассказывает Евгений. - Она была почему-то уверена, что именно такой мужчина, как я, способен внушить зарвавшемуся подростку хоть какие-то нормы поведения. “Если надо, - сказала отчаявшаяся женщина, - можно припугнуть и даже применить силу...” В разумных пределах, конечно. И за отдельную плату.

Вечером того же дня Евгений переступил порог соседской квартиры. Хозяйка вежливо извинилась, взяла объемистую сумку и ушла в магазин за продуктами. А когда минут через сорок вернулась, то застала своего долговязого отпрыска растерянным и непривычно смирным. Парень даже взял из сё рук тяжелую поклажу и унес на кухню, где к тому времени уже закипал чайник.

—   В тот раз я от гонорара за свою работу наотрез отказался, - продолжает Евгений. - Но вскоре после этого ко мне с такой же настоятельной просьбой пришли еще две мамаши, знакомые моей соседки. Они буквально на коленях умоляли меня хоть как-то повлиять на их сынков: одному было четырнадцать, другому - пятнадцать лет. Тоже не хотели учиться и ни в грош не ставили слезы своих матерей. Пришлось с одним из них вежливо, но строго поговорить, а другого - просто выпороть. А потом заявки посыпались как из рога изобилия. Это отнимало мое личное время, и я стал брать с заказчиц небольшую, чисто символическую, плату за свои “уроки вежливости”, чтобы хоть транспортные расходы возместить. Теперь у меня есть даже постоянные клиенты - к ним время от времени приезжаю, чтобы закрепить полученные навыки...

Евгений уверен, что процесс перевоспитания должен носить характер шоковой терапии, чтобы оборзевшие шпанята прониклись ситуацией глубоко и надежно. Нередко его подопечные орут благим матом, и тогда Евгений запечатывает их рты скотчем, продолжая во время порки вести нравоучительную беседу. Иногда урок длится больше часа с двумя перерывами, во время которых Евгений ласково просит дать обещание выполнять все требования матери и вообще не расстраивать её по пустякам. Чаще всего такие обещания даются и, не приведи Господи, если не сдерживаются: повторный визит может принести немало боли и страданий».

Это звучит фантастически, но известный русский писатель и философ В. В. Розанов, который после окончания Московского университета (1882) 11 лет проработал гимназическим учителем истории и географии и классным наставником, рассказывает, что к нему, как к последнему прибежищу, нередко являлись матери учеников (всегда вдовы) с просьбою наказать розгами (т. е. чтобы это было сделано в гимназии) своего разболтавшегося мальчугана: «“Сестер колотит, меня не слушает, ничего не могу сделать” etc; я, конечно, объяснял, что это запрещено всеми параграфами, но, зная конкретно (ведь в педагогической литературе фигурируют в качестве примеров лишь бумажные манекены, которых “во всем можно убедить словами”, и, конечно, зачем для них наказание?) мальчишку способного и, что называется, взорвавшегося, потерявшего голову от баловства, всегда давал совет - обратиться к кому-нибудь по соседству или из родственников и больно-больно высечь его». Никаких нравственных сомнений по этому поводу Розанов не испытывал: «Что касается “унижения человеческой природы”, будто бы наносимого розгой, то ведь не унизила она Лютера, нашего Ломоносова; отчего же бы унизило современных мальчишек?»[37]

Возможно, отчасти это связано с садистскими наклонностями писателя. Один из бывших учеников так вспоминает его обращение с первоклассниками:

«Когда ученик отвечал, стоя перед партой, Вас. Вас. подходил к нему вплотную, обнимал за шею и брал за мочку его ухо и пока тот отвечал, все время крутил ее, а когда ученик ошибался, то больно дергал. Если ученик отвечал с места, то он садился на его место на парте, а отвечающего ставил у себя между ногами и все время сжимал ими ученика и больно щипал, если тот ошибался, Если ученик читал выбранный им урок, сидя на своем месте, Вас. Вас. подходил к нему сзади и пером больно колол его в шею, когда он ошибался. Если ученик протестовал и хныкал, то Вас. Вас. колол его еще больней. От этих уколов у некоторых учеников на всю жизнь сохранилась чернильная татуировка. Иногда во время чтения нового урока <...> Вас. Вас. отходил к кафедре, глубоко засовывал обе руки в карман брюк, а затем начинал производить [ими] какие-то манипуляции. Кто-нибудь из учеников замечал это и фыркал, и тут-то начиналось, как мы называли, избиение младенцев».

Тем не менее некоторые старшие ученики, например, будущий писатель Михаил Пришвин, которого по записке Розанова исключили из гимназии, впоследствии прощали бывшего наставника, признавая, что сами его довели.

Но садизм - не обязательное условие порки. А. П. Чехов, которого в детстве отец нещадно порол, чего писатель не забыл и не простил, в рассказе «О драме» описывает сцену порки по-родственному на дому:

«Послышался звонок... Полуехтов, вставший было, чтобы нервно зашагать из угла в угол, опять сел... В комнату вошел маленький краснощекий гимназист в шинели и с ранцем на спине... Он робко подошел к столу, шаркнул ножкой и подал Полуехтову письмо.

—    Кланялась вам, дяденька, мамаша, - сказал он, - и велела передать вам это письмо.

Полуехтов распечатал конверт, надел очки, громко просопел и принялся за чтение.

—    Сейчас, душенька! - сказал он, прочитав письмо и поднимаясь. - Пойдем... Извини, Филя, я оставлю тебя на секундочку.

Полуехтов взял гимназиста за руку и, подбирая полы своего халата, повел его в другую комнату. Через минуту полковник услышал странные звуки. Детский голое начал о чем-то умолять... Мольбы скоро сменились визгом, аза визгом последовал душу раздирающий рев.

—    Дяденька, я не буду! - услышал полковник. - Голубчичск, я не буду! А-я-я-я-я-й! Родненький, не буду!

Странные звуки продолжались минуты две... Засим все смолкло, дверь отворилась, и в комнату вошел Полуехтов. За ним, застегивая пальто и сдерживая рыдания, шел гимназисте заплаканным лицом. Застегнув пальто, мальчик шаркнул пожкой, вытер рукавом глаза и вышел.

Послышался звук запираемой двери...

—    Что это у тебя сейчас было? - спросил Финтифлеев.

—    Да вот, сестра просила в письме посечь мальчишку... Двойку из греческого получил...

—    А ты чем порешь?

—                  Ремнем... самое лучшее... Ну, так вот... па чем я остановился?»[38]

Чеховский рассказ - злая сатира на либеральных интеллигентов,

которые болтают о высоких материях, а в перерыве готовы высечь беззащитного ребенка. Но меня интересует не оценка, а сама возможность оказания подобной родственной услуги.

Сегодня, как и в прошлом, за проблемами повседневности часто скрывается идеология. Недаром вопрос вызывает столь яростные споры. По мнению либералов-заиадников, телесные наказания - закамуфли­рованная форма насилия над детьми, которое должно быть законодательно запрещено не только в школе, но и в семье. Коммунисты и православные фундаменталисты (как и но многим другим вопросам, их позиции очень близки) с этим категорически не согласны. Признавая необходимость чадолюбия и заботы о детях, они возражают против огра­ничения родительской власти, одним из ее атрибутов являются физические наказания. Тамбовский учитель- коммунист на страницах «Советской России» ратует даже за публичные порки детей: «...Публичная порка. Да-да, на специально оборудованном месте, специальным предметом и специальным человеком. Уверяю вас, воздействие колоссальное... Физические наказания в семье должны быть официально разрешены». За что? Например, «за раннее начало половой жизни».[39]

В оценке эффективности конкретных физических наказаний их защитники зачастую расходятся. Светило православной педагогики Татьяна Шишова, которая называет либерализацию взглядов родителей на проблему наказаний «скарлатиной», призывает разграничивать без­обидный шлепок и наказание ремнем. «Это по-настоящему больно и отрезвляет даже самых буйных. Потому и применять его стоит только при тяжелых провинностях».[40] Напротив, бывший питерский омбудсмен Игорь Михайлов, у которого «мать инспектором милиции была, и все у нее было под контролем», отдаст безусловное предпочтение ремню: «...Я делал так - раз сказал, два сказал, на третий - двинул. Ремнем! Рукой бить нельзя. Тем родителям, которые все-таки предпочитают воздействие, рекомендую: заведите ремень не очень жесткий, чтобы не отбить ребенку внутренности».[41]

Популярный писатель, профессор МГИМО и ведущий прекрасной телепередачи «Умники и умницы» Юрий Вяземский на страницах «Комсомольской правды» и в телепрограмме «Культурная революция» (16.01.2009) также заявил, что без «без норки не обойтись»: «Непременно нужно пороть за серьезные провинности. Тарас Бульба убил своего сына Андрия за предательство. И те, кто читает Гоголя, их осуждают сто, а считают поступок Тараса правильным. Но! Физическое наказание ни в коем случае нельзя превращать в пытку, в унижение».[42] Поскольку в глазах широкой публики он выглядел «типичным интеллигентом», это заявление вызвало страшный скандал в блогосфсрс, Ю. П. Вяземского стали называть крепостником (приняли его псевдоним за княжескую фамилию), садистом и даже педофилом. Однако отношение к телесным наказаниям может быть никак не связано ни с уровнем образованности, ни с психосексуальными особенностями личности. Просто взгляды у этого профессора клерикальные и ультраконсервативные...

Каков итог?

О том, что Россия уже вступила на европейский путь либерализации семейной дисциплины, свидетельствуют не только официальные декларации о намерениях и создание должности Уполномоченного президента по защите прав детей, но и резко повысившееся внимание СМИ к детской теме, а также динамика массового общественного сознания. Однако путь этот долог и противоречив.

Родительские установки и дисциплинарные практики россиян сплошь и рядом не совпадают друг с другом, причем и тс и другие весьма разнообразны.

Гендерные различия в России практически те же, что и в странах Запада. Матери телесно наказывают детей чаще, чем отцы, зато отцы делают это более сурово, с применением каких-то орудий (порка ремнем против шлепанья). Мальчиков, по-видимому, порют больше, чем девочек, но это не является общим правилом, различия здесь скорее качественные, нежели количественные.

Хотя и родители, и дети считают телесные наказания средством воспитания, нередко они оказываются проявлением садистских наклонностей и/или способом эмоциональной разрядки взрослых, а некоторые поротые дети навсегда сохраняют пристрастие к спанкингу.

Доказательной макросоциальной статистики степени распространенности и психологических последствий телесных наказаний детей в России нет. К тому же вся проблема крайне политизирована и идеологизирована.

Чтобы совершенствовать российское законодательство, по­мочь людям осознать издержки традиционных педагогических практик и обеспечить безопасность и благополучие детям, необходимы дальнейшие исследования темы и уточнение, на базе международного опыта, ее концептуального аппарата.

Игорь Кон

Из коллективной монографии «Бытовое насилие в истории российской повседневности (XI— XXI вв.)»

СПб, 2012

 


[1] Работа подготовлена с помощью гранта РГНФ 08 06 000001а и Программы Президиума РАН «Историко-культурное наследие и духовные ценности России».

[2] Рекомендация ПАСЕ 1666 (2004) об общеевропейском запрете на телесные наказания детей.

[3] Гетманский К., Коныгина Н. С поркой по жизни. В Канаде родители могут бить детей но закону. В России — бьют без закона // Известия. 2004. 2 фсвр.

[4] Проблемы насилия над детьми и пути их преодоления / под ред. Е. И. Волковой. СПб., 2008.

[5] Григорьев К. П., Егоренков А. М. Клинические и методологические предложения к решению проблемы синдрома жестокого обращения с ребенком в педиатрии // Медицинская помощь. 2006. № 2. С. 3—7.

[6] См.: Кон И. С. Ребенок и общество. М., 2003.

[7] См., напр.: Жбанков Д. П., Яковенко В. И. Телесные наказания в России в настоящее время. М., 1899; Телесные наказания детей в России // Нижегородский сборник. СПб., 1905; Евреинов И. Н. История телесных наказаний в России. СПб., 1913; Тшиюфеев А. Телесные наказания //Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

[8] Аббревиатура БДСМ обозначает бондаж (связывание), дисциплина, садизм и мазохизм. Подробнее см.: Коп И. С. Новое о BDSM. http://www.pscudology.org/Kon/Zamctki/NovoeBDSM.htm

[9] Schrader A. M. Languages of the Lash: Corporal Punishment and Identity in Imperial Russia. DeKalb, 2002.

[10] Цит. по: Донгов В. В. Детство в контексте древнерусской культуры XI—ХП вв.: отношение к ребенку, способы воспитания и стадии взросления // Этнографическое обозрение. 2006. № 5. С. 72—85.

[11] Домострой / сост. В. В. Колесова. М., 1990. С. 134-136, 141, 146.

[12] Холодная В. Г. Отцовское наказание в воспитании мальчика-подростка у восточных славян в конце XIX — начале XX в. // Мужской сборник. М., 2004. Вып. 2. С. 170-177; Морозов И. А., Толстой Н. И. Бтъе // Славянские древности. М., 1995. Т. 1. С. 177—180.

[13] Поэты «Искры» / вступ. ст., иодгот. текста и примеч. И. Г. Ямиольского. JL, 1955. Т. 1: В. С. Курочкин. С. 181.

[14] Позднеев В. А. Семинаристская поэзия XIX — начала XX века Ц Мужской сборник. М., 2001. Вып. 1.С. 201.

[15] См. Кон И. С. Мальчик — отец мужчины. М., 2009.

[16] См.: Институтки. Воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц / сост., подг. текста и коммент. В. М. Боковой и Д. Г. Сахаровой, встун. ст. Л. Ф. Белоусова. М., 2001.

[17] Телесные наказания детей в России. Обзор // Нижегородский сборник. СПб., 1905.

[18] Собрание мнений и отзывов митрополита Филарета. М., 1887. Т. V. С. 131-132.

[19] Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский). Митрополит Филарет о Церкви и государстве. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2005. http:# www. pagez.ru/pMIaret/about048_6.php.

[20] Инструкция о применении поощрений и наказаний в школах. Разработана Управлением начальных и средних школ на основе приказа Народного Комиссариата Просвещения РСФСР № 205 от 21 марта 1944 г. «Об укреплении дисциплины в школе». Пит. по: http://ztl.narod.ru/nkznl944.htm.

[21] Макаренко А. С. Педагогические сочинения и восьми томах. М., 1984. Г. 4. С. 35—36.

[22] Макаренко А. С. Педагогические сочинения...

[23] Макаренко А. С. Книга для родителей. М., 1954. С. 223.

[24] Филиппов И. Устыдимся, взрослые!: Исповедь наказанных детей специально для родителей // Семья. 1988. № 3; Он же. Откуда в них эти гены зла? // Семья. 1988. № 4.

[25] Рыбалко И. В. «Новые отцы» в современной России: представления мужчин о родительстве // Вестник. Саратов, гос. техн. ун-та . 2006. № 3. С. 236—241.

[26] Донецкий С. Я. Берегите детей // Известия, 1984. 23 июня; Он же. Синдром опасного обращения // Учительская газета. 1987.22 окт.; 27 окт.

[27] Соловейчик С. Воспитание по Иванову. М., 1989.

[28] См.: Кон И. С. Клубничка на березке. 3-е изд. М., 2010.

[29] Преснякова Л. Трансформация отношений внутри семьи и изменение ценностных ориентиров воспитания // Отечественные записки. 2004. № 3. С. 39—56.

[30] Педагогический арсенал: физические наказания, http://bd.fom.r4/report/cat/homefam/famil/childdress/d082025

[31] Выражаю благодарность Т. Л. Гурко за возможность ознакомиться не только с опубликованными выводами, но и с первичными данными этого опроса.

[32] Беповранин А., За островской А. Уполномоченный но внутренностям // Новая тега. 2009. № 36. 25-27 мая.

[33] Лысова А. В., Истомина А. В. Об измерении родительского поведения по наказанию детей // Социология: методология, методы, математическое моделирование. 2009. № 8. С. 87-106.

[34] Проблемы толерантности в подростковой субкультуре / под ред. В. С. Собкпна. М., 2003. С.

[35] Зоркая //„ Леонова А. Семья и воспитание детей: частные изменения или системный сдвиг// Отечественные записки. 2004. № 3. С. 60—75.

[36] Исследовательский центр портала Supcr.Job.ru. http://faraa.ru/publ/10-l-0-39.

[37] Розанов В. В. Сумерки просвещения. М.: Педагогика, 1990

[38] Чехов A. II. О драме // Собрание сочинений в двенадцати томах. М., I960. Т. 2. С. 307-308.

[39] Верещагин О. И. Ювенильная трясина // Советская Россия. 2006.27 июля (№ 86).

[40] Шишова Т. Наказывать с любовью // Православие Ru. 2005. 26 аир. http: www. pravoslavic.ni/jiimal/323.htm.

[41] Беповранин. А., Заостроеский А. Уполномоченный по внутренностям.

[42] Смирнова А. Суд запретил отцу пороть сына-двоечника, а тот стал учиться еще хуже // Комсомольская правда. 2009.11 февр.

Читайте также: