ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился



Самое читаемое:



» » » Ницше: история как искусство
Ницше: история как искусство
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 26-06-2016 20:40 |
  • Просмотров: 3303

Первым и наиболее ярким выразителем кризиса философско-исторического знания, впервые отчетливо обнаружившегося в конце XIX в., был Ф. Ницше. В его трудах была предпринята попытка преодоления наивно-рационалистического взгляда на историю как становление некой изначально заложенной идеи, на историю как становление свободы или прогресса разума. Всякая философия истории - это, согласно Ницше, попытка раскрыть, увидеть тот первичный миф, то неисторическое ядро истории народа, которое со­храняется в бесчисленных последующих изменениях и разветвлениях культуры. Историю, по Ницше, могут вынести только сильные люди. Слабый же, тот, кто не осмеливаясь быть самим собой, постоянно обращается к истории за советом, из трусости постепенно становится актером и играет свою роль всегда плохо и плоско. Все это происходит не только с отдельным человеком, но и с народом. Когда он начинает понимать себя исключительно исторически и сокрушать вокруг себя мифические валы и ограды, с этим обычно соединяются решительное обмирщение и разрыв, созна­тельный или бессознательный, с метафизикой, господство натурализма, позитивизма, преобладание наивных усилий сделать из истории науку, подобную наукам о природе, выявляющим наиболее общие положения. Но если в последних эти общие положения, законы есть самое главное, то в истории эта работа совершенно бессмысленна. Во всех своих работах, начиная с «Рождения трагедии...», Ницше неустанно говорит о том, что некритическое отношение к историческому наследию приводит к фальшивым интерпретациям, к поверхностному истолкованию настоящего, к угасанию творческой энергии исследователя. Это же отношение к истории не позволяет увидеть растущую опасность - появление нигилизма, крушение веры, вслед за которой нестройной чередой потянутся обвалы, катастрофы, «но кто сегодня способен угадать всю полноту грядущих потрясений, чтобы взять на себя роль пророка надвигающегося мрака, когда наступит солнечное затмение, равному которому не знала земля?»[1].

С Ницше началось радикально новое отношение к истории, можно сказать, радикальное переосмысление исторического. Человек, с его точки зрения, не только и не столько историческое существо, он существо космологическое, мифологическое, и это начало в нем гораздо значительнее и первичнее исторического чувства, более того - последнее держится на этих онтологических для него основаниях.

Огромный период, предшествующий началу истории, удобнее всего, как полагает В.Н. Топоров, назвать космологическим. Этому периоду свойственно мифопоэтическое мироощущение: тождество микро- и макрокосмоса, признание негомогенности пространства и времени - наличие сак­рального центра мира, цикличность времени и т. д. Но при­мерно в I тысячелетии до н. э. круг народов и государств Европы и Азии приблизился к историческому существованию. Появились раннеисторические описания на стыке мифа и науки. «Для осуществления перехода нужно было деперсонифицировать героев старой космологической мистерии, придать более абстрактный вид операциям, связывающим этих героев в мифе, расслоить старые мифопоэтические континуумы и приложить к их составным частям результаты абстрагирования мифопоэтических операций, допустить более свобод­ную игру, участниками которой были бы элементы мира, а правила определялись бы новыми абстрагированными опе­рациями... привести полученные результаты в соответствие с эмпирическими данными за счет выделения феноменального и абсолютного, трансцендентного аспектов бытия и, наконец, проецировать достигнутые результаты на область эпистемологии. Превратить категории времени и пространства из содержательно-оценочных характеристик в формальные рамки описания»[2]. Декосмологизация высших божественных сущностей и введение их в историю характерны для иудаизма и христианства. Человек, утративший связь с космологией, с прежней гармонией макро- и микрокосма, со вселенским ритмом, еще не находит достаточной опоры в истории. Отсюда чувство неприкаянности, одиночества, безнадежности, породившие эсхатологические видения Исайи и следующих за ним про­роков, почувствовавших ужас первых встреч с историей.

Подобное же ощущение неприкаянности и безнадежно­сти появляется и в те периоды, когда чувство историчности вытесняет или полностью подавляет собой космологическое ощущение причастности к вечности, когда исчезает ощущение вневременное, вечности существования, когда как бы сама жизнь человечества лишается своего онтологического статуса и все устойчивое и непреходящее тонет в постоянной изменчивости и всякие перспективы теряются в неопределенной дали.

Мы должны, согласно Ницше, считать способность чувствовать в известных пределах неисторически более важной и более первоначальной. Это фундамент, на котором может быть построено нечто правильное, здоровое и великое, нечто подлинно человеческое. Неисторическое подобно окутывающей атмосфере, в которой жизнь создается лишь с тем, чтобы исчезнуть вновь с уничтожением этой атмосферы. Правда, благодаря способности использовать прошедшее для жизни и бывшее вновь превращать в историю, человек делается человеком, но в избытке истории человек снова перестает быть человеком, а без упомянутой оболочки внеисторического он никогда бы не отважился начать человеческое существование. Так, влюбленный чувствует себя слепым, все чужое кажется ему глухим шумом, лишенным всякого значения; многое он не может больше ценить и почти совсем не ощущает его. Он спрашивает себя, неужели он так долго был рабом чужих слов, чужих мнений. Это самое несправедливое на свете состояние, ограниченное, неблагодарное к прошлому, слепое к опасностям, глухое к предупреждениям, маленький живой водоворот в мертвом море ночи и забвения. И все-таки это состояние, будучи глубоко не­историческим и антиисторическим, является лоном, порож­дающим всякое великое деяние, и ни один художник никогда не напишет своей картины, ни один полководец не одержит победы, ни один народ не завоюет свободы, если они в по­добном внеисторическом состоянии предварительно не жаждали этой цели и не стремились к ней[3].

 «Неисторическим» Ницше называет искусство и спо­собность забывать и замыкаться внутри известного горизонта, а «надысторическим» - силы, которые отвлекают наше внимание от процесса становления и сосредоточивают его на том, что сообщает бытию характер вечного и неизменного - на искусстве и религии. Наука везде видит только совершив­шееся и историческое и нигде не видит существующего, вечного. Соотношение жизни и истории изменилось благодаря науке. Религия под воздействием объективного исторического исследования превращается в историческое знание и осуждена на полное уничтожение. Религии тогда обычно и отмирают, ««когда мифические предпосылки какой-нибудь религии под строгим рассудочным руководством ортодоксального догматизма систематизируются как сумма исторических событий и когда начинают боязливо защищать достоверность этих мифов, но в то же время всячески противятся их дальнейшему естественному разрастанию и его дальнейшей жизни, и, таким образом, отмирает чутье к мифу и на его место вступает претензия религии на исторические основы»[4].

Действительно, каждый раз при исторической «проверке» какой-либо религии всегда обнаруживается такая масса фальшивого, грубого, нелепого, что та благоговейная атмосфера иллюзии, в которой только и может жить все, что хочет жить, необходимо должна рассеяться. А человек может творить только в атмосфере иллюзии, только осененный безусловной верой в совершенство и правду. У каждого, кого лишают возможности любить безусловно, подрезаются крылья. История, научная история разрушает иллюзию. Истинная история должна была бы быть искусством, художественным произведением, но это противоречит аналитическому направлению нашего времени. Историей занимаются в полной беспечности и беззаботности, как будто это такое же занятие, как и всякое другое. Это особенно заметно, по Ницше, в современном богословии, которое завязало тесные отношения с историей и не замечает, как разрушает самое себя. Вскоре «справедливая» историческая интерпретация растворит христианство в чистом знании и тем погубит его окончательно. Все, что обладает жизнью, перестает жить, когда его разрезают на части, когда над ним проделывают опыты исторического анатомирования. Все живое нуждается в известной окружающей его атмосфере, в таинственной пелене тумана. Если мы отнимем у него эту оболочку, если мы заставим какую-нибудь религию, искусство, гения кружить в пространстве, подобно созвездию, без атмосферы, то нам не следует удивляться их быстрому увяданию, засыханию, бесплодию[5].

Однако, согласно Ницше, не только всякий человек, но и каждый народ, который стремится стать зрелым, нуждается в подобных иллюзиях, в подобном обволакивающем его безумии, в подобном предохранительном и закутывающем его облаке. Всякий человек, как и всякий народ, представляет собой ценность ровно постольку, поскольку способен наложить на свои переживания клеймо вечности. Этим он как бы обесмирщивается и обнаруживает свое убеждение в относительности времени, в вечном, метафизическом значении жизни. Всякая философия истории - это попытка раскрыть, увидеть тот первичный миф, то неисторическое ядро истории народа, которое сохраняется в бесчисленных последующих изменениях и разветвлениях культуры. Но чем дальше развивается история, тем более трудной оказывается эта задача, так как теперь, утверждает Ницше, вообще ненавидят созерцание и чтут историю больше жизни. Человек Нового времени, весь погруженный в историю, вообще мало способен воспринимать миф, этот сосредоточенный образ мира. Он только путем ученых конструкций и абстракций может уверовать в существование мифа в далеком прошлом. А без мифа, без этого неисторического ядра, культура теряет свой здоровый творческий характер природной силы. Только обставленный мифами горизонт замыкает ее в некое культурное целое. «Все силы фантазии и аполлонических грез только мифом спасаются от бесцельного блуждания. Образы мифа должны вездесущими демонами стоять на страже; под их охраной подрастает молодая душа, по знамениям их муж истолковывает свою жизнь и битвы свои; даже государство не ведает более могущественных неписанных законов, чем эта мифическая основа, ручающаяся за его связь с религией, за то, что оно выросло из мифических представлений»[6].

Представим себе, говорит Ницше, современного абстрактного, не руководимого никакими мифами человека, а также абстрактное воспитание, абстрактные нравы, абстрактное право, абстрактное государство, культуру, не имеющую твердого, священного коренного устоя, осужденную на то, чтобы истощать свои возможности и скудно питаться всеми культурами, и мы получим современность, в которой голодный человек постоянно копается в поисках корней, в которой существует постоянная неудовлетворенность культурой в силу утраты в ней мифа, утраты мифической родины, мифического материнского лона.

Всю нововременную культуру можно, по Ницше, охарактеризовать как культуру внешнюю: мы нагружаем и перегружаем себя чужими эпохами, нравами, искусствами, философскими течениями, религиями, знаниями, мы становимся ходячими энциклопедиями. «Знание, поглощаемое в избытке не ради утоления голода и даже сверх потребности, перестает действовать в качестве мотива, преобразующего и побуждающего проявиться вовне; и остается скрытым в недрах некоего хаотического внутреннего мира, который современный человек со странной гордостью считает свойственной ему лично "духовностью"»[7]. Поэтому, считал Ницше, культура стала чем-то неживым; она даже не может считаться настоящей культурой, поскольку не идет дальше некоторого знания о культуре. Это лишь мысли о культуре, чувство культуры, но они никогда не претворятся в культуру-решимость .

Ницше писал это во второй половине XIX в. Его сло­ва стали нашей реальностью; «неудовлетворенность культурой» - главный тезис наших дней, выраженный в одноименной книге Фрейда, поиски корней, разочарование в насквозь рационализированном и догматизированном христианстве, поиски духовных основ в восточных религиях. Ницше так и писал о «удушливом восточном суеверии», с помощью которого сократический рационализированный человек пытается заглушить в себе последний остаток чувства. Вера в начавшееся увядание человечества, представления о близком конце мира или Страшном суде, которые сейчас принимают более утонченную и глубокомысленную, чем в Средние века, форму, хотя по-прежнему отдают средневековьем, и история, как считал Ницше, по-прежнему остается замаскированной теологией. Веселость, спокойная совесть, доверие к грядущему утрачены в настоящее время, ибо зависят от способности здравого инстинкта как отдельного человека, так и народа определять, когда нужно ощущать исторически, а когда неисторически. Историческое полностью поглотило метафизическое (неисторическое); все прошлые накопленные знания обрушиваются на человека и подавляют его, он «повсюду таскает за собой неудобоваримое количество камней знаний».

Можно сказать, что описываемые Ницше метаморфозы развития европейской культуры (сократизм, превращение истории в науку, господство объективно научного подхода ко всем явлениям человеческой жизни) привели в конце концов к ощущению нарастающего кризиса, и сами они, поскольку продолжают действовать сейчас, являются симптомами этого кризиса, который, по Ницше, обернется (а для нас уже обернулся) грандиозными катаклизмами - «смертью Бога», «восстанием масс», гибелью христианской морали, «концом метафизики» (в данном случае превращением философии в науку), переоценкой всех ценностей.

Критика культуры, оторванной от метафизических кор­ней, критика исторического понимания и истолкования человеческой жизни усиливалась в каждой следующей работе Ницше. Начиная с «Веселой науки» он вел решительную и непримиримую борьбу с метафизикой, под которой он понимал учение об удвоении мира, о делении на мир истинный и феноменальный, чувственный. Учение это стало возможным благодаря сократовскому декадансу, выразившемуся в переизбытке логики и ясного разума, когда философия превратилась в ремесло добродетели и благим оказалось все, что противоречило мощи аффектов и инстинктов. Сила разума стала противопоставляться возраставшей жизни, и для сознания полностью закрылись дионисийские перспективы. Поэтому возникли (впервые со всей очевидностью у Платона) сверхчувственный умопостигаемый мир, сущностное различие между созданными вещами и создателем - Богом. Он принимает образ высшего порядка, являя собой всю полноту благ, высшего добра. Так в европейском сознании устанавливается связь онтологической идеи и морального идеала. Бог - это определенная онтология, которая одновременно формулируется как враждебная жизни мораль.

Всякие представления об истинном мире, о некоем высшем плане мировой истории, о цели, заложенной в истории и постепенно осуществляющейся в ней, - все это, по Ницше, сказки. Исследования, опирающиеся на подобные представления, - совершенно бессмысленные занятия, если только они не вызваны инстинктом отрицания, очернения, недоверия к жизни. Если нами движет этот инстинкт, мы в отместку за нашу жизнь создаем фантасмагорию иной, «лучшей», жизни. «Интерпретировать историю как воплощение божественного разума, взирать на природу как на неоспоримое доказательство божьей милости - все это для тонко­го нравственного чутья неприличие, низость, ложь, болтливость, слабость, трусость»[8].

Идея Бога - условие существования трансцендентных ценностей. Эта идея делает ценности вечными, непреходящими, превращает их в действующую силу сверхчувственного мира. Отказ от этой идеи, убийство Бога радикально меняют позицию человека в мире культуры. Обретение свободы путем отрицания трансцендентных ценностей и прорыв из самоотчуждения человеческого бытия требуют мужества. Когда человек, полагает Ницше, приходит к твердому убеждению, что он должен кому-то подчиниться, он становится верующим. Но можно представить себе такую силу и такую жажду самоутверждения, такую свободу воли, при которой человек предпочитает распрощаться со всякой верой и стрем­лением к достоверности, полагаясь на свое умение балансировать на головокружительной высоте возможностей, не испытывая страха перед бездной, по краю которой он хочет пройти в лихом танце. Следующие ниже слова Ницше можно считать действительно написанными для будущих поколений, ибо только в наше время они могут быть оценены по достоинству, могут положить начало совершенно но­вому, свободному от иллюзий взгляду на условия исторического развития человека: «Никто не дает человеку его свойств - ни Бог, ни общество, ни предки, ни родители, ни он сам. Никто не в ответе за то, что он вообще существует, имеет те или иные свойства, существует в данных обстоя­тельствах, в данном окружении. Фатальность человеческого бытия невозможно выделить из фатальности всего, что было и что будет. Человек не следствие собственных целей, не попытка достичь "идеала человека", или "идеала счастья", или "нравственного идеала" - желание втиснуть его в какие-то цели есть абсурд... В реальной действительности цели нет... Каждый необходим, каждый частица рока, входит в целое, существует в целом, нет ничего, что могло бы судить, мерить, сравнивать, осуждать наше бытие»[9].

Такое понимание доступно только человеку, коренным образом изменившему свое сознание, сверхчеловеку, который от избытка силы играет со всем, что раньше считалось святым, неприкосновенным, божественным. В этой игре устанавливаются новые ценности и снимается двоемирие. Коль нет никаких заранее предданных ценностей, то нет и никаких априорных порождающих структур человеческой истории. Все зависит только от человеческой свободы, а последняя может быть возвращена человеку после смерти Бога. Свобода - это возрастающая жизнь, переливающаяся через край энергия; она показывает, что характер всего сущего есть воля к власти, воля к жизни.

Бог европейской истории утратил свою значимость, а вместе с ним пали его исторические производные - идеалы, принципы, нормы, цели и ценности. Все, что определяло человеческую жизнь, утратило безусловную и непос­редственную силу действенности. Прежний сверхчувственный мир уже не несет в себе жизнь, он безжизнен и мертв. Люди, как комментировал Хайдеггер Ницше, еще придерживают­ся разнообразных оазисов смысла, хранят веру в осколки прежнего образа мира, но единой хранящей опоры у них уже нет. Это, так же как свет погасшей звезды, все еще дохо­дит до нас, оставаясь при этом простой видимостью. Христианская вера еще есть и будет, но правившая в прежнем мире любовь уже перестала быть действенным принципом всего совершающегося теперь[10].

«Истинный» мир потерял свою привлекательность; он не спасает, не помогает, не обязывает. Он стал бесполезной идеей, которую можно отбросить, и ничего существенного в связи с этим не произойдет. Но, отбросив «истинный» мир, мы отбрасываем и мир «видимый», который был якобы создан по модели мира высшего, истинного. Мы отбрасываем некие высшие цели и ценности истории. Это не прекращение истории, а начало эпохи, когда, отбросив ложные ценности, приняв смерть Бога, отказавшись от потусторонних целей, человек сам сможет распоряжаться своей судьбой.

Наступает эпоха нигилизма, который несет с собой завершение метафизики. Нигилизм искореняет потребность людей в надмирных ценностях, привычку мыслить над собой какой-то потусторонний мир этих ценностей. Нигилизм - это триумф жестокой правды, которая высвобождает мир для торжества жизни. Прежняя метафизика, делящая мир на «истинный» и «видимый», полагающая внемирные ценности, несомненно способствовала совершенствованию человека, дисциплинировала его, облагораживала, внушала божий страх, делала мягче и умнее других животных, но вместе с тем накладывала на его могучие инстинкты и волю к жизни такие цепи, которые в конечном счете принижали и умаляли его свободу. Человек «до сих пор еще страдает от того, что так долго носил цепи, что так долго был лишен чистого воздуха и свободных движений. Цепями этими служили ему глубокомысленные нравственные, мистические и математические заблуждения. Только когда пройдет и эта боль от цепей, тогда вполне будет достигнута первая великая цель - полное отделение человека от животных. Мы теперь находимся в самом разгаре этой работы освобожде­ния от цепей...»*[11]

Освобождение от цепей - это также преодоление ме­тафизики, закрывающей путь к истинному пониманию ис­тории. Метафизика в данном случае - это не дисциплина внутри философии, а такое понимание мира, которое делит его на видимый и истинный, причем второй опирается на первый и определяется им. В настоящий момент метафизика - это, согласно хайдегтеровскому комментарию, «пространство исторического свершения, пространство, в котором судьбой становится то, что сверхчувственный мир, идеи, Бог, нравственные законы, авторитет разума, прогресс, счастье большинства, культура, цивилизация утрачивают присущую им силу созидания и начинают ничтожествовать»[12].

Нигилизм для Ницше - это не явление упадка, а внут­ренняя логика исторического свершения Запада. Метафизика всегда была истиной о совокупном сущем, т. е. тем или иным истолкованием поверх познания определенных классов и видов вещей еще и сущего в целом. Метафизические понятия не могут быть выведены непосредственно из конкретной эмпирической действительности. Их вырабатывает человек своим свободным решением, волей, фантазией, проницатель­ностью. Человеческие сообщества всегда возникают вокруг того или иного ответа на метафизический вопрос о том, что есть сущее в целом. Этот вопрос всегда выходит за рамки непосредственных жизненных потребностей. Из ответа или из попыток ответа всегда вырастало самосознание данного человеческого сообщества, то или иное решение о его цели и назначении, что знаменовало его переход к историческому состоянию*. Нигилизм Ницше намеренно разоблачает все действовавшие до сих пор ответы о смысле сущего в целом как необоснованные, спекулирующие в пустоте, прежде всего утверждения о направлении, цели и смысле истории. Разоблачение этой очевидной наивности человеческих представ­лений не конец исторического мышления, а начало эпохи, когда человек, приняв смерть Бога и крушение всех прежних целей, сможет сам распорядиться своим могуществом. Че­ловек сам становится основой для составления новой таблицы ценностей; оставаясь сущим среди сущего, он сам должен раскрыть в себе черты непреходящего бытия.

Человек теперь делает акцент на своей чрезвычайной власти полагать им же учреждаемые ценности. Ценным ста­новится то, что позволяет власти больше властвовать. «Бoгатство личности, переливающаяся через край полнота внутренней жизни, инстинктивное чувство благосостояния и самоподтверждения - вот что составляет сущность вели­ких жертв и великой любви: сильная и божественная самость и есть та почва, на которой вырастают эти аффекты, точно так же как, несомненно, и стремление к господству, расширение сферы влияния личности, внутренняя уверенность в обладании правом на все»[13].

Мерой сущего остается только его участие в возвышении человека. Измеряя сущее собой, воля к власти осуще­ствляет метафизический выход за пределы мира к самой же себе как сути всего. Бесконечная прямая становления - это иллюзия. Становление - это возвращение воли к себе са­мой, это вечное возвращение. Это суперисторическая точка зрения. С этой перспективы не предполагается прогресс лич­ности, ее счастье, спасение человека где-то в конце истории, но мир заканчивается в каждый, в любой момент. Все люди, по Ницше, на вопрос, хотели ли бы они еще раз прожить последние десять лет, отвечают отрицательно. Но одни надеются, что все самое лучшее впереди, зачем снова ждать десять лет, а другие считают, что глупо жить еще раз десять лет, если прошедшие годы ничему не научили. Цель человеческого развития лежит не в конце истории, а только в высочайших экземплярах. Вечное возвращение наиболее адекватно доводит до сознания открывшуюся после смерти Бога бессмысленность мирового целого. Воля к власти только и может утвердить себя, приняв эту чудовищную бессмысленность, восторжествовав над обломками всевозможных иллюзий. Человек, который организует хаос страстей и интегрирует особенности своего характера, окрашивая даже безобразное, давая ему значение в прекрасной всеобщности, в утверждении собственного бытия, утверждает также все то, что было или будет.

Боль, утверждал Ницше, это тоже веселье, и если сказать «да» веселью, то надо сказать «да» и любому горю. Всему, что с тобой случается, можно сказать: «Остановись, мгновение». Это значит - любить мир, любить вечность, хотеть вечности. Здесь мы видим крайнюю абсолютизацию момента; присущее доктрине вечного возвращения утверждение мгновения, каждого индивидуального явления - антитезис любой веры, которая надеется на бесконечный прогресс или эволюцию.

Человек, желающий вечного возвращения, должен действовать так, как если бы его акт повторялся вечно. Те, кто добиваются самосовершенства и устанавливают, утверждают свое собственное бытие в вечности, не имеют мыслей о завтрашнем дне. Они хотят вечного возвращения полноты восторга в данный момент. Они не обдумывают и не при­кидывают, как можно избежать неприятностей, ибо все, что они знают о деле, было уже осуществлено в бесконечном количестве моментов прошлого. Доктрина вечного возвращения доказывает, что все повторяется бесконечно, и нет никакого заранее данного плана или цели для истории или жизни, что все мы куклы в абсолютно бессмысленной игре, что вечное возвращение - это рассказ, рассказанный идио­том, полный звуков и ярости, но ничего не означающий.

Можно сказать, что философия Ницше - это синтез идей Гераклита и Парменида: в становлении выражается характер бытия, в моменте мы находим вечность. Все происходит одновременно, а не последовательно, одно из другого, как у Дарвина. Космос есть как бы универсум монад; все случаи, как безвременные символы, отражают друг друга, и любое новое понимание, которое открывается в истории «для нас», актуально во всеобщем комплексе, дано в каждый момент.

Впервые нигилизм Ницше обнаруживает, что нигде и никогда в человеческой истории не было такой вещи, как цель и смысл совокупного сущего. Цель и смысл держатся до тех пор, пока люди, их выдвинувшие, верят в них. Искание некоей изначальной цели - самообман. Это обессмысливает любое желание или стремление. Оно не уничтожает только волю к власти, которая, будучи отрезвленной нигилизмом, должна или впасть в отчаяние или стать сверхчеловеческой, взяв на себя бремя мировой бессмысленности.

Нигилизм имеет своей праформой пессимизм. Так, согласно Шопенгауэру, пессимизм - это вера в то, что наш мир - худший из миров, он не стоит того, чтобы в нем жить. С точки зрения Ницше, это - пессимизм слабости. Пессимизм силы не строит себе ни малейших иллюзий; он видит опасность, не желает ничего затушевывать и подмалевывать; он требует ясного сознания тех условий и сил, которые несмотря ни на что позволят овладеть исторической ситуацией и обеспечить успех. Он требует придать миру такой смысл, который не унижал бы его до роли проходного двора в некую потусторонность. Должен возникнуть мир, делающий возможным появление человека, который бы развертывал свое существо из полноты собственной ценности[14].

Должен появиться человек, который сможет прочувствовать историю всего человечества как свою собственную, который ощутит, по Ницше, в нечеловеческих масштабах всю человеческую тоску - тоску больного, мечтающего о здоровье, тоску седого старца, мечтающего о пролетевшей юности, тоску влюбленного, разлученного с возлюбленной, тоску мученика, разуверившегося в своем идеале. «...Нести в себе весь этот груз чужой тоски, найти в себе силы, чтобы нести ее и еще к тому же оставаться героем, который на заре следующего дня, возвещающего новую битву, приветствует восходящее солнце и свое счастье... все это принять в душу - древнейшее, новейшее, потери, надежды, завоевания, победы человечества; и все это носить в Одной душе, и слить в Едином чувстве - это должно даровать такое счастье, какого еще не знал ни один человек, божественное счастье, пронизанное властью и любовью, исполненное слез и смеха... И будет имя тому божественному чувству - человечность!»[15]

В. Д. Губин, В.И. Стрелков

Из книги «Власть истории», 2008



[1] Ницше Ф. Веселая наука // Стихотворения. Философская проза. СПб., 1993. С. 463.

[2] Топоров В.Н. От космологии к истории: Тезисы докладов летней школы по вторичным моделирующим системам. Тарту, 1970.

[3] См.: Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни Сочинения. М., 1990. Т. 1. С. 165.

[4] Он же. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм Там же. С. 95.

[5] Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. С. 201-202.

[6] Ницше Ф. Рождение трагедии... С. 149.

[7] Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. С. 180.

[8] Ницше Ф. Веселая наука. С. 489.

[9] Ницше Ф. Сумерки кумиров // Сочинения. М, 1990. С. 570.

[10] См.: Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» // Воп­росы философии. 1990. № 7. С. 167.

[11] Ницше Ф. Странник и его тень В 3 т. М, 1994. Т. 2. С. 398.

[12] Хайдеггер М. Указ. соч. С. 149.

[13] Ницше Ф. Воля к власти // Собрание сочинений. Т. 1. С. 169.

[14] Heidegger M. Der europaische Nihilismus. Pfullingen, 1967 S. 57.

[15] Ницше Ф.  Веселая наука. С. 457.

 

Читайте также: