ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Штейн и Гарденберг - реформатор «злой» и реформатор «добрый»
Штейн и Гарденберг - реформатор «злой» и реформатор «добрый»
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 04-06-2016 17:02 |
  • Просмотров: 1656

То, каким сильным и развитым го­сударством стала Германия к концу XIX века, во многом определялось реформами, осуществленными в Прус­сии начала столетия. Главной проблемой для реформаторов стали тогда земельная реформа и отмена крепостного права.

От Адама

У истоков преобразований стояли два человека — барон Фридрих Карл фом унд цум Штейн и князь Карл Август фон Гарденберг. Оба они были выход­цами из западных немецких земель — Штейн из Нассау, Гарденберг из Ганно­вера, оба окончили Геттингенский уни­верситет, и оба перешли со временем на прусскую службу. Кстати, определя­ющее воздействие выходцев из наибо­лее культурных западных земель в це­лом было характерно для прусских ре­форм первой половины века.

Штейн и Гарденберг, родившиеся со­ответственно в 1757 и 1750 гг., принад­лежали к поколению, которое следова­ло за поколением Тюрго. Они имели возможность изучить практическую деятельность француз­ского реформатора и его научные труды. Исследователи высказывают мнение, что Штейн мог даже рассматривать Тюрго в качестве своего учителя на раннем этапе админис­тративной деятельности. Но самое главное — прусские ре­форматоры читали труд властителя дум той эпохи Адама Смита «Богатство народов». Сохранился даже принадле­жавший Штейну изрядно потрепанный экземпляр этой книги, обильно испещренный пометками владельца.

Будущие немецкие реформаторы вырабатывали свое мировоззрение практически одновременно с французами, испытавшими шок от плодов собственной революции. Так, например, Гарденберг еще в 1794 г. сформировал свою по­литическую идеологию, которая очень сильно корреспон­дирует с мышлением Наполеона. Князь желал открыть воз­можности для карьеры талантливых людей, равномерно распределить налоговое бремя, обеспечить безопасность собственности и защиту прав личности, а также достичь со­четания свободы с религиозностью и гражданским поряд­ком. Причем все эти изменения должны были быть достиг­нуты путем преобразований, идущих исключительно сверху.

Впрочем, судьба западного соседа не слишком привлека­ла немцев. К моменту начала прусских реформ отчетливо выявились уже первые успехи промышленной революции в Англии и многочисленные проблемы революционной Фран­ции. Поэтому реформаторы ориентировались, прежде все­го, на британские идеи и институты, стремясь обеспечить своей стране постепенность перехода к новому обществу, на чем особенно настаивал Гарденберг, и в то же время моби­лизовать моральный дух масс для возрождения нации, на чем особенно настаивал Штейн.

Ключевую роль в немецкой англомании того времени играл Геттингенский университет, ориентированный на британскую культуру и дававший знания в области истории Англии на том же уровне, какой поддерживался в самих британских университетах. В частности, Штейн отмечал в своей автобиографии, что в Геттингене по желанию роди­телей он изучал юриспруденцию, но в то же время знако- милея с английской историей, статистикой, политэконо­мией, политикой.

Штейн и Гарденберг не были столь одиноки в своих воззрениях, как Тюрго, у которого оставалась лишь пара верных соратников — Дюпон де Немур и Кондорсе. В Гер­мании начала XIX века либеральные идеи были широко распространены.

Имелось уже несколько переводов книги Смита. Более того, в ряде университетов (прежде всего в Геттингенском и Кенигсбергском) читались курсы, основанные на теории Смита и предлагавшие ее интерпретацию применительно к условиям Германии. Из этих университетов вышла целая плеяда будущих сотрудников реформаторских министерств, самому младшему из которых в 1807 г. было 31, а самому старшему — 43 года. Они могут считаться своеобразной прусской группой младореформаторов. Особо следует вы­делить выходца из Кенигсберга Теодора фон Шёна (род. в 1778 г.) — наиболее образованного экономиста либераль­ной школы, отец которого дружил с самим Иммануилом Кантом и воспитывал сына по системе, предложенной философом.

Задачей прусских реформаторов стало создание ново­го образцового государства, но не посредством революции как таковой, а за счет комплекса правовых действий. Прус­ская бюрократия рассматривалась, в частности Гарденбер- гом, как создатель «орудия, предназначенного для форми­рования мирового правительства с целью обучения чело­веческой расы».

Специфический язык, героический пафос, явный уто­пизм и оптимистическая уверенность в своих возможно­стях — все это черты своеобразной революционности прус­ских реформаторов. Они тоже несли миру свободу. Но свобода эта не содержала в себе идею свободы политичес­кой, как было записано в американской и французской кон­ституциях. Речь шла только о так называемой гражданской свободе. Она не предоставляла человеку права на участие в жизни государства, но скорее предоставляла ему возмож­ность быть относительно независимым от этого самого государства, находясь внутри него. Это была не реализация идей Жан-Жака Руссо, но реализация идей Адама Смита, который мог даже рассматриваться в качестве своеобраз­ного дедушки реформ.

Власть и реформаторы

Жесткому и решительному Штейну — опытному адми­нистратору, дослужившемуся до поста обер-президента провинции Вестфалия, — первому довелось начать рефор­мы, заняв пост неформального главы правительства Прус­сии (формально он был лишь министром финансов и внут­ренних дел). Однако пробыл Штейн на данном посту всего чуть больше года. Он имел неосторожность написать не­лояльное по отношению к Наполеону письмо, которое по­пало в руки французов. Министр оказался смещен со свое­го поста и вынужден был эмигрировать.

После опалы Штейна его сменил на главном государ­ственном посту (правда, не сразу) мягкий и гибкий Гарден­берг, который возглавлял прусскую администрацию целых 12 лет вплоть до самой своей смерти. За это время нача­тый Штейном процесс реформ стал необратимым. Кроме того, именно Гарденберг создал эффективно работающую прусскую администрацию.

Оба реформатора оказывали воздействие на нереши­тельного и ограниченного Фридриха Вильгельма III, скло­няя его к постепенным изменениям хозяйственного строя. А это, бесспорно, было нелегко. Король обладал ментали­тетом, существенно отличающимся от реформаторского.

Ценности национального государства не вытесняли из его сознания старые, традиционные династические ценно­сти. В условиях наполеоновских войн ответственность в понимании короля предполагала лишь необходимость ге­роически сражаться с врагом. В конечном счете задача по­литического самовыживания заставила его пойти на осу­ществление реформ, но он понимал их значительно более узко, нежели реформаторы. Главным для него было выжи­вание династии, тогда как для реформаторов это представ­ляло собой лишь частную задачу.

Эти люди воспаряли над государством. Они не были своими корнями привязаны именно к Пруссии и к данной династии, а, следовательно, их мышление не было столь уж специфически прусским и династическим. И все же меж­ду подходом короля и позицией реформаторов имелась важная точка соприкосновения. Король, так же как и ре­форматоры, признавал недостатки традиционной прус­ской администрации. Другое дело, что он отклонял допол­нительные реформы. Особенно если они еще и не прини­мались консерваторами.

Совсем иным человеком была супруга монарха, сыграв­шая, пожалуй, очень важную роль в реформах. Происходив­шая из мекленбургского дома, она по своему менталитету оставалась скорее германской принцессой, нежели прусской королевой, и думала не только о династии, но о Германии и о немецком народе в целом. Поэтому Штейн мог пользовать­ся при осуществлении своей деятельности поддержкой ум­ной и энергичной королевы Луизы, которая, к несчастью для страны, скончалась в возрасте всего лишь 34 лет, через полтора года после отставки реформатора, успев, правда, настоять на замене очередного, «промежуточного» канцле­ра и открыть тем самым дорогу Гарденбергу.

И тем не менее при всем значении роли королевы на переднем краю реформ находились Штейн и Гарденберг. Трудно найти двух столь несхожих людей, как они.

Буря и натиск

барон Фридрих Карл фом унд цум ШтейнШтейн фанатично верил в свое дело, пренебрегал опасностями, доверял людям и стремился видеть в них самое лучшее. Он ставил себе определенную задачу и не сворачивал в сторону до тех пор, пока не добивался ее решения, используя ради этого все находящиеся в его рас­поряжении рычаги власти. Впрочем, достоинства Штейна оборачивались порой его недостатками. В своих ошибках он упорствовал и становился тем самым даже опасен для нормального хода реформ.

Деятельность Штейна в значительной мере определя­лось его лютеранским мировоззрением. Развитие челове­ческой личности означало для него развитие способности к выполнению долга. Поэтому свою государственную служ­бу реформатор рассматривал не просто как право сделать успешную карьеру, но как обязанность, возложенную на него свыше. В значительной степени именно этим можно объяснить ту самоотверженность и энергию, с которыми он шел к поставленной цели. Этим же можно объяснить и его стремление к тому, чтобы максимально возложить как права, так и ответственность за все сделанное на отдель­ных министров. Стремление к расширению прав прави­тельства даже способствовало обострению отношений Штейна с монархом и было, очевидно, одним из скрытых факторов его слишком быстрой отставки.

Отвергая прусский бюрократический абсолютизм и опи­раясь на представления о ценности отдельной личности, Штейн все же не мог превратиться в законченного инди­видуалиста, характерного, скажем, для британской тради­ции. В этом смысле он оставался, пожалуй, более адекват­ным своей эпохе, чем некоторые глубокие мыслители того времени — такие, например, как Фихте или Гумбольдт. Го­воря о государстве, Штейн держал в уме коллективизм древ­них свободных германских воинов. И старое государство он критиковал не за подавление личности, а за выхолащивание духа общинности. Он подчеркивал, что его реформы направ­лены на возрождение отечества, независимости и нацио­нальной чести.

Со всей своей горячностью, нетерпеливостью и даже нетерпимостью Штейн на удивление органично вписывал­ся в духовную обстановку эпохи. Его бескомпромиссная борьба с бюрократическим абсолютизмом стала частью того великого сражения против обыденности и механис­тичности жизни, которое было дано немецкими поэтами направления «Бури и натиска». Пожалуй, не слишком пре­увеличивая, можно сказать, что атмосфера реформ Штей­на — это атмосфера шиллеровских «Разбойников», сража­ющихся за справедливость против предательства, за лю­бовь против ненависти, за общность и единение против корысти и зависти. Эмоциональность восприятия окружа­ющей действительности могла быть в те годы свойственна не только поэтам. Штейн реформировал общество так, как будто слагал стихи.

Но при всем этом он не был по-настоящему глубокой и разносторонней личностью, как, скажем, Гете. Характерно, что единственным его комментарием по прочтении «Фаус­та» было: «...эту книгу неприлично держать у себя в гости­ной». Впрочем, важные для него вещи — например, англий­скую политическую историю — Штейн знал блестяще.

Не в дверь, так в окно

князь Карл Август фон ГарденбергГарденберг, ставший в отличие от Штейна государствен­ным канцлером — главой правительства, а не просто мини­стром, напротив, был чрезвычайно разносторонним чело­веком. Любезный и жизнерадостный, типичный кавалер XVIII столетия, он никогда полностью не отдавался какой- нибудь одной идее, легко учился и переучивался. Но при этом канцлер был более тесно связан со специфически прусскими интересами, в частности с интересами динас­тии, чем, скажем, Штейн.

У Гарденберга любой политический опыт шел в дело. Он творил политику из всех составляющих, которые толь­ко имелись у него под рукой. В своих действиях он, каза­лось бы, сочетал несочетаемое. И административный опыт деспотизма XVIII столетия, и достижения Французской революции, и сильные стороны наполеоновской полити­ки Гарденберг адаптировал для нужд прусского государства. И, что удивительно, вся эта адская смесь у него работала.

В отличие от ведущих деятелей Французской револю­ции, использовавших демократические формы для прикры­тия своей диктаторской политики, Гарденберг использо­вал авторитарные формы для того, чтобы дать обществу больше свободы. Наверное, многие реформаторы XIX и XX веков могут считать князя Гарденберга своим предше­ственником.

Хотя Гарденберг имел определенные принципы, но счи­тал, что добиваться их реализации можно лишь в ходе слож­ного политического процесса, требующего маневрирова­ния и временных отступлений. Власть для него имела все же самостоятельную ценность вне зависимости от того, какова ее природа и для какой цели она используется. Как откровенно заметил в отношении Гарденберга один из прус­ских реформаторов, «если того выставить через дверь, он на следующий же день пролезет через окно».

И все же, думается, что кажущаяся порой излишней гиб­кость Гарденберга играла огромную роль прежде всего для прусских реформ, а лишь во вторую очередь для него само­го. Ведь как бы ни любил он власть со всеми ее атрибута­ми, надо признать, что использовал князь ее, в первую оче­редь, для осуществления комплекса экономических пре­образований, столь необходимых стране. Политика для него была искусством возможного, но в рамках этих огра­ничений он желал не только для самого себя, но и для дру­гих сделать жизнь максимально приятной.

И еще в одном важном аспекте он принципиальным образом отличался от Штейна. Гарденберг был, наверное, наиболее космополитично настроенным человеком среди прусских реформаторов. Он никогда не понимал фанатиз­ма Штейна, его безграничного патриотизма, его ненавис­ти к Наполеону.

Фактически можно сказать, что Гарденберг поддержал отставку первого реформатора. Он считал всякую прямо­линейность чрезвычайно вредной для дела преобразова­ний. Под конец своей политической деятельности Гарден­берг даже собирался как-то отдать Штейна под следствие.

Для сравнения заметим, что Штейн, напротив, оказал после отставки поддержку своему преемнику, хотя эта под­держка отнюдь не свидетельствовала о его теплых чувствах к князю. Напротив, Гарденберг в личностном плане был глубоко ему чужд. «Это помесь козла и лисы», — заметил как- то первый великий немецкий реформатор, характеризуя реформатора второго. А услышав о смерти Гарденберга, переживший на девять лет своего политического преемни­ка Штейн поспешил поздравить «прусскую монархию с этим счастливым событием».

Штейн был прям и откровенен, но Гарденберг оказался гораздо более прагматичен. Весьма характерно, например, что он абсолютно не принимал присущего Штейну антисе­митизма, но отнюдь не по принципиальным соображениям, а потому, что антисемитизм был не практичен и не полити­чен. Ведь у евреев можно было одолжить деньги, столь не­обходимые для выплаты репараций Наполеону.

Тем более не принимал Гарденберг той жесткости, с которой поначалу Штейн нацелился на проведение аграр­ной реформы. Юнкерам не слишком нравились намерения Штейна, что, может быть, сыграло свою роль в слишком быстрой отставке первого реформатора. Гарденберг уже не имел намерений ссориться с юнкерами и скорректиро­вал реформу соответствующим образом.

Штейн и Гарденберг воплощали собой два классичес­ких типа реформатора, впоследствии постоянно встречав­шихся в истории. Один — решительный борец, прорубаю­щий дорогу новому, делающий это новое необратимым. Другой — тонкий политик, закрепляющий все достигнутое, добивающийся того, что результаты реформ становятся привычными и приемлемыми для широких слоев населе­ния. Они были как «злой» и «добрый» следователи: один пугает «подозреваемого» всякими ужасами, другой же идет на некоторые уступки и в результате убеждает в том, что все предлагаемое не столь уж страшно.

Время великих реформ

Прусские реформы берут начало с королевского эдик­та 9 октября 1807 г., подготовленного Штейном и представ­лявшего собой первый шаг в области аграрных преобра­зований. В соответствии с этим документом в страна уничтожались крепостная зависимость (для одной части крестьян сразу, для другой — с1810г.) и сословное деление. Вводился свободный рыночный оборот земель.

Впрочем, «разрешить рынок» было не так уж трудно. Главные проблемы при этом сохранялись. Если Француз­ская революция дала народу землю в условиях, когда дво­рянство не могло оказать должного сопротивления, то прус­ской монархии надо было каким-то образом урегулировать отношения помещиков и крестьян. Эдикт 1807 г. фактичес­ки не решил проблему собственности. Все крестьянские повинности, обусловленные не личной зависимостью, а правом пользования землей или особыми контрактами, по-прежнему оставались в силе.

Пребывавшие в единой «хозяйственной связке» поме­щики и крестьяне по-прежнему мешали друг другу жить и работать. Завязывавшийся веками узел надо было так или иначе разрубать.

Похоже, сам глава реформаторов не собирался после отмены крепостной зависимости давать помещику возмож­ность свободно распоряжаться крестьянской землей, тог­да как все сотрудники реформаторского министерства счи­тали охрану крестьянина мерой, не соответствующей требованиям времени. Учитывая значение, которое Штейн придавал необходимости единения нации в борьбе с На­полеоном, можно поверить в то, что он не хотел серьезно ущемлять крестьянство. Тем не менее еще до отставки Штейна началось движение в сторону помещичьего вари­анта решения земельного вопроса.

Уже через несколько месяцев после начала реформы помещики получили возможность в определенных случаях присоединять к своим имениям крестьянские наделы. Сле­дующий кардинальный шаг был сделан в 1811 г. при Гарден- берге. Значительной части крестьян (в основном владель­цам крепких, жизнеспособных хозяйств) предоставлялось право собственности на землю с тем, однако, условием, что они половину или треть ее отдают помещику. Очередной этап войны задержал реформу, но 29 мая 1816 г. в практику регулирования аграрных отношений были внесены оконча­тельные разъяснения, и начался процесс качественных преобразований, который в основном завершился к концу 30-х гг.

Несколько по-иному протекал процесс реформирова­ния на Западе — в Рейнланде и в Вестфалии. При францу­зах реформа там была проведена на французский манер, т.е. в пользу крестьян. Однако затем результаты ее были от­менены. В итоге прусский путь преобразований сельского хозяйства возобладал все же и там.

В конечном счете аграрная реформа привела к тому, что значительная часть крестьянских земель перешла к помещи­кам и усилила мощь юнкерских латифундий. Германия стала страной крупного землевладения — одним из наиболее ярко выраженных государств подобного типа в Европе.

Важным этапом реформы стал также раздел общинно­го имущества, осуществленный в 1821 г. Община препят­ствовала становлению хозяйственной самостоятельности крестьянина, сохраняла зависимость отдельных произво­дителей друг от друга. Превращение общинного имущества в частную собственность позволяло его продавать, закла­дывать, пускать в нормальный хозяйственный оборот.

Таким образом, реформа шла очень медленно и, казалось бы, неэффективно. Весьма распространенной в историчес­кой литературе (особенно социалистической) является та­кая трактовка проблемы, согласно которой содержание аг­рарной реформы Штейна оказалось выхолощено последую­щими эдиктами, в результате чего выгоду получили лишь помещики. Франц Меринг, например, отмечал, что в Прус­сии «понадобилось два поколения, чтобы в бесконечно жал­кой мере достигнуть того, что Французская революция, во всяком случае, провела в одну ночь».

Такой подход можно было бы считать правильным, если бы целью аграрной реформы являлось именно наделение землей крестьян. Однако на самом деле первостепенное значение имеет не то, кому конкретно достанется спорное имущество, а сам факт четкого определения прав на него. Главное, чтобы был конкретный собственник, имеющий защищенную законом возможность как использовать землю в своих хозяйственных интересах, так и продать ее на сто­рону. Если такой собственник имеется, рынок перераспре­делит имущество и отдаст надел в руки эффективно рабо­тающего хозяина.

В Пруссии земля была в конце концов поделена, хотя на это и ушло больше времени, чем во Франции. Завершение раздела в пользу помещиков способствовало созданию круп­ных, эффективно работающих юнкерских хозяйств и отто­ку безземельного крестьянства в город. «Удавшаяся» агарная реформа во Франции создала вялый рынок и усилила стиму­лы для экспорта капитала за рубеж. «Неудавшаяся» рефор­ма в Пруссии создала прочную базу для бурного развития капитализма в будущей германской империи.

Дмитрий Травин, Отар Маргания

Из книги "Модернизация: от Елизаветы Тюдор до Егора Гайдара"

 

Читайте также: