ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » » Русские княжества и наследники Золотой Орды в XV в.: начальная история Касимовского ханства
Русские княжества и наследники Золотой Орды в XV в.: начальная история Касимовского ханства
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 04-09-2016 13:12 |
  • Просмотров: 6047

1.

Международная обстановка в Восточной Европе в 30-50-х годах XV в. была весьма своеобразной. Золотая Орда, некогда чрезвычайно сильное и могуществен­ное государство, доживает в своем прежнем статусе последние годы, постепенно распадаясь на ряд самостоятельных государств. После ухода беклярибека Идиге (являлся фактическим правителем в Орде с 1396 по 1410 гг.) Золотая Орда уже не могла играть прежней значительной роли в Восточной Европе и Азии. После 1410 г. правильнее употреблять термин «Большая Орда», которая явилась основным в династическо-территориальном плане наследником Золотой Орды (до 1502 г.). На территории Джучиева Улуса, в который входила и территория Среднего Поволжья, центробежные тенденции проявились особенно явственно. Здесь в 30-40-е годы XV в. образуется один из «осколков» Золотой Орды —Казанское ханство.

Обратим свое внимание на территорию русских земель. Применительно к сере­дине XV в. говорить о Русском государстве нельзя, данный термин относительно этого периода — не более чем абстракция. Русского государства не существовало ни юридически, ни фактически. На территории будущего (!) Русского государства на­ходились следующие независимые княжества: Московское, Ярославское, Ростовское, Рязанское, Тверское. Псковская и Новгородская феодальные республики также со­храняли независимость. Усилившееся Московское княжество претендовало на гос­подство над остальными русскими землями, однако процесс вовлечения их в орбиту московской политики еще не был завершен.

Заострим внимание на отношениях Москвы и Рязанского княжества. Великий князь Рязанский Иван Федорович (правил в Рязани в 1427-1456 гг.) в начале своего правления ориентировался не на Москву, а на Литву в лице Витовта. По догово­ру с ним рязанский князь признает над собой покровительство Витовта и обещает только в том случае помогать Москве, если этого захочет Витовт[1]. Однако ситуация изменилась после смерти Витовта в 1430 г. Рязань стала прочно ориентироваться на Москву, признавая ее старейшинство. Во время борьбы Василия II и Юрия Дмитри­евича рязанский князь колебался между тем и другим[2]; в 1447 г. Иван Федорович заключил договор с Василием II, по которому Темный обещает ему защиту от Лит­вы[3]. Зависимость Рязани от Москвы видна из договора Василия II с Казимиром[4].

Особое место в структуре земель Рязанского княжества имел Мещерский Горо­док и прилегающая к нему территория[5]. Он располагался в той части Рязанского княжества, которая носила название «Мещерские места», «Мещера». Ее статус в договорных грамотах оговаривался особо: «... А что Мещерскаа места, что будет покупил князь велики, дед твои, Олег Иванович (великий князь рязанский в 1350­1402 гг. — Б. Р.), или отец твои, князь Велики Федор Олгович (великий князь ря­занский в 1402-1427 гг. — Б. Р.), или вы (великий князь рязанский Иван Федорович, 1427-1456 гг. — Б. Р.), или ваши бояре, и в та места тебе, великому князю Ивану, не вступатися, ни твоим бояром, знати ти свое серебро и твоим бояром. А земля к Мещере по давному. А порубежье Мещерским землям, как было при великом князи Иване Яровлавиче, и при князе Александре Уковиче»[6]. Как видим, несмотря на то, что «Мещерские места» в свое время были приобретены рязанскими князьями, к моменту договора (1447 г.) они являлись собственностью московского великого кня­зя, и рязанскому великому князю и его боярам запрещено было «вступатися» туда. Поэтому если «князи мещерские (предводители местных языческих племен — меще­ры и мордвы. — Б. Р.) не учнут мне, великому князю (Василию II. — Б. Р.) правити, и тебе (рязанскому великому князю Ивану Федоровичу. — Б. Р.) их не приимати, ни в вотчине своей их не держати, ни твоим бояром, а добывати ти их мне без хитрости по тому целованью»[7].

Таким образом, «Мещерские места» были собственностью Москвы. Об этом го­ворят и договорная грамота Василия II с польским королем и великим князем ли­товским Казимиром (1449 г.)[8], и договорная грамота Ивана III с великим князем литовским Александром Казимировичем[9]. Подтверждают это и более ранние до­кументы[10], самый первый из которых относится к 1382 г.[11] Итак, Мещера была собственностью Москвы никак не позднее 1382 г.

В 1456 г. Иван Федорович скончался, завещая Василию II попечительство над своим восьмилетним сыном Василием Ивановичем. Ребенок остался в Москве, где и воспитывался, а в городах и волостях Рязанского княжества сидели московские наместники. В 1464 г. Василий Иванович отправился на княжение в Рязань, женив­шись на сестре Ивана III Анне, которая стала проводником московской политики в Рязани. Таким образом, уже в 40-50-х годах XV в. (а тем более позже) Рязань была прочно привязана к колеснице московской политики.

Итак, можно отметить, что к середине 40-х годов XV в. Золотая Орда была уже ослаблена центробежными тенденциями, но еще осознавалась в понимании совре­менников (как ордынцев, так и русских людей) как единое целое (хотя фактически таковой уже не являлась). Московское княжество, ввергнутое в кровопролитную феодальную войну, было еще недостаточно сильным, чтобы задумываться о буду­щем своей внешней политики и международного положения. Казанское ханство как независимое политическое образование еще не оформилось, но уже заявило о се­бе как об агрессивном и сильном соседе русских земель, зачастую использовавшем благоприятно складывающуюся для него конъюнктуру в своих целях.

В этой сложной исторической обстановке происходит рождение в середине XV в. нового этносоциального организма — Касимовского ханства, просуществовавшего на политической карте в совокупности около 250 лет, что несомненно является немалым сроком. Жизни этого государственного образования сопутствовало немало дискус­сионных вопросов —например, как могло находиться мусульманское государство с мусульманским правителем во главе почти в центре православной России, а также то, как соотносятся устремления Ивана Великого к централизации русских земель с существованием особого «удела», ведущего казалось бы к дроблению террито­рии Русского государства? Спорным представляется и само условие образования Касимовского ханства — насколько добровольной мерой был этот шаг московского правительства; вызвано ли было его образование внутренними потребностями Мос­ковского государства или же было продиктовано извне, в силу каких-либо внешних обстоятельств?

2.

В 1437 г. в Золотой Орде произошел очередной переворот: Улуг-Мухаммад был лишен престола Кучук-Мухаммадом. Одновременно в западной части Орды (к за­паду от Днепра) хозяином стал хан Сеид-Ахмад[12].

В отношении образования Казанского ханства я склонен поддержать точку зре­ния М. Г. Худякова, что ханство фактически было образовано в 1437-1438 гг. Улуг- Мухаммадом[13]. Вельяминов-Зернов считает годом возникновения ханства 1445 и первым ханом соответственно сына Улуг-Мухаммада Махмуда[14]. При этом исследо­ватель опирается на данные Воскресенской летописи, которая сообщает, что осенью 1445 г. Махмуд, взяв Казань, убил князя Либея (Алим-Бека)[15]. Никоновская лето­пись добавляет к этому: «И оттоле нача ханство быти Казаньское»[16]. По Государеву родословцу, также «Момотякъ ... первый царь на Казани»[17]. Однако, как правиль­но отмечает А. А. Зимин, все эти тексты позднего происхождения (не ранее XVI в.) и противоречат другим источникам, говорящим, что первым казанским ханом был Улуг-Мухаммад[18].

В пользу версии занятия Улуг-Мухаммадом около 1437-1438 гг. именно Казани, а не какого-либо из русских городов (Белева, Нижнего Новгорода, Мурома, как по­лагают некоторые современные исследователи) говорит вся внутренняя логика рас­пада Золотой Орды. В данном случае непродуктивно слепо следовать за русскими летописцами, фиксировавшими события 30-50-х годов XV в. крайне тенденциозно и зачастую просто путанно. Русские земли являлись частью Золотой Орды, но на особых условиях. Они были «государством в государстве». Этого нельзя сказать о территории бывшей Волжской Булгарии, где монгольские завоеватели правили по­сле событий 1236 г. сами, без помощи местных династий, как в случае с Северо­Восточной Русью. Поэтому ханы-изгои, лишившиеся сарайского престола, оседали на периферии Улуг Улуса, где местные домонгольские династии давно были ликви­дированы. Примеров тому множество — Хаджи-Гирей осел в Крыму, Махмуд, потер­певший неудачу в борьбе со своим братом Ахмадом, занял Астрахань. Вторгаться с целью постоянного оседания на территорию Руси, где была достаточно сильна собственная система управления, да и военная организация, и к тому же население исповедовало христианство, а не ислам, было и нелогично, и слишком сложно, и попросту опасно. Вообще, по всей видимости, образование Казанского ханства было достаточно длительным процессом, начавшимся со времени изгнания Улуг-Мухам- мада из Сарая в 1437 г. и закончившимся в 1445 г.

Утвердившись в Казани, Улуг-Мухаммад намеревался, как и в 20-е годы, бо­роться за возвращение себе общеордынского (сарайского) престола. Он начал свои набеги на русские земли уже с 1439 г., когда был предпринят первый поход. Целью их, по всей видимости, было восстановление прежних отношений «сюзерен — вас­сал» между царем — Улуг-Мухаммадом и его вассалом, получившем ярлык из его рук, — Василием II (в том числе и выплаты «выхода»). Особенно он активизировал свои действия к середине 40-х годов XV в.[19]. Зимой 1444 г. Улуг-Мухаммад не толь­ко вошел в «старый» Нижний Новгород, но и взял Муром, затем «седе в Муроме»[20]. Василий II, будучи в это время московским великим князем, решил выйти из по­виновения сюзерену, которому был обязан ярлыком, и выдворить хана за пределы Московского великого княжества. Его поход против Улуг-Мухаммада закончился успешно, и 26 марта 1445 года Василий II вернулся в Москву[21].

Весной 1445 г. внешнеполитическая ситуация на востоке осложняется — Улуг- Мухаммад посылает на Русь своих сыновей Махмуда и Якуба[22]. 6 июня 1445 г. рус­ские войска вышли к р. Калинке и остановились у Спасо-Евфимиева монастыря, в непосредственной близости от Суздаля[23]. Как отмечают многие летописи, вечером этого дня у великого князя была продолжительная пирушка. По всей видимости, физическое состояние войска и великого князя на следующий день 7 июля остав­ляло желать лучшего. В битве с сыновьями Улуг-Мухаммада русское войско было полностью разгромлено, а сам Василий II, князь Михаил Андреевич Верейский и множество других князей, бояр и детей боярских попало в татарский плен[24]. Все они были отвезены в Нижний Новгород к Улуг-Мухаммаду.

В Москве, после того как было получено известие о плене Василия II, велико­княжеская власть перешла к его сопернику Дмитрию Юрьевичу Шемяке. Он стал на Руси старшим в роде Калиты и до тех пор, пока Василий II находился в пле­ну, обладал великокняжеским престолом согласно традиционным представлениям о порядке наследования.

Василий II находился в плену достаточно длительное время — с 7 июля по 1 ок­тября 1445 г.[25] По всей видимости, в это время у Василия установились неплохие отношения с младшими сыновьями Улуг-Мухаммада — Касимом и Якубом, так как в дальнейшем, в 1446 г., татары из войска этих султанов говорили, что «много бо добра его было до нас»[26]. Султан же Махмуд (по косвенным данным, имеющимся в летописях, можно сделать вывод о том, что он был старшим сыном Улуг-Мухам­мада— например, он всегда упоминается первым после Улуг-Мухаммада, постоянно присутствует с отцом и принимает вместе с ним решения; сказать же этого о Касиме и Якубе нельзя; к тому же Махмуда прямо называет старшим сыном «Казанский ле­тописец»[27]), напротив, выступает по летописям как непримиримый противник рус­ских; будучи вторым казанским ханом, он проводил по отношению к Руси жесткую политику.

После недоразумения с послом Бегичем (наиболее дорого оно стоило ему само­му—он поплатился жизнью) Улуг-Мухаммад отпустил Василия II и других плен­ников в Москву[28]. При этом, по материалам русских летописей, Улуг-Мухаммад обязал Василия II выплатить ему большой «выкуп», в оценке размеров которого ле­тописцы расходятся. Выкуп стал, по всей видимости, своеобразной «компенсацией» за неповиновение Улуг-Мухаммаду как сюзерену. Кроме того, Василий II возвра­щался в сопровождении значительного татарского отряда.

Московские летописцы 70-х годов XV в. тактично умалчивали о размерах выкупа Василия Васильевича и татарах, писали только, что великий князь отпущен был с ордынцами с обещанием дать им «окуп», «сколько может»[29]. При этом новгородские данные говорят, что выкуп составлял 200 тыс. руб., «а иное Бог весть да они»[30]. Псковские летописи сообщают, что Василий II только пообещал татарам 25 тыс. руб. (соответственно мог ничего им и не дать), хотя также отмечают, что он привел с собой 500 татар[31]. Тверской летописец записал, что с Василием II пришли «татарове дани имати великие, с собе окуп давати татаром»[32].

Таким образом, можно отметить, что выкуп за освобождение Василия II и при­бытие с ним на Русь татар фиксируют практически все доступные исследователю русского средневековья источники. Трудно допустить мысль, что почти все русские летописи говорят о том, чего на самом деле не было.

М. Г. Худяков считал, что при отпуске Василия II из плена Улуг-Мухаммад со­ставил с ним мирный договор (условия освобождения великого князя). Однако он, да и другие исследователи недоумевали по поводу юридической неоформленности в письменном виде этого большого по значению «межгосударственного» акта. На са­мом деле здесь нет ничего странного. «Ларчик» открывался довольно просто, если рассматривать ситуацию, имея в виду особенности международных правовых норм той эпохи, когда ордынские ханы были общепризнанными сюзеренами, а московские великие князья являлись их бесспорными вассалами. Василий II при вступлении на великокняжеский престол (в 1428 г.) получил из рук хана («царя») Улуг-Мухаммада ярлык на правление в Москве. После изгнания Улуг-Мухаммада из Сарая и Крыма Василий, желая воспользоваться смутой в Орде, решил переметнуться на сторону другого хана, т. е. попытался восстать против своего прежнего сюзерена. Однако, потерпев в 1445 г. сокрушительное поражение от войск Улуг-Мухаммада, оказав­шись в плену, надо полагать, покаялся и признал законность, а может быть, даже «незыблемость» своей вассальной зависимости от Улуг-Мухаммада. Поэтому юри­дически не было никакой надобности создавать подобный договор. Никакой новый «межгосударственный» акт не требовался, происходило лишь подтверждение преж­них правопорядков. Ярлык Улуг-Мухаммада, выданный им Василию II на великое княжение, сохранил свою силу.

Таким образом, для Василия II Улуг-Мухаммад был и оставался в 1445 г., как и прежде, ордынским ханом, а не только казанским правителем. Казань в то время не воспринималась Василием II как центр самостоятельного государства, а продолжала оставаться частью Золотой Орды. Такое положение было выгодно как для Василия II при его длительной борьбе за власть с Дмитрием Шемякой, так и для Улуг-Му­хаммада, считавшего себя законным правителем всей Золотой Орды и мечтавшего, согласно элементарной логике, возвратить утраченные владения. Иначе говоря, при­знание Казани центром суверенного государства, а Улуг-Мухаммада — главою этого нового ханства автоматически сделало бы великое княжение Василия II нелегитим­ным. Вот почему московские политики и отражающие их взгляды и устремления русские летописцы вели себя по отношению к фактическому основателю казанской династии,т. е. ханства, очень корректно, не изображая его правителем лишь неболь­шой части великой империи. Поэтому-то договора 1445 г. и не было, а была лишь, по всей видимости, устная договоренность (возможно, в форме приказа, как и об­щались всегда ордынские «цари» с нижестоящими русскими князьями) о передаче некоторых русских городов «в кормление» татарам и о выкупе за «отпуск» великого князя.

Вопрос относительно загадочного «отсутствия» письменного «договора» от 1445 г., следовательно, надо решать не в плане локальных проблем, в частности, проблем взаимоотношений Москвы с Касимовым, даже с Казанью, он получает пол­ноценный ответ лишь при рассмотрении его в контексте более крупных явлений, а именно золоотоордынско-русских взаимоотношений в целом.

Я считаю, что одним из пунктов этой устной договоренности между Улуг-Мухам-мадом и Василием была раздача русских городов «в кормление» татарам. Об этом говорят и более поздние данные: после «поимания» Василия II Шемякой в феврале 1446 г. и его ослепления великому князю вменялось в вину то, что он привел на Русь татар (сведения эти содержат новгородские летописи, незаинтересованные в приукрашивании московского великого князя и московской политики вообще): «Че­му еси татар привел на Рускую землю, и городы дал еси им, и волости подавал еси в кормление? А татар любишь и речь их паче меры, а крестьян томишь паче меры без милости, и злато и сребро и имение даешь татаром»[33]. В упреке о раздаче та­тарам городов и волостей в «кормление» подразумевались, скорее всего, татарские султаны (царевичи).

На мой взгляд, одним из этих султанов был Касим — средний сын Улуг-Мухам­мада. Ему достался своеобразный «удел» — Мещерский Городок на Оке (территория Рязанского княжества), основанный еще в 1152 г.[34] В дальнейшем за этим городом закрепилось название имени его первого владельца.

Таким образом, первоначальное выделение Касиму Городца (так тоже назывался «Городец Мещерский», в будущем город Касимов) не являлось добровольной мерой московского руководства. Ни о каких далеко идущих целях оно в 40-50-х годах XV в. не думало. В мыслях Василия II были не стратегические планы по завоеванию Казанского ханства, а желание откупиться от Улуг-Мухаммада.

В пользу данной версии образования Касимовского ханства на политической кар­те Восточной Европы говорят и материалы более позднего источника — договорных грамот. Одной из наиболее важных является договорная грамота Ивана III с рязан­ским великим князем Иваном Васильевичем (датированная 9 июня 1483 г.). Про­анализируем более подробно интересующую нас часть текста грамоты:

... А со царевичем с Даныяром[35], или кто будет иныи царевич на том месте, не канчи­вати ти с ними, ни съсылатися на наше лихо. А жити ти с ними по нашему докончанью. А что шло царевичю Касыму и сыну его Даньяру царевичю с вашие земли при твоем деде, при великом князи Иване Федоровиче, и при твоем отце, при великом князи Васи- лье Ивановиче, и что царевичевым князем шло, и их казначеем, и дарагам[36], а то тобе давати с своее земли царевичю Даньяру, или кто иной царевич будет на том месте, и их князем, и княжим казначеем, и дарагам по тем записем, как отец мои, князь велики Василеи Васильевич, за твоего отца, за великого князя Василья Ивановича, кончал со царевичевыми с Касымовыми князми, С Кобяком са Айдаровым сыном да с—Ысаком с Ахматовым сыномъ[37].

Как видим, традиция установления особых отношений с касимовскими татарами возводится к временам рязанского великого князя Ивана Федоровича, умершего в 1456 г. Следовательно, к 1456 г. Касимовское ханство уже точно существовало. Ря­занский великий князь Иван Васильевич обязывался платить то, что «шло царевичу Касыму... при великом князи Иване Федоровиче... и что царевичевым князем шло, и их казначеем и дарагам».

В начале текста говорится: «... А со царевичем с Даныяром, или кто будет иныи царевич на том месте, не канчивати ти с ними, ни съсылатися на наше лихо». Все, что говорится применительно к Данияру, сыну Касима, может быть отнесено и к нему самому. Запрет на установление контактов («ни съсылатися») и заключение договоров («не канчивати») с Касимом ясно указывает нам на то, что московское правительство видело в Касиме какую-то силу, раз не разрешало своему вассалу — рязанскому князю, «съсылатися» с ним. В отношении Касима явно чувствуются опасения со стороны Москвы, недоверие и крайняя осторожность. Вряд ли такое отношение могло быть к царевичу, которому Василий II, исходя из своей воли, пожа­ловал город в Русской земле. Такой опасный жилец на Руси мог появиться только в силу невыгодных для Москвы обстоятельств, когда выбора у московского пра­вительства просто не было (такая ситуация и наблюдалась в 1445 г., при отпуске Василия II из татарского плена).

В тексте грамоты говорится о каких-то денежных выплатах, которые соверша­лись Касиму рязанской стороной:

...А что шло царевичю Касыму и сыну его Данияру царевичю с вашие (рязанской.— Б. Р.) земли при твоем деде, при великом князи Иване Федоровиче, и при твоем отце, при великом князи Василье Ивановиче...

Причем договаривался о порядке этих выплат московский великий князь Василий II, а не рязанский великий князь Василий Иванович (Василий II договаривался «за ве­ликого князя Василия Ивановича»,т. е. вместо него). Из данной договорной грамоты не ясен характер этих выплат; однако этот вопрос проясняют другие договорные и некоторые духовные грамоты (см. ниже). В завещании удельного вологодского кня­зя Андрея Васильевича (духовная грамота, датированная не позднее марта 1481 г.), говорится: «... Дати ми своему господину, своему брату старейшему, великому кня­зю Ивану Васильевичю, тритцать тысяч рублев, что за меня в Орды давал, и в Казань, и в Городок царевичю, и что есми у него собе имал»[38]. Из текста стано­вится ясно, что Иван III платил какое-то время «выход» в Касимов вместо Андрея Васильевича, и последний отдает ему долг. Итак, вне всякого сомнения, «выход» в Касимов платился.

В договорной грамоте великого князя Василия Ивановича (будущий Василий III) с князем Юрием Ивановичем (16 июня 1504 г.) читаем:

... А Орды ведати и знати мне, великому князю. А тобе Орд не знати. А в выходы ти в ордынские, и в Крым, и в Асторохонь, и в Казань, и во Царевичев городок (так тоже в XV-XVI вв. назывался Касимов. — Б. Р.), и в ыные цари и во царевичи, которые будут у меня в земле, или у моего сына, у великого князя, и во все татарские проторы давати ти мне и моему сыну, великому князю, со всее своей отчины по тому, как отец наш, князь велики, в своей духовной грамоте написал. А коли мы в выходы в ординские и в татарские проторы не дадим, и нам и у тобя не взяти[39].

Из документа становиться ясно, что за выплаты совершались Касиму и следую­щим за ним касимовским владельцам — это был «выход», т. е. дань, которая плати­лась в Касимов со стороны как Московского княжества, так и Рязанского. Дань в Касимов платилась наравне с данью в Крым, Астрахань, Казань, как раньше пла­тила Русь ненавистную дань Золотой Орде. В данном случае отношение Москвы к касимовскому царевичу может быть сравнимо с отношением Москвы к наследни­кам Золотой Орды, так как любые сношения с ними также особо оговаривались, и московские правители зорко следили за тем, чтобы вассальные им князья не имели контактов с этими государствами.

Вне всяких оговорок, дань не может платиться слуге, каковыми часто историки представляют касимовских ханов и султанов. Конечно, относительно 1504 г. можно утверждать, что касимовские правители уже являлись «слугами» московского вели­кого князя в полной мере; однако дань им платилась по-прежнему, видимо, в силу устоявшейся традиции. А эта традиция восходит к 1445 г., когда выделение Касиму Мещерского городка и выплата туда дани легли тяжелым бременем на Василия II и Касим был далеко не слугой Василия, а, напротив, сыном могущественного Улуг- Мухаммада, который направил своего сына в формирующееся Русское государство для укрепления своего международного влияния и получения с Москвы огромных денежных средств за «отпуск» великого князя из плена.

Таким образом, из текста данной грамоты Касимовское ханство выступает как еще один наследник Золотой Орды, в совокупности с Большой Ордой, Крымским, Казанским, Астраханским и Сибирским ханствами.

Юрий Иванович, со своей стороны, подтвердил свои обязательства по выплате дани в Касимов[40].

В завещании Ивана III (духовная грамота, датированная ранее 16 июня 1504 г.) мы находим подтверждение информации предыдущего источника о выплате дани в Касимов[41]. Еще одно подтвержденине содержится в договорной грамоте Василия II с дмитровским князем Юрием Ивановичем (датирована 24 августа 1531 г.)[42], а также в договоре между Владимиром Андреевичем Старицким и царем Иваном IV (датирована 12 марта 1553 г.)[43]. Таким образом, дань в Касимов платилась в течение всей первой половины XVI в.! Такова была сила традиции.

Относительно выплаты дани замечу следующее. Видимо, требования Улуг-Мухаммада после суздальской победы не ограничивались получением большого «оку­па» за возвращение свободы великому князю, а касались более постоянных данниче­ских обязательств — исправного платежа «выхода»[44]. Факт систематического сбора дани с земель великого княжества для отсылки в Орду не подлежит сомнению; во­прос о платеже «выхода» включался во все договорные грамоты великого князя с удельными князьями этого времени, как мы видели выше. Труднее установить, в какую Орду вносился этот «выход». Как видим, в некоторых грамотах в числе тех, кто являлся получателем дани, наряду с Казанским, Крымским, Астраханским ханствами и Большой Ордой названо и Касимовское ханство.

Следовательно, в начале своего пребывания в русских землях, с 1445 г., Касим не мог быть пешкой в руках московского великого князя и получил Мещерский Го­родок по невыгодным для Москвы условиям устной договоренности 1445 г. между Улуг-Мухаммадом и Василием II. Однако в дальнейшем, по мере усиления Мос­ковского княжества и образования единого Русского государства, укрепления его международного положения, статус Касима и других следовавших за ним правите­лей Касимова изменился.

Изменение это не было внешним — владельцы, стоявшие во главе Касимовского ханства после Касима, все так же получали «выход», официально являлись царями и царевичами в ханстве. Изменение состояло в том, что зависимость формирующе­гося Русского государства от Казанского ханства, обусловленная ситуацией 1445 г., с усилением Русского государства прекратилась; теперь не могло быть и речи о какой- либо зависимости и от касимовских ханов и султанов как своеобразных «кормлен­щиков», «помещенных» в Русь по условиям 1445 г.

Однако московское правительство не упразднило Касимовское ханство. Одной из причин его сохранения на политической карте можно назвать нежелание мос­ковского правительства напрямую, самому управлять «инородческим» населением (мордва, мещера, которые еще были язычниками), жившим в Мещерской земле; для этих целей и использовался касимовский правитель. В более широком смысле можно отметить, что Москва стала основным политическим наследником Золотой Орды, чары, образ, пример которой был тем своеобразным маяком, к которому стремилась Москва. Русские князья воссоздавали ту систему, структуру, модель золотоордын­ского государства, на роль которой претендовала Московская Русь. В Золотой Орде тюркоязычное население было объединено на одних условиях, а русские земли име­ли особый статус. Они были частью Орды, но государством в государстве. Такую же участь Василий II и Иван III уготовили и Касимовскому ханству, да и не толь­ко ему. К тому же стратификация дворянства в Русском государстве определилась в последней трети XV в., принцип же территориально-уездной корпорации «рабо­тал» и менять что-либо в социальном, материальном, организационном устройстве дворянства из-за постоянных войн было просто некогда.

Итак, говоря о второй половине XV в. в целом, можно сделать вывод, что распад Золотой Орды выразился не только в отрыве от нее наиболее культурных областей и образования из них самостоятельных ханств, но и в появлении на территории формирующегося Русского государства специальных татарских вассальных образо­ваний.

3.

В октябре 1445 г. Василий II вступил на территорию Московского княжества. По данным русских летописей, вначале он прибыл в Муром, откуда направился во Владимир. «И бысть радость велика всем градом Русскым», — с умилением пи­шет позднейший московский летописец[45]. Безусловно, русские люди испытывали радость — все же великий князь возвращался из плена, но настроение, скорее все­го, было все-таки тревожным: Василия II сопровождал внушительный татарский эскорт. В числе этого эскорта были и сыновья Улуг-Мухаммада Касим и Якуб, ко­торые направлялись в Москву для решения последних организационных вопросов по поводу размещения ханских людей в Московском княжестве. В Москву Василий II прибыл на Дмитриев день (26 октября)[46]. Вскоре после этого, по всей видимости, Касим вместе со своим младшим братом Якубом двинулись в предоставленный Ка­симу Мещерский Городок. Якуб не получил отдельного города в «удел», и, вероятно, жил вместе с Касимом в Мещере, где не являлся соправителем и никаких прав на Касимовское ханство не имел.

Однако обстановка в Московском княжестве была далеко не простой. Дмитрий Шемяка, вкусивший сладость верховной власти, не собирался примириться с новым порядком вещей. Шемяка понимал, что обстановка недовольства военным пораже­нием (пленением великого князя и протатарской политикой Василия II) сейчас бла­гоприятствовала его властолюбивым замыслам. Поэтому он взял на себя инициативу создания блока тех сил, которые склонялись к мысли о необходимости устранения Василия II с великокняжеского престола.

Остановимся поподробнее на роли Касима и Якуба в феодальной войне в Мос­ковском княжестве во второй четверти XV в. В конфликте между Дмитрием Юрье­вичем и Василием Васильевичем после суздальского поражения и пленения Василия появился новый нюанс: Василий II стал олицетворять собой протатарскую поли­тику. Именно из рук Улуг-Мухаммада Василий II получил великое княжение, по результатам суздальского поражения 1445 г. «привел татар на Рускую землю», и вообще в своей как внутренней, так и внешней политике Василий был настроен про­татарски. В свою очередь, Касим и Якуб, заинтересованные в полном выполнении условий 1445 г., соответственно во внутренних конфликтах Московского княжества поддерживали именно Василия II, а не кого-либо другого —он был их данником и вассалом Улуг-Мухаммада, он платил «выход» в Казань и Касимов, он в своей по­литике ориентировался на хана. Поэтому-то они, как увидим ниже, всегда в военных конфликтах между Шемякой и Василием Темным выступали на стороне последнего. Им было далеко не безразлично, кто будет сидеть на великом княжении — от этого зависела их судьба в Московском княжестве.

Всем этим умело пользовался Дмитрий Шемяка, распуская слухи о планах ор­дынцев завладеть всей Северо-Восточной Русью. Менее заинтересованная в при­украшивании московского великого князя Вологодско-Пермская летопись, создан­ная в середине XVI в., сообщает, что Василий II якобы «царю целовал, что царю сидети на Москве, и на всех градах Руских и на наших отчинах, а сам хочет сести на Тфери»[47]. Подобные планы Василия II или ордынцев кажутся все же малове­роятными. Однако это сообщение показывает, какого накала достигала обстановка недовольства пребыванием в Московском княжестве ханских людей и татарских сул­танов в том числе.

В феврале 1446 г. Дмитрий Шемяка в союзе с князем Иваном Можайским за­хватил Василия II в Троицком монастыре во время богомолья. В ночь с 13 на 14 февраля Василия II привезли в Москву и ослепили, а затем сослали в заточенье в Углич. Москва снова оказалась в руках Дмитрия Шемяки.

Этот поворот событий был явно не в пользу татарских султанов. Они бежали в Литовскую Русь, куда направились и некоторые московские служилые люди. По сведениям Львовской летописи, этими султанами были Касим и Якуб[48]; Ермолин­ская летопись говорит о Касиме, Якубе и еще одном служилом царевиче, уже до­статочно давно служившем у Василия II — Бердедате[49]. Учитывая то, что в конце 1444 г. летописи говорят только о двух царевичах на службе у Василия II —о Ка­симе и Якубе[50], то представляется возможным, что уже после битвы 7 июля 1445 г. на службе у Василия II Бердедат не находился и сведение Ермолинской летописи ошибочно.

Победа Дмитрия Шемяки над Василием II вызвала явное недовольство у ор­дынских покровителей Василия Васильевича в Казани[51]. Ответ их не заставил себя долго ждать. 17 апреля 1446 г. («на Велик день») казанские татары, простояв три дня под Устюгом, предприняли попытку взять его штурмом. Они «приступили к городу, несучи на головах насад». Насады (лодьи) должны были защитить татар от града камней, выстрелов, стрел и копий, которые сыпались на них с крепостной стены. Хотя казанцы и подожгли городские укрепления, город им не удалось захва­тить. Они отошли от Устюга, получив с него «откуп, копейщину, за 11000 денег и всякою рухлядью», т. е. мехами. В Устюг меха поступали из северных земель и от­сюда шли на рынки в Новгород, по Волге и в центр. Не удалось казанским татарам взять и плена. Затем они, миновав Галич, «приходили ... на Кичменгу» и вверх по Югу через волок направились на Ветлугу, приток Волги. Возвращаясь в Казань, они плыли на плотах, «да в полоех тонули». Из отборного отряда (в набеге на Уг­лич принимал участие «царев двор» численностью 700 человек) в Казань вернулось всего 40 человек[52].

Как видим, сын Улуг-Мухаммада хан Махмуд (правил в Казани в 1445-1461 гг.) был явно не доволен тем, что ставленник его отца Василий Темный был свергнут с престола. Касим и Якуб, как поддерживавшие Василия II, в связи с последни­ми событиями (вокняжение Шемяки) находились на литовском порубежье. Когда отряды Касима и Якуба двинулись на соединение со сторонниками Василия II, в Ельне они встретились с русскими войсками. Так как было неизвестно, кто перед татарами — сторонники Шемяки или же Василия Темного, между отрядами завяза­лась перестрелка. После того как татары узнали, что князья идут «искать» Василия II, которого к этому времени Шемяка уже отпустил на Вологду, недоразумение ула­дилось. Татары, по словам русских летописей, с сочувствием говорили о Василии II: «...братья над ним израду учинили, и они пришли искати великого князя за прежнее его добро и за его хлеб, много бо добра его до нас было»[53]. Конечно, сооб­щение летописей отражает события тенденциозно— «добро» и «хлеб» можно было бы назвать своими именами: русские города, передаваемые в «уделы» татарским царевичам, и огромный выкуп за великого князя, а также более постоянные данни­ческие обязательства— «выход» в Казань и в «Царевичев городок» (Касимов).

Встреча великого князя Василия II с Касимом и Якубом произошла в Ярославле в начале (январь — февраль) 1447 г.[54] Вскоре, 17 февраля 1447 г. («в пяток сыр­ный»), Василий Васильевич с триумфом вошел в Москву[55]. Шемяка вынужден был бежать.

По всей видимости, казанский хан Махмуд в июне —июле 1447 г. еще был заин­тересован в Василие II как великом князе. Царевичей мы видим также на стороне Василия II. Это зафиксировано в «перемирной грамоте» Дмитрия Шемяки и его союзника можайского князя Ивана Андреевича с союзниками великого князя Миха­илом Андреевичем Белозерским и Василием Ярославичем Боровским (датирована началом июля 1447 г.)[56]. Перемирие предусматривало прекращение военных дей­ствий галицкого и можайского князей с великим князем. Во время перемирия они обязались «на князя великого Василья Васильевича, и на князя Михаила Андрееви­ча, и на князя Василья Ярославича, и на царевичев и на князей на ордынских, и на их татар не ити, и не изгонити их, не пастися им от нас никоторого лиха»[57]. Царе­вичи не названы по именам, однако в данный период (1445-1450 гг.) в Московском княжестве находились только Касим и Якуб, следовательно, речь здесь идет именно о них. Как видим, Касим и Якуб однозначно указаны в числе тех, кто поддержал Василия II.

Однако дальнейшие события заставили Махмуда сменить свои политические ори­ентиры в Московском княжестве. Как правильно отмечает А. А. Зимин, победы ве­ликокняжеских войск в 1446-1447 гг. привели к изменению характера отношений в треугольнике Василий II —Дмитрий Шемяка — Махмуд[58]. Казанский хан понял, какой опасностью для него стал московский великий князь, получивший престол из рук Улуг-Мухаммада. Верный традиционной ордынской политике, Махмуд решил теперь поддерживать Дмитрия Шемяку, т. е. слабейшего, и тем самым не допускать дальнейшего усиления власти Москвы.

В свою очередь, Дмитрий Шемяка, который также вел сложную политическую игру, после ряда неудач пришел к мысли о необходимости расширить фронт своих союзников. После того, как Махмуд предложил Шемяке союз против Василия II, он, видоизменив свою старую антиордынскую программу, охотно откликнулся на это предложение. Еще в 1445 г. Дмитрий Юрьевич не послал своих войск против сыновей Улуг-Мухаммада (прежде всего против Махмуда), и поэтому, видимо, уже тогда хан склонялся к тому, чтобы именно ему передать ярлык на великое княжение. Досадное стечение обстоятельств не позволило этим планам осуществиться. В конце 1446 г. Махмуд решил попытаться снова вернуться к планам 1445 г.

Касаясь общей политической ситуации в Восточной Европе в это время, отме­тим, что наряду с Махмудом наследниками былого величия Золотой Орды во второй половине 40-х годов XV в. были Сеид-Ахмад, кочевавший преимущественно в Подо- лии и упорно враждовавший с Казимиром IV, Кичи-Мухаммад, господствовавший в Диком Поле, и ставленник литовского великого князя Хаджи-Гирей[59].

В этой непростой обстановке, сложившейся в «Поле», Дмитрий Шемяка, пытаясь упрочить свои позиции в Среднем Поволжье, сделал ставку на Махмуда (конечно, все было не так однозначно: «Шемяка делал ставку на Махмуда» или «Махмуд делал ставку на Шемяку», в политике каждый пытается использовать в своих целях другого, в том числе и слабый может использовать сильного — в данной ситуации, разумеется, слабым был Шемяка, а не казанский хан).

По словам русских церковных иерархов (декабрь 1447 г.), Дмитрий Шемяка по­сылал в Казань своего посла настраивать хана Махмуда «на все лихо» против Ва­силия II. В ответ на это, писали иерархи Шемяке, «посол его к тобе пришел, у собе его и ныне держишь»[60]. Далее Махмуд «поймал да сковал и ныне держит» киличея Василия II «у себе, в железех скованного». Василий II посылал к Шемяке сначала своего боярина, потом своих детей боярских с тем, чтобы галицкий князь отпустил к нему посла Махмуда. Но Шемяка этого не сделал и даже не позволил послу Махму­да встретиться с великокняжеским боярином и детьми боярскими. Не отдал князь Дмитрий «все лутшее» из награбленного добра великого князя. Не вернул Шемяка и захваченных ярлыков, дефтерей и докончальных грамот[61]. Дмитрий Юрьевич ре­шительно отказывался платить дань Сеид-Ахмаду: «От царя Седи-Яхмата пришли к брату твоему старейшему великому князю его послы, и он к тобе посылал проси- ти, что ся тобе имает дати с своей отчины в те в татарские просторы; и ты не дал ничего, а не зоучи царя Седи-Яхмата царем».

Закончив подготовку к выступлению против Дмитрия Шемяки, Василий II ре­шает предпринять последний демарш, используя для этой цели авторитет церкви. 29 декабря 1447 г. высшие иерархи русской церкви (включая рязанского епископа Иону), явно по прямому указанию Василия II и его окружения, составляют послание Дмитрию Шемяке. В нем они перечисляют «вины» и «неисправления» мятежного князя, в первую очередь нарушение галицким князем последнего докончания с Ва­силием Васильевичем. Прежде всего, пишут они, обращаясь к Шемяке, «ты на него (Василия II. — Б. Р.) добывался, а христианство православное до конца губя, съсыла- ешся с иноверци, с поганьством и с иными со многими землями, а хотя его и самого конечне погубити и его детки, и все православное христианьство раздрушити»[62]. Иерархи утверждают, что Дмитрий Шемяка пытается «подбить» на выступление против великого князя соседей: «... всюды во христианство, так и в бесерменство, к Новугороду к Великому посылаешь, ко князю Ивану Андреевичи) посылаешь, к вятчаном посылаешь»[63].

Касаясь деликатного вопроса о татарах на Руси, иерархи от имени великого кня­зя обещали, что, как только Шемяка «управится ... во всем чисто по крестному целованию», Василий II тотчас «татар из земли вон отошлет». Однако татары за­держались на Руси — Касимовское ханство просуществовало с 1445 по 1681 г., и ни Касим, ни его сын Данияр, ни другие касимовские правители «вон» «из земли» высланы не были.

Тем временем хан Махмуд, поддерживающий в данной обстановке Шемяку, в Филиппово заговенье (15 ноября — 25 декабря) 1447 г. выступил воевать Владимир и Муром и иные города. Но Василий II послал против него войска (в том числе и Касима и Якуба), и набег казанского хана окончился ничем[64].

По всей видимости, в это время (ноябрь — декабрь 1447 г.) сыновья Улуг-Му­хаммада— Махмуд, Касим и Якуб —уже не представляли собой идейное целое, и в политическом плане оказались по разные стороны «баррикад». Махмуд, являв­шийся казанским ханом, счел для себя более выгодным поддержать в конфликте между Василием Темным и Дмитрием Шемякой последнего. Его постоянной целью было ослабление внутреннего положения Московского княжества как своего конку­рента на внешнеполитической сцене. Ранее достижению этой цели способствовала поддержка через Касима и Якуба Василия II как данника казанского хана и сто­ронника протатарской политики. Поэтому Касим и Якуб служили проводниками политики своего отца на территории Московского княжества. В конце 1447 г. Ва­силий II и его многочисленные к этому времени союзники сильно упрочили свое положение, что не входило в планы Махмуда, так как при таком развитии событий недалеко было и до выхода Василия II из подчинения Казани (что, в принципе, уже произошло — Василий II в Филиппово заговенье 1447 г. выслал против него войска). Поэтому Махмуд решил поддерживать Дмитрия Шемяку. Этого нельзя сказать о Касиме и Якубе, которые за достаточно длительное время союзничества с Васили­ем II (октябрь 1445 — конец 1447 г.), по всей видимости, установили с ним и с его окружением неплохие партнерские отношения, и, несмотря на изменившуюся ори­ентацию их старшего брата, решили уже постоянно поддерживать великого князя. Вероятно, подобная поддержка была не безвозмездной—Василий II наверняка (как это обычно делалось для привлечения союзников) пообещал к уже полученному Мещерскому Городку присовокупить новые земельные владения.

К тому же, если принять на веру сообщения некоторых летописей (в частности, «Казанского летописца») о факте убийства Махмудом своего отца Улуг-Мухаммада (а таких случаев в истории Золотой Орды предостаточно), то объяснение полярно­сти братьев получает следующее логическое подтверждение. Придя к власти через труп отца, Махмуд не мог вызвать содеянным благодарности братьев, в общем-то ведущих независимое и самостоятельное существование. Именно желанием Касима и Якуба отомстить за отца руководствовался Василий II, направляя в 1447 г. войско против Махмуда и, естественно, преследуя свои цели. Поэтому полярность пози­ций родных братьев — сыновей Улуг-Мухаммада — с осени 1447 г. вполне понятна и объяснима.

Весной 1449 г. (после пожара 25 апреля) в Твери распространился слух, что в поход на Тверскую землю выступает Казимир IV. Якобы и Дмитрий Шемяка, находившийся в Новгороде, собирался напасть на тверскую «украину»[65]. Однако Шемяка тогда, очевидно, находился в Галиче.

На «Велик день» (13 апреля 1449 г.) Шемяка подошел «со многою силою» к Ко­строме[66]. Узнав о движении войск князя Дмитрия, в поход против него выступил и сам Василий II. С ним вместе в походе принимали участие и татарские царевичи Ка­сим и Якуб «со всеми силами», князья Василий Ярославич и Михаил Андреевич, а также митрополит и епископы, так как походу придавался статус выступления про­тив «клятвопреступника»[67]. Неизвестно, откуда выступили Касим и Якуб в поход — возможно, что из Мещерского Городка, а возможно, что в данной нестабильной по­литической ситуации Василий II предпочитал их держать при себе, так как конница царевичей представляла собой мощную военную силу.

После того как войска подошли к Волге, Василий II отправил свою «братию» и татарских царевичей «воевать» Шемяку, а сам остановился в селе Рудине на Яро- славщине. Однако враждующие стороны замирились.

В 1449 г. Касим (без Якуба) вновь появляется на исторической сцене. В этом году «скорые татарове Седи Ахметевы» дошли до Пахры, но были разбиты Касимом, выступившим из Звенигорода, и «розсунашася по земле»[68].

Некоторые исследователи, например, К. В. Базилевич[69], а также А. А. Зимин[70], опираясь на это сообщение Воскресенской и Никоновской летописей, полагают, что раз Касим выступил из Звенигорода, то можно сделать вывод о том, что первона­чально Касиму был предоставлен в удел город Звенигород. Позволю себе с этим не согласиться. Выступление из Звенигорода — это еще не факт того, что Звенигород являлся в то время уделом Касима и, возможно, Якуба. В источниках в большинстве случаев вообще не указывалось, откуда в данное время (1445-1450 гг.) выступали в походы царевичи. В 1446 г. царевичи со своими отрядами встретились с русскими войсками в Ельне (откуда выступили царевичи — летописи молчат), в 1447 г. Касим и Якуб соединились с великим князем в Ярославле (место выступления опять неиз­вестно). В 1449 г., весной, Василий II брал с собой в поход против Шемяки татарских царевичей — Касима и Якуба (откуда они прибыли к нему, неизвестно; возможно, что они просто находились при Василии II, на случай срочных военных действий). Зимин полагает, что «в конце 1446 года татарские царевичи (в том числе и Касым) на московской службе размещались где-то на литовско-русском порубежье»[71]. Это утверждение Зимина, судя по летописной реконструкции событий, ошибочно. Татар­ские царевичи в конце 1446 года не размещались на литовско-русском порубежье, а находились там, так как вместе с некоторыми московскими служилыми людьми бежали в сторону Литвы от захватившего великокняжеский престол Дмитрия Шемяки .

Во время заключительного этапа феодальной войны 1445-1453 гг. царевичи по­просту не могли находиться в одном месте, так как они поддерживали Василия II и были там, где он более всего нуждался в боевой коннице и пеших отрядах. Это мог быть как Звенигород, так и другой населенный пункт; зачастую они вообще находились вместе с самим великим князем для более оперативного реагирования на военные действия противника (Шемяки).

В конце 1449 — начале 1450 г. начался новый поход Василия II против Шемяки. Получив известие, что Дмитрий Шемяка пошел к Вологде, великий князь напра­вился не в Галич, как предполагалось раньше, а в северные костромские волости Пледам и Обнора, для того, чтобы оттуда двинуться навстречу врагу в Вологду. Когда Василий II дошел до церкви св. Николы на Обноре, ему сообщили, что князь Дмитрий повернул к Галичу. Тогда Василий II двинулся вдоль р. Обнора вниз по течению, затем вдоль р. Кострома вверх и остановился у Железного Борока в Иоан- но-Предтеченском (Железноборовском) монастыре, неподалеку от устья р. Векса. Здесь он прослышал, что Дмитрий Юрьевич не только уже в Галиче, но и собрал большое войско: около него людей много, «а город крепит и пушки готовит, и рать пешая у него, а сам перед городом стоит со всею силою». Василий II назначил кня­зя В.И.Оболенского главным воеводой и отправил его под Галич «со всею силою своею». С ним он отпустил и «прочих князей и воевод многое множество, потом же и царевичев отпустил и всех князей с ними»[72]. Царевичи — это, безусловно, Ка­сим и Якуб. Они вновь оказываются со своими князьями в рядах великокняжеского войска.

Двигаясь вдоль замерзшей Вексы, войска князя В. И. Оболенского 27 января 1450 г. подошли к Галичу. Князь Дмитрий расположился со всеми силами на го­ре под городом. Воеводы подошли к горе со стороны озера и начали подниматься на нее из оврагов. Из города стали стрелять из пушек, тюфяков и самострелов, но «не убиша никого же». В рукопашном сражении победили великокняжеские полки. Они «многих избиша, а лутчих всех руками яша, а сам князь едва убежа, а пешую рать мало не всю избиша, а город затворился». Дмитрий Шемяка бежал в Новгород[73].

В 1450-1451-е годы (т. е. примерно до начала 1452 года) Дмитрий Шемяка жил в Устюге, и активных военных действий против него не предпринималось. Прави­тельство Василия II было занято другими проблемами, связанными с тревожным положением на южных и восточных границах Московского великого княжества. В 1450 г., когда великий князь находился в Коломне, к нему пришло известие, что на Русь «с Поля» движется улан Меулим-Бирды с татарскими князьями и «мно­гими татары». Против них были посланы отряд Касима с его татарами и воевода К. А. Беззубцев «с коломничи». Они нагнали ордынцев на р. Битюг (приток Донца) «в Поле» и разбили их («побиша татар много»)[74]. Как видим, даже при отсутствии военных действий с Шемякой Касим уже не оставался без дела — его послали про­тив татарских войск, что по окончании феодальной войны прочно войдет в практику как Василия II, так и его сына Ивана III.

В 1451 г. Дмитрий Шемяка пытается активизировать свои действия. В конце го­да великий князь получил известие, что Шемяка движется к Устюгу. Нужно было незамедлительно действовать. Проведя Рождество (25 декабря) в Москве, великий князь в знаменательный для него Васильев день (1 января) выступил из столицы в поход. Крещение (6 января 1452 г.) он провел в Троицком монастыре, а оттуда на­правился в Ярославль. Из Ярославля с войсками был отпущен сын великого князя Иван. Он должен был покарать кокшаров — жителей плодородной устюжской воло­сти, занимавших земли вдоль р. Кокшенга (приток Устьи, впадающий в Вагу)[75].

Стратегическая цель планировавшейся военной экспедиции состояла в том, что­бы отрезать мятежный Устюг от его возможного союзника Новгорода[76]. Лишая Устюг экономической базы, Василий II стремился его обескровить и ускорить ка­питуляцию. Кокшенгский край был населен «инородцами», и привкус крестового похода против «поганых» чувствовался в экспедиции княжича Ивана. Двенадцати­летний наследник престола действовал под присмотром великокняжеских воевод. Василий Васильевич, лишенный из-за своей слепоты возможности активно участво­вать в военных действиях, решил с малых лет привлекать княжича Ивана к бранным подвигам.

Сам Василий II двинулся к Костроме, обходя Устюг с юга. Придя в Кострому, он в дополнение к уже посланным войскам направил к княжичу Ивану султана Якуба с его татарами[77]. Еще ранее на Устюг двинулись князь С. И. Оболенский и великокня­жеский двор («иных многих, двор свои»). Как видим, в данном случае в одиночку действует уже Якуб, без Касима. Якуб выступает в поход «с татарами». Вероят­но, это была та дружина султанов, с которой они прибыли в Московское великое княжество в 1445 г. Неизвестно, был ли у каждого из них свой отряд под непосред­ственным начальством каждого в отдельности, или же дружина была «общей» и с нею выступал в поход тот султан, который был готов к этому в данный момент (не был болен и т.д.). Однако известно, что в разных походах принимали участие и каждый султан в отдельности «с татарами» (не одновременно), и сразу оба султана «с татарами». На мой взгляд, дружина у царевичей была все же одна, так как в формулировку «татары» включались как простые служилые татары (казаки), так и титулованная прослойка военной знати —уланы, беки и мурзы, которых было не так много, чтобы каждый царевич имел своих собственных (учитывая, что пришли царевичи из одного государства—Казанского ханства).

Находившийся под Устюгом князь Дмитрий Юрьевич Шемяка, узнав, что Ва­силий II вошел уже в Галич, а великокняжеские воеводы приближаются к Устюгу, понял, что ему грозит реальная опасность окружения. Тогда он сжег посады Устю­га, оставил в городе своего наместника Ивана Киселева и поспешил на Двину. В погоню за Шемякой отправились великокняжеские воеводы «с силою, Югом мимо Устюг», не задержавшись ни на один день под городом[78].

Якуб в это время с двенадцатилетним Иваном, будущим Иваном III, на Кокшен- ге расправлялись с кокшарами— «градцы их поимаше, а землю всю поплениша и в полон поведоша». По Устюжской летописи, путь их пролегал с Андреевых селищ и Галишны на р. Городшина, приток Сухоны, далее на Сухону, Селенгу и, наконец, на Кокшенгу (ее верховья близки к Сухоне). Здесь Иван Васильевич «город Кокшенскои взял, а кокшаров секл множество»[79]. Великокняжеская рать дошла до устья Ваги и Осипова Поля и вернулась «со многим пленом и великою корыстью»[80].

Это последнее появление Якуба в источниках. После 1452 г. он более не упо­минается. Возможно, что он умер, либо просто по каким-либо причинам сошел с исторической сцены. Это также последнее упоминание об участии татарских царе­вичей в последнем, заключительном этапе феодальной войны (1445-1453 гг.). Как известно, она закончилась в 1453 г. отравлением Дмитрия Шемяки в Новгороде.

Подведем некоторые итоги. В самом начале завершающегося этапа войны, в 1445-1446 гг., султаны Касим и Якуб служат в Московском великом княжестве про­водниками политики Улуг-Мухаммада, исходя из которой один из них, Касим, по­лучил во владение Мещерский Городок на Оке, в результате чего было образовано Касимовское ханство. Так как договоренность была заключена Улуг-Мухаммадом с Василием II и именно он был данником и вассалом ордынского царя, то царевичи в этот период поддерживают именно его. Однако в 1447 г. политическая ситуация из­менилась, и новый казанский хан Махмуд решил сделать ставку на Шемяку как на более слабого. Царевичи остались верны Василию II, так как за два года партнерства с ним они, по всей видимости, нашли более перспективным поддержать усиливше­гося великого князя и прочно связать свои политические судьбы с его судьбой. Их расчет был верным. В феодальной войне победил Василий II, и, по всей видимости, он не забыл о поддержке царевичей. Возможно, земельные владения царевичей еще более увеличились.

Полярность позиций родных братьев — казанского хана Махмуда и московских служилых султанов Касима и Якуба отчасти объясняется их различными поли­тическими судьбами — Махмуд возглавлял враждебное Москве Казанское ханство, царевичи же волею исторических судеб оказались в рядах партнеров Василия II и находились в Московском княжестве и соответственно просто по объективным причинам не могли быть врагами Москвы.

4.

В 1462 г. московский престол занял сын Василия Темного Иван III (1462— 1505). В годы его правления фактически завершилось объединение русских земель. Иван был одним из трех русских правителей, которых потомство назвало великими. Оставленный им след в русской истории был глубок и значителен. Во время его правления были решены задачи, поставленные еще в предшествующий период, — объединение русских земель и освобождение от ордынской зависимости. Однако деятельность Ивана III не ограничивалась выполнением только этих задач. При нем началось строительство централизованного государства и формирование основных направлений внешней политики России, т. е. намечались пути, по которым должна была пойти Россия в следующем, XVI столетии.

Смена великого князя не могла не отразиться и на положении Касимовского хан­ства. По мере усиления Московского великого княжества, которое уже начало сказы­ваться в первое пятилетие княжения Ивана III (успехи в подчинении Ярославского и Ростовского княжеств, реальная власть Москвы в Рязанском княжестве, признание верховной власти московского великого князя Псковской боярской республикой), фактического расширения владений Московского государства Касимовское ханство оказалось в черте этих подчиненных Москве княжеств. В связи с этим терялась функция Касимовского ханства по защите русских земель от набегов кочевников с востока, постепенно сходит на нет роль «буферного государства». С утратой это­го значения Касимовским ханством меняется и положение касимовских владельцев, их отношение к московскому великому князю. Фактом убийства Улуг-Мухаммада руки Василия II были развязаны. Отсутствие поддержки со стороны Казани, а мо­жет быть, и нежелание принимать ее из рук отцеубийцы, ставило Касима и Якуба в двусмысленное положение. Из посланников-контролеров касимовские правители превращаются в слуг Ивана III и последующих русских государей, теряя некоторые из прав, которыми они обладали на раннем этапе существования ханства. Прав­да, они все еще продолжали пользоваться значительной долей самостоятельности, особенно в делах внутреннего управления ханством.

5.

Из двух крупных частей распавшейся Золотой Орды — Большой Орды и Казан­ского ханства — самую большую опасность для великого княжества Московского в середине XV в. представляло именно Казанское ханство, «нависавшее» над суздаль­ско-нижегородской окраиной[81]. В середине XV в., как отмечают многие авторитет­ные исследователи, ханство переживало процесс внутреннего укрепления. И хотя после возвращения из казанского плена Василию II удавалось предотвращать новые нападения Казани, это обстоятельство нельзя рассматривать как признак долголет­них мирных отношений между Москвой и Казанью. Поэтому Московское княжество стремилось всеми средствами нейтрализовать влияние и силу Казанского ханства. Одним из таких средств было воздвижение своего ставленника на казанский ханский престол.

В 1467 г. в Казани скончался хан Халиль (сын Махмуда)[82]. Он умер бездетным, и после его смерти ханом был провозглашен его брат Ибрагим. Согласно мусульман­скому обычаю, вдова Халиля ханша Нур-Султан вышла замуж за Ибрагима (Халиль и Ибрагим были сыновьями хана Махмуда) как за брата своего покойного мужа.

В течение 60-х годов XV в. в руководящих кругах Казанского ханства наметилось образование двух политических направлений. Из-за недостаточного количества ис­точников и неразработанности данного вопроса в научной литературе, трудно опре­делить главные составляющие их разногласий и выяснить характер течений. Одну группу, по-видимому, устраивали существующие властные взаимоотношения в Каза­ни, другую можно условно назвать оппозицией по отношению к правительственному курсу. Во главе оппозиции стоял «князь» (видимо, бек) Абдул-Мумин. Смертью хана Халиля в 1467 г. и воспользовалась эта оппозиция, как говорит М. Г. Худяков, для попытки «произвести переворот»[83]. Она выдвинула нового кандидата на ханский престол — это был Касим, проживавший в то время, как мы знаем, в Мещерском Городке, дядя Халиля и Ибрагима.

Борьба за престол была вызвана тремя причинами — династическими соображе­ниями, политическими разногласиями внутри Казанского ханства и вмешательством московского правительства.

С точки зрения династических соображений это была борьба за власть между дядей и племянником, каких немало можно насчитать в истории удельной Руси. Это была борьба между родовым «очередным» порядком правления и единонаследием верховной власти. Из сыновей Улуг-Мухаммада старший, Махмуд, получил Казан­ское ханство, средний, Касим, был удельным государем в Мещере. После смерти хана Халиля (он был сыном Махмуда) возник вопрос, должен ли Касим перейти из Мещерского Городка на ханский престол в Казани. Династический характер борь­бы, происходившей между Касимом и Ибрагимом, в литературе освещался слабо: С. М. Соловьев[84] и В. В. Вельяминов-Зернов[85] видели стержень всей борьбы не в при­тязаниях Касима, а исключительно во внутренней оппозиции в Казани, Карамзин склонен был наделять большей инициативой самого Касима, который «имел сно­шения с вельможами казанскими»[86], но он не обратил внимания на династическое соотношение Касима и Ибрагима, подчеркнув то обстоятельство, что последний был пасынком первого, а не то, что он был его племянником.

Историк Казанского ханства М. Г. Худяков так объясняет ситуацию: царевич Ка­сим жил далеко, вне Казани, и его права на престол были чисто формальными; от него могли ждать чего-то нового в государственном управлении. Царевич же Ибра­гим был перед глазами, и от него можно было ожидать лучшего знакомства с теку­щими делами Казанского ханства; устранить такого естественного кандидата могло быть выгодно лишь для тех, кто был недоволен существовавшим порядком и желал перемен с переходом власти к приехавшему издалека и престарелому кандидату, ед­ва ли знакомому с внутренними казанскими делами. Вокруг Ибрагима, очевидно, объединились все те, кто был у власти в правление ханов Махмуда и Халиля, — для них новое царствование представлялось непосредственным продолжением предыду­щих, и они не хотели подвергать себя случайностям новой политики, которая могла исходить от султана, приехавшего в Казань из-за границы[87]. Кандидатуру Касима должны были поддерживать те, кто имел основания ждать политических перемен и рассчитывал играть видную роль при новом правительстве, которое было бы обяза­но этой группе своей властью. В. В. Вельяминов-Зернов высказал мысль, что против Ибрагима были князья, им угнетаемые[88]. Логичным выглядит предположение, что к власти стремились лица, не удовлетворенные прежним положением дел.

Кандидатура царевича Касима, жившего у себя в Городке, повлекла за собой вмешательство московского правительства в дела Казанского ханства, выразивше­еся в помощи царевичу военной силой. Касим выступил в качестве претендента на казанский престол, опираясь не только на свое татарское войско, но также получив поддержку от московского правительства. Не располагая в Касимовском ханстве значительными силами, Касим поддержал инициативу Ивана III о предоставлении ему мощной военной поддержки. Как бы то ни было, факт остается фактом: Ка­сим выступил во главе своих татар и в сопровождении сильного русского войска, находившегося под начальством князя Ивана Васильевича Стриги-Оболенского (по сведениям Никоновской и Софийской II летописи, он был с «прочии» —кто был с ним конкретно, не уточняется[89]; по данным Новгородской IV летописи и Воскресен­ской летописи, со Стригой-Оболенским был Иван Юрьевич Патрикеев[90]; Софийская летопись в числе воевод великого князя указывает Даниила Дмитриевича Холм­ского[91]). Несомненно, говорить в данном случае о «поддержке» или «помощи» мос­ковского правительства можно лишь условно, так как на самом деле с его стороны это было не чем иным, как завуалированным использованием Касима в целях внеш­ней политики. Касим же, видимо, преследовал свои цели — надеялся получить ре­ванш за коварное убийство Улуг-Мухаммада Махмудом и оттеснить его ближайших родственников от власти.

В связи с этим хотелось бы снова коснуться изменившейся политической обста­новки и связанной с нею эволюции положения как Касима внутри Русского госу­дарства, так и его «удела» — Мещеры.

Ситуация, когда московское правительство решило вмешаться в казанские дела (сентябрь 1467 г. — «с Воздвижениева дни»), существенно отличалась от времени суздальского поражения 1445 г. В течение XV в. складывалось Русское единое госу­дарство, формирование которого сопровождалось быстрым усилением его центра — Москвы; политическое возвышение Московского государства возрастало с каждым десятилетием, и если в 40-х годах XV в. мы видели Василия II татарским пленником и данником, то теперь, в 60-х, на московском престоле сидел энергичный правитель, гениальный администратор и организатор Руси, уверенно выступавший на широкое поле международной политики.

Правительство Ивана III, сменившего Василия Темного, развивало свою деятель­ность в совершенно новом, широком масштабе, и в своем размахе опиралось на рост сил страны, которая успела оправиться и окрепнуть после понесенного поражения.

Иван III, вступивший на престол в 1462 г., вскоре же начал проявлять активную политику по отношению к Казанскому ханству, и поддержка, оказанная Касиму, явилась первым шагом этой политики. В случае предоставления ханского престола царевичу, 20 лет прожившему в Русском государстве и бывшему в некотором смысле своим человеком, московское правительство, вероятно, надеялось достигнуть благо­приятного для себя влияния на дела соседнего государства. С этого времени мы можем отметить и некоторое изменение положения Касимовского ханства и его ца­рей и царевичей в Русском государстве. Московские великие князья и цари, сначала очень осторожно, как в случае с Касимом, а затем и открыто (Шах-Али, Джан-Али), начинают использовать касимовских правителей в своих целях. Само же Касимов­ское ханство постепенно движется к статусу марионеточного государства, каким мы его видим впоследствии. Конечно, ничего этого нельзя сказать применительно к 1445 г., когда Москва еще не была достаточно сильна.

Относительно претензий Касима на казанский престол можно отметить еще и такое обстоятельство. В Москве принят наследственный принцип передачи власти от отца к сыну. Применительно же к Казани (случай с Касимом) московское руко­водство поддерживало принцип от старшего брата к младшему. Разумеется, вряд ли здесь можно говорить о поддержке московским правительством системы «лествич- ной» власти. Это не что иное, как политика. Москва поддерживала того претендента на казанский престол, который был ей удобен и выгоден в данный момент.

Первые шаги московского войска и Касима против Казани были неуверенны­ми и довольно неудачными. По новгородской летописной версии событий, Касим с воеводами встали на Горной стороне Волги «втаи» (тайно, т. е. сделали засаду).

Казанские татары переправились на Горный берег и уже вышли из судов, но пере­бить их помешал «постельник великого князя» некий Айдар Карпович Григорьев, который «устрашил» татар своим боевым кличем, и они скрылись от русских на Луговом берегу, избежав таким образом неминуемой погибели[92]. Эту же трактовку повторяет Софийская I летопись[93]. Никоновская, Софийская II, а также Воскре­сенская летописи описывают выступление Касима к Казани так. Осенью 1467 г., с «Воздвижениева дни», Касим с московскими воеводами отправился под Казань. Подойдя к Волге, москвичи стали искать место для переправления на Луговой бе­рег, но здесь их встретил казанский хан Ибрагим и не позволил им переправиться[94]. Причем если все летописи говорят о том, что Касим «позван бысть царевич от кня­зей Казанских, от Абдул-Мамона и от прочих, на царство лестию, он же надеася на них, а лести их не ведаа, испроси силу у великого князя, чаа получити обещанное ему», т. е. инициатива в организации похода принадлежит Касиму, который не ведал лести казанских вельмож, то Воскресенская летопись в заголовке перед описанием этого события выражается крайне ясно: «О царевиче Касиме, како ходил к Казани с великого князя воеводами на великого князя службу» — Касим-то, оказывается, ходил на службу великому князю! Инициатива в организации и военно-политиче­ском обеспечении похода в интерпретации этого тенденциозного текста исходила от великого князя, Касим в понимании великого князя и отражающих его устремления летописцев к этому времени уже превратился в его пешку. Правда, Воскресенская летопись, как утверждает Шахматов, составлена в 30-х или 40-х годах XVI в., т. е. в позднейшее время, и здесь возможна уже поздняя редакция текста, когда все под­гонялось под инициативу московских князей и царей.

Итак, войско, данное на поддержку Касиму, встретило хорошо организованное сопротивление среди жителей Казанского ханства. Хану Ибрагиму без труда уда­лось объединить силы своего государства и дать дружный отпор Касиму. Пройдя к Волге, русское войско и Касим увидели на другой стороне многочисленные отряды хана Ибрагима. Ибрагим со своим войском не допустил переправы Касима, и ему с воеводами ничего не оставалось, как идти назад. Причем по пути домой войско пре­терпело большие лишения[95]. Вскоре после этого Касим, по-видимому, умер. Сделать вывод о его смерти (около 1469 г.) можно из следующего факта: в этом г. великий князь Иван III отпустил в Казань к хану Ибрагиму жену Касима[96] (по мусульман­скому обычаю) — разумеется, нелогично и нелепо при живом муже отпускать его жену к племяннику мужа. Видимо, Иван III решил и здесь применить хитрый по­литический ход — как-либо воздействовать через мать на сына (жена Касима была матерью Ибрагима, так как досталась ему в жены после смерти брата Касима — казанского хана Махмуда).

Относительно внутренней политической жизни Касимовского ханства при его первом правителе данных крайне мало. Лишь в уже упоминавшейся договорной грамоте Ивана III с великим князем рязанским Иваном Федоровичем, датирован­ной 9 июня 1483 г., мы узнаем о двух государственных деятелях времени правления Касима — князьях Кобяке (сын Айдара) и Исаке (сын Ахмада)[97]. Великий князь московский Василий II договаривался с ними о денежных выплатах, которые шли с рязанской земли как касимовскому царевичу, так и его должностным лицам — кня­зьям, дарагам (сборщики дани) и казначеям. Таким образом, высшее политическое окружение царевича («князья» — по всей видимости, карача-беки — Кобяк и Исак в данном случае) играло заметную роль в контактах с Москвой.

Итак, Касим являлся первым владельцем Мещерского Городка и своего рода «удельным царевичем» с 1445 по 1469 гг. В памяти касимовских татар Касим слывет строителем мечети и первого дворца в Мещерском Городке. В дальнейшем этот городок был назван в честь первого своего владельца — Касимовым. По некоторым данным, Мещерский Городок был переименован в Касимов в 1471 г.", однако в широкое употребление это название вошло только в XVII в.

После Касима владельцем и султаном был его сын Данияр (правил в Касимове в 1469-1486 гг.). Это можно заключить из уже приводившихся выше договорных грамот, где Данияр ясно выступает как преемник Касима[98]. Данияр в отличие от Касима не имел формальных прав на казанский престол (он был внуком Улуг-Му­хаммада; его отец Касим, хотя и имел династические права на Казань, но никогда там не правил; соответственно его сын Данияр терял право предъявлять какие-ли­бо претензии на ханский престол). Данияра нельзя назвать «тяжелым аргументом» московской внешней политики, каковым являлся Касим. С Казанью в 1470-1478 гг. поддерживались мирные отношения, да и позиции хана Ибрагима были достаточ­но сильны. В первой половине 80-х годов XV в. Ивану III было также явно не до Казани, решалась проблема освобождения от ордынской зависимости и создания военно-дипломатической коалиции против Казимира IV. Поэтому Данияр исполь­зуется московским правительством только в военных операциях.

Данияр упоминается в русских летописях в связи с походом Ивана III на Новго­род в 1471 г. Поход московских войск начался летом 1471 г. 6 июня выступил аван­гард во главе с князем Д.Д.Холмским, неделю спустя отправилась другая группа войск во главе с князем И.В.Стригой-Оболенским; со второй группой отправились и касимовские татары[99]. Сам Иван III выступил из Москвы 20 июня, и уже с ним пошел и сам Данияр с еще одним отрядом касимовцев[100]. В число татар Данияра входили его уланы, князья, мурзы и казаки. 14 июля на реке Шелони произошло сражение, которое решило исход летней кампании 1471 г. Новгородское ополчение, многократно превышавшее по численности московский авангард, было разбито на­голову. В этой битве отличился и Данияр со своими татарами; его отряд потерял 40 человек[101]. Интересно, что татарам, бывшим в походе с Данияром, было запреще­но брать людей в плен[102]. Видимо, держа у себя на службе мусульман и пользуясь их помощью, Иван III все же не желал, чтобы они вершили судьбы его единовер­цев. По окончании похода великий князь, одарив Данияра, отпустил его обратно в Касимов[103].

В 1470 —1471 гг. между Ордой и Литвой идут интенсивные дипломатические переговоры о совместных действиях против Московской Руси. Летом 1472 г. Ахмад, хан Большой Орды, видимо, претворяя в жизнь договоренность с Казимиром IV, предпринял поход на Москву[104].

Ордынцы впервые встретили прочную оборону русских рубежей от Коломны до Алексина протяженностью около 150 км. На этом пространстве сосредоточились войска численностью от 150 до 180 тыс. человек. Принимала участие в обороне границ по Оке и конница служилых татарских феодалов, в том числе и Данияра, который стоял на Коломне[105]. Ахмад, не сумев переправиться через Оку в районе Алексина, в первой половине августа поспешно отступил. Как прибавляют Софий­ские I и II летописи, а также Новгородская IV летопись, немалая заслуга в этом принадлежала и Данияру — хан Ахмад очень опасался, чтобы он и еще один царе­вич, бывший на службе у великого князя, Муртаза, не «взяли Орды и жен его», которых он оставил на самой границе[106]. После отступления Ахмада и его Орды Иван III отпустил Данияра в Касимов[107]. Судя по всему, военный успех этой кам­пании позволил московскому правительству прекратить выплату дани в Большую Орду.

В декабре 1477 г. Данияр с касимовскими («Городецкими») татарами был в рядах великокняжеского войска, которое шло на Новгород, и участвовал в низвержении Новгородской республики[108].

Для выяснения внутреннего положения Касимовского ханства в структуре фор­мирующегося Русского государства в правление Данияра (1469-1486) обратимся к данным все тех же договорных грамот. Договорные грамоты Ивана III с его братьями — удельными князьями Борисом Васильевичем Вологодским (13 февра­ля 1473 г.)[109] и Андреем Васильевичем Углическим (14 сентября 1473 г.)[110] говорят следующее: «А царевича нам Даньяра, или хто по нем на том месте иныи царе­вич будет, мне, великому князю, и моему сыну, великому князю, иного царевича отколе приняти в свою землю, своего деля дела, и хрестьянского для дела, и те­бе и того держати с нами с одного»[111]. Эта цитата позволяет говорить о том, что, во-первых, содержание царевичей (имеется в виду именно финансовое содержание, т. е. платеж «выхода») являлось совместным делом московского великого князя и его удельных братьев — в «выход» вносились деньги как из казны Московского ве­ликого княжества, так и из казны удельных княжеств; во-вторых, в данное время (1473 г.) касимовские правители все более приближались к рангу бесспорных васса­лов великого князя — их держат «своего для дела, и хрестьянского для дела». Ни о какой политической самостоятельности касимовских владельцев в это время уже нет и речи.

Эти взаимные обязательства Ивана III с Андреем Васильевичем и Борисом Ва­сильевичем были повторены в договорных грамотах от 2 февраля 1481 г.[112]

Еще об одном источнике финансовых поступлений для касимовского царевича, а также для его приближенных —князей, дарагов и казначеев, говорит договорная грамота Ивана III с рязанским великим князем Иваном Васильевичем, датирован­ная 9 июня 1483 г., на анализе которой мы подробно останавливались выше: «А что шло царевичю Касыму и сыну его Даньяру царевичю с вашие (рязанской. — Б. Р.) земли при твоем деде, при великом князи Иване Федоровиче, и при твоем отце, при великом князи Василье Ивановиче, и что царевичевым князем шло, и их казначеем, и дарагам, а то тобе давати с своее земли царевичю Даньяру, или кто инои царевич будет на том месте, и их князем, и княжим казначеем, и дарагам по тем записем, как отец мои, князь велики Василеи Васильевич, за твоего отца, за великого князя Василья Ивановича, кончал со царевичевыми с Касымовыми княз- ми, с Кобяком са Айдаровым сыном да с-Ысаком с Ахматовым сыном. А ясачных людей от царевичя от Даньяра, или кто будет на том месте иныи царевич, и от их князей тобе, великому князю Ивану, и твоим боярам, и твоим людем не приимати. А которые люди вышли на Резань от царевича и от его князей после живота деда твоего, великого князя Ивана Федоровича, бесерменин, или моръдвин, или мача- ринъ, черные люди, которые ясак царевичю дают, и тебе, великому князю Ивану, и твоим бояром тех людей отпустити добровольно на их места, где кто жил. А кто не похочет на свои места поити, ино их в силу не вывести, а им царевичю давати его оброки и пошлины по их силе. А что давали те люди деду твоему, великому князю Ивану Федоровичю, и отцу твоему, великому князю Василью Ивановичи), и ты свои пошлины емлешь, а царевичю в то не вступатися, ни его князем. Так же и опрочь того, которой царь или царевич будет у нас в нашей земле, не канчивати ти с ними, ни съсылатися на наше лихо. А учнут тебя чем обидети, и нам за тобя стояти и боронити»[113].

Из текста грамоты можно сделать следующие выводы. Во-первых, опять-таки идет речь о «выходе», который платился и из казны Рязанского великого княжества («А что шло царевичю Касыму и сыну его Даньяру царевичю с вашие земли... »). Итак, деньги в «выход» вносились из казны Московского великого княжества, удель­ных княжеств Московского великого княжества, а также из казны Рязанского вели­кого княжества, на территории которого и располагалось Касимовское ханство. Во- вторых, кроме «выхода», царевич и его князья собирали подати — ясак как с мест­ного языческого населения (мордва, мещера), так и с татарского («бесерменин», т. е. мусульманин). В-третьих, одновременно с царевичем с этого же населения соби­рались пошлины и рязанским великим князем. Таким образом, Касимовское хан­ство было весьма существенной финансовой «обузой» как для Москвы, так и для Рязани.

Важные данные относительно статуса касимовского правителя и Мещерского юрта в целом содержит дипломатическая переписка. Когда в 1474 г. разбиралось обычное для средневековья дело о «грабеже» русских купцов на территории Кафы, кафинцы предъявляли ответные претензии о таком же «грабеже» на территории Руси: «что их пограбили царевичевы казаки (касимовские татары. — Б. Р.)». Великий князь Иван III отвечал:

Ино яз к вам и первее сего приказывал, царевич (имеется в виду Данияр. — Б. Р.) великого царя род Тахтамышев (выделено мной. — Б. Р.), а уланов и князей и казаков у него много; как к нему приежжают люди многие на службу, так от него отъежжают люди многие; и нам почему ведати, хто будет ваших купцов пограбил? А у нас тот грабеж не бывал[114].

Во-первых, можно сделать вывод о некоторых элементах независимости Меще­ры — великий князь как бы дает понять кафинцам, что не несет ответственности за то, что происходит на территории юрта, — это, мол, не в его компетенции, терри­тория является автономной. Вряд ли можно представить себе, чтобы так же мос­ковский правитель мог говорить о происходящем на территории русского удельного княжества. Конечно, это могло быть просто лукавством (как часто и делали вели­кие князья, научившись данному искусству у ордынских ханов), но возможно, и я склонен полагать именно так, что данная запись отражает средневековые реалии. Во-вторых, и это очень важно, выделенные мною строки недвусмысленно говорят о том, что в рамках тех правовых норм, которые господствовали на территории позднезолотоордынского «Pax Mongolica», статус, правда формальный, касимовско­го правителя как Чингизида был существенно выше покоренной когда-то Вату ди­настии Рюриковичей. Так что присутствующие в историографии рассуждения об однозначной «марионеточности» касимовских правителей есть не что иное, как пе­ренесение значительно более поздних реалий на XV, да и на XVI в.

Данияр умер, вероятно, в 1486 г.; в этом году в договорных грамотах великого князя с братьями на месте, где стояло имя Данияра, стоит теперь имя Нур-Даулета: «А царя Нурдовлата, или кто по нем иныи царь или царевич будет на том месте, и тобе его держати с нами с одного»[115] (датированы 20 августа и 30 ноября 1486 г.).

Касим и его сын Данияр, первые два правителя Касимовского ханства, были потомками Улуг-Мухаммада. Со смертью в 1486 г. Данияра эта династия на каси­мовском престоле пресеклась.

* * *

Одним из субъективных результатов феодальной войны на территории будуще­го Русского государства второй четверти XV в. оказалось образование в 1445 г. на смежных землях Рязанского и Московского княжеств Касимовского ханства. Оно могло появиться лишь в обстановке вражды и непримиримости в Московском вели­кокняжеском доме, достаточно частой смены великих князей. Анализ данных до­говорных и духовных грамот великих и удельных князей за период 1481-1553 гг., экстраполированных на вторую четверть — середину XV в., позволяет сделать вы­вод о том, что Касимовское ханство возникло в силу условий выкупа, который был обещан московским великим князем Василием II хану Улуг-Мухаммаду в 1445 г. после поражения русских войск под Суздалем. Тексты грамот недвусмысленно го­ворят о том, что в Касимов, так же как и в Казанское, Крымское, Астраханское ханства и Большую Орду, платился «выход» (дань) как с земель Московского, так и Рязанского великого княжества. Следовательно, Касимовское ханство являлось весьма существенной финансовой «обузой» для подданных русских княжеств. Его образование не было добровольной мерой со стороны Московского княжества. В первые годы своего существования оно было свидетельством поражения Москвы, кусочком татарской территории на русской земле.

Однако уже в первые годы правления Ивана III стало очевидно, что формиру­ющееся на московской основе Русское государство само претендует на правящую роль в регионе. Соответственно изменяется и роль Касимовского ханства, которое превращается в послушное московскому правительству, служащее политическим це­лям Москвы. Внешне ничего не меняя в отношении этого государства, московское руководство сделало его орудием в своих руках, превратив свои «минусы» 1445 г. в «плюсы» первых лет правления Ивана III.

Б. Р. Рахимзянов (Казань, Россия)

Из сборника «ROSSICA ANTIQUA: Исследования и материалы», СПб., 2006

Примечания

 

[1]ДЦГ. М.; Л., 1950. №25. С. 67-68.

[2]См. его договор с Юрием Дмитриевичем: ДДГ. №33. С. 83—87.

© Б. Р. Рахимзянов, 2006

[3]Там же. №47. С. 142-145.

[4]Там же. №53. С. 160-163.

[5]Территория будущего Касимовского ханства.

[6]ДДГ. №47. С. 144.

[7] Там же.

[8]Там же. №53. С. 162.

[9]Там же. №83. С. 330.

[10]См.: Там же. №16. С. 44; №19. С. 54; №33. С. 85.

[11] Там же. №10. С. 29.

[12]Барбаро и Контарини о России. М., 1971. С. 117-118, 126, 140-141, 150; Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960. С. 242-244, 258-260.

[13]См.: Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. М., 1991. С. 22-32.

[14]Вельяминов-Зернов В.В. Исследование о касимовских царях и царевичах. 4.1. СПб., 1863. С. 5-7.

[15]ПСРЛ. Т. 8. СПб., 1859. С. 114.

[16]Там же. Т. 13 (1-я пол.). СПб., 1904. С. 251.

[17]Родословная книга князей и дворян Российских и выезжих. .. изданная по самовернейшим спискам. 4.1. М., 1787. С. 26.

[18]3имин А. А. Витязь на распутье. М., 1991. С. 105.

[19]ПСРЛ. Т. 12. СПб., 1901. С.62.

[20]Там же. Т. 23. СПб., 1910. С. 151; Т. 26. М.; Л., 1959. С. 196-197; Т. 12. С. 64.

[21] Там же. Т. 26. С. 197; Т. 4. Ч. 1. Л., 1925. С. 454.

[22]Там же. Т. 25. М.; Л., 1949. С. 395; Т. 23. С. 151; Т. 28. М.; Л., 1963. С. 103; М.; Л., 1962; Т. 27. М.; Л., 1962. С. 109; Т. 26. С. 197 и др.

[23]Об этом свидетельствует то, что 6 июля 1445 г. Василий II выдал жалованную грамоту Спасо- Евфимиеву монастырю, которую скрепил Алексей Игнатьевич (АСЭИ. М., 1958. №447. С. 488).

[24]ПСРЛ. Т. 15. СПб., 1863. Стб. 492; Т. 30. М., 1965. С. 134; НПЛ. М.; Л., 1950. С. 426.

[25]ПСРЛ. Т. 26. С. 199; Т. 23. С. 151-152.

[26]Там же. Т. 6. СПб., 1873. С. 177; Т. 8. СПб.. 1859. С. 120; Т. 26. С. 206 и др.

[27]Там же. Т. 19. СПб., 1903. С. 20.

[28]Там же. Т. 26. С. 199; Т. 23. С. 151-152.

[29]Там же. Т. 26. С. 199.

[30]НПЛ. С. 426.

[31]Псковские летописи. Вып. 1. М.; Л., 1941. С. 47.

[32]ПСРЛ. Т. 15. Стб. 492.

[33]Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 443.

“Шишкин Н. И. История города Касимова с древнейших времен. Рязань, 1891. С. 2-3.

[35]Данияр —сын Касима, второй правитель Касимовского ханства (1469-1486).

[36] Дараги (даруги) — во внутренней иерархии государств — наследников Золотой Орды сборщики дани для своих правителей, а также для их князей.

[37]ДДГ. №76. С. 284.

[38]Там же. №74. С. 275.

[39]Там же. №90. С. 367.

[40]Там же. С. 369.

[41] Там же. №89. С. 362.

[42]Там же. №101. С. 417, 419.

[43]СГГД. 4.1. №167. М., 1813. С. 461.

[44]См.: Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства: Вторая половина XV в. М., 1952. С. 55.

[45]ПСРЛ. Т. 25. М.; Л., 1949. С. 264. — В более раннем Московском своде: «бысть радость велика всем руским князем» (Там же. Т. 26. С. 199); по Ермолинской летописи, «бысть радость велика и плачь от радости всем градом русским, отчине его» (Там же. Т. 23. С. 152).

[46]Там же. Т. 23. С. 152; Т. 26. С. 199; Т. 15. Стб. 492 (16 ноября).

[47]Там же. Т. 26. С. 200.

[48]Там же. Т. 20 (1-я пол.). СПб., 1910. С. 260.

[49]Там же. Т. 23. С. 153.

[50]Там же. Т. 4. 4.1. С. 455; Т. 26. С. 207.

[51]3имин А. А. Витязь на распутье. С. 113.

[52]ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982. С. 87-88.

[53]Там же. Т. 26.  С. 206; Т. 4. Ч. 1.С. 455; Т. 27. С. 273; Т. 6. С. 176; Т. 8. С. 120.

[54]Там же. Т. 26. С. 207; Т.  23. С. 154; Т. 15. Стб.        493; Т. 6. С. 178; Т. 8. С. 121.

[55]Там же. Т. 26. С. 207; Т.  23. С. 154; Т. 15. Стб. 493.

[56]См.: ДДГ. №46. С. 140-142.

[57]Там же. №46. С. 141.

[58]3имин А. А. Витязь на распутье. С. 128.

[59]Греков Б. Д., Якубовский А .Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л., 1950. С. 419; Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960. С. 262.

[60]Цпт. по: Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 129.

[61]АИ. Т. 1. СПб., 1841. №40. С. 80.

[62]Там же. С. 79.

[63]Там же. С. 80.

[64]ПСРЛ. Т. 26. С. 207.

[65]См.: Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче / Сообщение Н. П. Лихачева. СПб., 1908. С. 34-36.

[66]ПСРЛ. Т. 26. С. 288. — В Московских летописях прямо не сказано, откуда вышел в поход Дмит­рий Шемяка. В Ермолинской летописи говорится, что на Василия II «поидоша», «собравше силу многу», князья Дмитрий и Иван (ПСРЛ. Т. 23. С. 154).

[67]ПСРЛ. Т. 26. С. 208.

[68]ПСРЛ. Т. 8. С. 122; Т. 12. С. 74-75.

[69]См.: Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. С. 58.

[70]См.: Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 136, 172.

[71] Там же. С. 136.

[72]Там же. Т. 26. С. 209; Т. 8. С. 122, 123; Т. 6. С. 178, 179.

[73]Там же. Т. 16. СПб., 1889. Стб. 192.

[74]Там же. Т. 23. С. 154; Т. 26. С. 210; М.; Л., 1962. Т. 27. С. 116; Т. 37. Л., 1982. С. 88; Т. 8. С. 123; Т. 12. С. 75.

[75]Там же. Т. 26. С. 212.

[76]3имин А. А. Витязь на распутье. С. 148.

[77]ПСРЛ. Т. 6. С. 179, 180; Т. 8. С. 125.

[78]Там же. Т. 37. С. 89; Т. 26. С. 212.

[79]Там же. Т. 37. С. 89; Т. 27. С. 118.

[80] Там же. Т. 26. С. 212.

[81]Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. С. 57.

[82]Худяков М. Г. Очерки. .. С. 36.

[83]Там же. С. 37.

[84]Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 5-6 // Соловьев С. М. Соч.: В 18 кн. Кн. III. М., 1989. С. 63.

[85]Вельяминов-Зернов В. В. Исследование. .. 4.1. С. 53-54.

[86]Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 4-6. Ростов н/Д., 1994. С. 37-38.

[87]См.: Худяков М. Г. Очерки. . . С. 37-38.

[88]В е л ь я м и н о в-3 ер н о в В. В. Исследование. .. 4.1. С. 53.

[89]ПСРЛ. Т. 12. С. 118; Т. 6. С. 187.

[90] Там же. Т. 8. С. 152; СПб., 1848. Т. 4. С. 132, 149.

[91]Там же. Т. 5. СПб., 1851. С. 274.

[92]Там же. Т. 4. С. 149.

[93]Там же. Т. 5. С. 274.

[94]Там же. Т. 12. С. 118; Т. 6. С. 187; Т. 9. СПб., 1859. С. 152.

[95]Там же. Т. 12. С. 118; Т. 6. С. 187; Т. 8. С. 152.

[96]Там же. Т. 6. С. 190; Т. 8. С. 156-157; Т. 12. С. 122.

[97]ДДГ. №76. С. 284, 287-288.

[98]ДДГ. №76. С. 284, 287-288; подробнее см.: Вельяминов-Зернов В. В. Исследование. . . Ч. 1. С. 73-74.

[99]ПСРЛ. Т. 6. С. 192; Т. 8. С. 162; Т. 12. С. 130.

[100]Там же. Т. 6. С. 9, 192; Т. 8. С. 163.

[101]Там же. Т. 6. С. 193.

[102]Там же. С. 192.

[103]Там же. С. 14, 193.

[104]Там же. Т. 4. С. 151;  Т. 6. С. 31-32, 195; Т. 8. С. 174-175; Т. 12. С. 149-150.

[105]Там же. Т. 4. С. 151;Т. 6. С. 31-32, 195; Т. 8. С. 174- 175; Т. 12.С. 149-150.

[106]Там же. Т. 4. С. 151; Т. 6.С. 31-32, 195.

[107]Там же. Т. 8. С. 174-175;Т. 12. С. 150.

10Разрядная книга 1475-1598 гг. М., 1966. С. 18-19; Милюков П.Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.). М., 1901. С. 13; ПСРЛ. Т. 4. С. 259-260; Т. 6. С. 207, 213; Т. 8. С. 185, 191; Т. 12. С. 172, 179.

[109]ДДГ. №69. С. 226, 231-232; 228.

[110]Там же. №70. С. 234, 238, 244, 249; 236, 240-241, 246.

[111]Там же. №69. С. 226.

[112]Там же. №72. С. 254, 259, 265, 257, 262, 267; №73. С. 270, 272, 275.

[113]Там же. №76. С. 284-285.

[114]Сб. РИО. Т. 41. СПб., 1884. №1. С. 8.

[115]ДЦГ. №81. С. 318, 321; № 82. С. 325, 328.

Читайте также: