ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Николай II и Александра Федоровна в переписке друг с другом перед убийством Распутина
Николай II и Александра Федоровна в переписке друг с другом перед убийством Распутина
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 02-05-2016 17:04 |
  • Просмотров: 2521

В современной российской историографии отчетливо прослеживается стремление считать Николая II и Александру Федоровну жертвами не столько даже всех вообще не зависевших от них обстоя­тельств, сколько, прежде всего, интриг и других предосудительных и преступных действий различных политических сил, реальных и ми­фических, — от либеральной оппозиции до мировой закулисы, масонов-заговорщиков и т. д. В значительной мере такой подход к делу, несомненно, обусловленный с точки зрения дальнейшего течения российской истории расправой над царской семьей и ее приближен­ными, восходит к эмигрантской историографической и публицисти­ческой традиции, начало которой было положено в 1920-х гг.

Ей противостояла возникшая тогда же советская политическая и историографическая концепция, в соответствии с которой царская чета, отождествлявшаяся с Распутиным и его влиянием, объявлялась носительницей абсолютного зла. Карикатурное ее изображение, про­должавшее жанр антимонархических памфлетов послефевральской пропагандистской кампании 1917 г., которая, несомненно, сыграла свою роль в идеологической подготовке убийства царской семьи, пре­пятствовало исследовательскому рассмотрению убеждений и взглядов императора и императрицы, их отношений друг с другом и взаимных влияний в области государственного управления, а также ориентации каждого из них на те или иные политические силы. Почему старый режим не принял надлежащих мер к расширению своей социальной базы, не захотел или не сумел привлечь на свою сторону какое-то число лиц из категории профессиональных политиков, образовавшейся в стране с начала XX в.? Полностью обоснованного ответа на этот вопрос так и не бышо дано, несмотря на то, что советские историки многое сделали для опубликования и анализа оказавшегося в их рас­поряжении богатого документального материала. Важное место в нем составляет переписка царской четы. Заключительная ее часть, относя­щаяся к двум последним отлучкам Николая II из Царского села в Став­ку верховного главнокомандования — с 4 до 18 декабря 1916 г. и с 22 февраля 1917 г., оказавшейся последней, быша до книжного изда­ния опубликована в «Красном архиве» (1923 г. Т. 4).

Как и некоторые другие публикации документов, появившиеся в те годы в этом журнале, та, которую мы имеем здесь в виду, озаглавленная «Семейная переписка Романовых», не могла не оказать влияния на об­щественное мнение в Советской России. Свое краткое предисловие к этой публикации М. Покровский завершал панегириком С. Ю. Витте: «чтобы справиться с невообразимо трудным положением, созданным войной, <...> нужно бышо государственного человека, — а единствен­ный, которым располагала империя к началу войны, умер в 1915 году, к великой радости Николая <.>».1 Во всем остальном страница с неболь­шим печатного текста М. Покровского представляла собой основан­ную на нескольких цитатах из писем императрицы эскападу против цар­ской четы отчасти даже с возвеличением Распутина как умного челове­ка в противоположность Александре Федоровне, которую «без Распутина» он считал глупой, с чем вряд ли следует согласиться.

Научно-политическая позиция М. Н. Покровского, во всей своей неприглядности проявившаяся через несколько лет, не оказала, как представляется, существенного влияния на содержание его краткого предисловия к публикации, в котором он утверждал, что постоянно оказывавшееся Александрой Федоровной на мужа влияние своди­лось к требованиям быть твердым и не делать никаких политических уступок. Содержание опубликованной переписки, в сущности, имен­но к этому и сводится. Недаром императрица иногда включала в свою подпись слово: «надоедливая», а император — хотя и с применением иронических кавычек, — ее упреки: «твой “бедный, маленький, без­вольный муженек”». Александра Федоровна возражала («это убивает меня», «Не надо говорить “безвольный”, а только слабоват и не уве­рен в себе и чересчур легко доверяется дурным советам»). Подобно жене и советчице римского царя Нумы нимфе Эгерии, с которой сравнил императрицу известный историк февральско-мартовских дней 1917 г. С. П. Мельгунов, подчеркнув ее большую по сравнению с Николаем II решительность,2 она верила в силу гения своего мужа.

Предмет настоящего сообщения — рассмотрение переписки, пре­имущественно состоявшей из писем императрицы, за время отсут­ствия императора в Царском селе с 4 по 18 декабря. Это были дни, предшествовавшие убийству Распутина в ночь с 16 на 17 декабря, пе­реживаний, вызванных в Царском селе его исчезновением, и потрясе­ний — обнаружением его трупа. Автор прибегнул к необычно обиль­ному цитированию писем, которое представляется ему целесообраз­ным в частности и потому, что их язык выразительно передает характер отношений между императором и императрицей в делах государствен­ного значения. В предпринятой им попытке установить некоторые черты этих отношений автор видит значение своего очерка как допол­нения к трудам А. Я. Авреха, В. С. Дякина, Е. Д. Черменского. Пере­чень государственных дел, которых касалась в письмах к мужу импе­ратрица, был так обширен, что вряд ли может быть здесь с достаточ­ной полнотой охарактеризован. Назовем лишь, кроме отмеченных уже настояний на недопустимости таких политических уступок, которые обозначали бы либерализацию государственного строя, ее требования неукоснительного следования рекомендациям Распутина в деле на­значений на министерские и иные посты. Такая устремленность Алек­сандры Федоровны не могла не быть связана с тем, что именно в это время начали приобретать особенное распространение слухи о «тем­ных силах», группировавшихся вокруг Распутина и связывавшихся с ее именем. Кн. Ф. Юсупов, один из участников убийства «старца» (двое других представляли: императорскую фамилию — в. кн. Дмит­рий Павлович, а руководство части крайне правых политических сил — В. М. Пуришкевич) объяснял убийство тем, что Распутин соби­рался свергнуть Николая II и учредить регентство Александры Федо­ровны. Это было время активизации заговорщической деятельности оппозиционных кругов, в которой их представители видели после­днее средство достижения своих целей, потерпев, несмотря на под­держку великих князей, неудачу в попытках склонить Николая II к принятию своих требований, главным из которых было установление ответственности правительства перед Думой. Деятельность заговор­щиков протекала при минимальной конспирации. Подчеркивая пара­доксальность этого, академик Е. В. Тарле привел сказанные незадол­го до Февральской революции слова ирландского публициста и рево­люционного деятеля О’Донована: «В России зреет против царя заго­вор, о котором открыто говорят заговорщики самому царю».3

Об одном из заговорщических кружков рассказал в 1936 г. на страницах эмигрантской газеты «Последние новости» А. И. Гучков. В него, кроме самого Гучкова, входили будущие министры Времен­ного правительства первого состава П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов, М. И. Терещенко, председатель Думы М. В. Родзянко и др. Напуган­ные, по словам Гучкова, предчувствием «большого народного рево­люционного движения», они намеревались с помощью офицерства заменить Николая II на престоле сыном при регентстве великого князя Михаила Александровича.4 О двух совещаниях участников это­го заговора рассказал в своих воспоминаниях генерал А. И. Верхов­ский, военный министр в правительстве Керенского, сообщивший, что в декабре 1916 г. помощь Гучкову в совершении дворцового пе­реворота обещал ген. Л. Г. Корнилов. По словам Верховского, вес­ной 1917 г. Гучков рассказал, что переворот был назначен на 1 марта. «К сожалению, революция предупредила нас», — заявил Гучков.5

Существовал и другой план дворцового переворота — в пользу ве­ликого князя Николая Николаевича. Душой этого замысла был князь Г. Е. Львов, председатель Союза земств и городов, рассматривавший­ся в качестве будущего премьер-министра (он действительно стал министром-председателем в первом составе Временного правительства).6

Подготовка дворцового переворота сопровождалась продолжав­шимися попытками склонить царя к уступкам либеральной оппози­ции. Это, как писал Гучков, представлялось «наилучшим выходом из положения». Такие попытки исходили из различных кругов — от великих князей и Родзянко до П. Б. Струве, занимавшего пост пред­седателя Особого междуведомственного комитета по ограничению снабжения и торговли неприятеля при Министерстве торговли и про­мышленности. О безуспешности некоторых из этих демаршей, и сво­его в том числе, рассказал генерал А. А. Брусилов.7

Разумеется, о попытках склонить Николая II к уступкам Александ­ра Федоровна должна была знать, хотя бы в общих чертах. Сведения или тревожные ощущения, связанные с заговорщической угрозой, лишь укрепляли ее уверенность в недопустимости каких бы то ни было уступок. В какой мере осведомлена она была о заговорщической дея­тельности — установить из переписки невозможно: тема эта гораздо больше подходила для обсуждения во время пребывания императора в Царском селе. Следует, кроме того, иметь в виду, что сколько-нибудь определенно датировать заговорщическую активность вряд ли возмож­но. Г. Лелевич, еще в 1923 г. рассматривавший свидетельства о ней в эмигрантской литературе, отмечал, что «планы дворцового переворо­та становятся на практическую почву» после убийства Распутина.8 А перечень лиц, которых Александра Федоровна считала недоброже­лателями своими, а следовательно и Николая II (на этом она настаи­вала), был так обширен, что наряду с теми, кого можно было в той или иной степени считать причастными к заговорщическим кругам, например, Родзянко, в нем занимали самое видное место А. Ф. Трепов, председатель Совета министров с 19 ноября до 27 декабря 1916г., министр юстиции с 7 июля до 20 декабря 1916 г. А. А. Макаров, лидер националистов П. Н. Балашов, генерал Н. С. Батюшин, председатель созданной военным командованием комиссии по расследованию зло­употреблений тыла, и др.

Несомненно, что общее возбужденное состояние Александры Фе­доровны, категоричность ее неуступчивости, болезненное неприя­тие Думы и т. п. в немалой степени объяснялись так называемым штурмом власти, начавшимся с открытием Думы пресловутой ре­чью Милюкова 1 ноября9 и продолжившимся 19 ноября, когда но­вый удар по царской чете был нанесен справа В. М. Пуришкевичем и В. А. Бобринским, сделавшими своей мишенью Протопопова. Ра­зумеется, большое влияние на поведение Александры Федоровны ока­зывали и действия «великокняжеской партии» (так иронически на­зывали великих князей, устно и письменно добивавшихся у Нико­лая II либерализации политического курса). Позиция членов императорской фамилии вытекала в ее представлении из их тради­ционно враждебного личного к ней отношения.

Уже первое из вошедших в публикацию писем — данное Александ­рой Федоровной мужу при его отъезде в Ставку 4 декабря 1916 г. (у них был такой обычай) — содержало ясное изложение ее представлений о политической действительности, связанных с этим задачах государя и своей собственной роли.10 Она писала: «Еще немного терпенья и глу­бочайшей веры в молитвы и помощь нашего Друга[1], и все пойдет хо­рошо! <...> Покажи всем, что ты властелин, и твоя воля будет испол­нена. Миновало время великой снисходительности и мягкости — те­перь наступает твое царство воли и мощи! Они будут принуждены скло­ниться пред тобой и слушаться твоих приказов и работать так, как ты хочешь и с кем ты назначишь. Их следует научить повиновению. Смысл этого слова им чужд: ты их избаловал своей добротой и всепрощением. Почему меня ненавидят? Потому что им известно, что у меня сильная воля и что когда я убеждена в правоте чего-нибудь (и если меня бла­гословил Гр.[2]), то я не меняю мнения, и это невыносимо для них. Но это — дурные люди. Вспомни слова t-r Филиппа, когда он подарил мне икону с колокольчиком. Так как ты очень снисходителен, довер­чив и мягок, то мне надлежит исполнять роль твоего колокола, чтобы люди с дурными намерениями не могли ко мне приблизиться, а я пре­достерегала бы тебя. Кто боится меня, не глядит мне в глаза, и кто за­мышляет недоброе — те не любят меня <...>. Хорошие же люди, честно и чистосердечно преданные тебе, любят меня: посмотри на простой народ и на военных, хорошее и дурное духовенство <...>».и

Проскрипционный список Александры Федоровны включал в себя «черных», как называла императрица великих княгинь Анаста­сию Николаевну и Милицу Николаевну, урожденных княжен чер­ногорских, жен великих князей Николая Николаевича и Петра Ни­колаевича, В. Н. Коковцова, А. Ф. Трепова, который требовал удале­ния из правительства А. Д. Протопопова. В нем фигурировали также А. . Макаров, П. М. Кауфман, главноуполномоченный Российско­го красного креста при Ставке верховного главнокомандования, и др. Но — мало того — все письмо было посвящено недоброжелате­лям, в числе которых оказывались вел. кн. Николай Николаевич и ген. М. В. Алексеев, начальник штаба верховного главнокомандую­щего, временно замененный генералом В. И. Гурко («Не забудь вос­претить Гурко болтать и вмешиваться в политику — это погубило Никол[ашу] и Алекс[еева]. Последнему бог послал болезнь, очевид­но, с целью спасти тебя от человека, который сбился с пути и прино­сил вред тем, что слушался дурных писем и людей, вместо того, что­бы следовать твоим указаниям относительно войны, а также и за его упрямство. Его тоже восстановили против меня <...>»).

Особенной язвительностью был проникнут отзыв о вдовствую­щей императрице Марии Федоровне как связанной с недружествен­ной по отношению к Александре Федоровне частью императорской фамилии («Если дорогая матушка станет тебе писать, помни, что за ее спиной стоят the Michels[3], не обращай внимания и не прини­май этого близко к сердцу. Слава богу, ее здесь нет, но добрые люди находят способ писать и пакостить»). Сама того не замечая или не желая замечать, Александра Федоровна старалась совершенно изо­лировать себя и мужа ото всех лиц и кругов, близких им не только иерархически, но и родственно.

Еще не прочитав этого письма, Николай II писал в едва отъехавшем от Петрограда поезде: «Да, эти дни, проведенные вместе, были тяжелы, но только благодаря тебе я их перенес более или менее спокойно. Ты такая сильная и выносливая — восхищаюсь тобою более, чем могу выразить. Прости, если я был не в духе или несдержан, иногда настрое­ние должно прорваться! <.. .> Но теперь я твердо верю, что самое тяже­лое позади, и что не будет уже так трудно, как раньше. А затем я наме­реваюсь стать резким и ядовитым».12 На следующий же день, 5 декабря, Александра Федоровна в очередном письме возобновила свои настоя­ния на неприкосновенности Протопопова. «Не подчиняйся человеку, подобному Трепову (которому ты не можешь доверять, которого ты не уважаешь). Ты сказал свое слово и выдержал борьбу из-за Протопопо­ва — ине напрасно же мы столько выстрадали — держись его, будь сто­ек, не поддавайся, а то не знать нам больше покоя! — писала она. — <...> Также упорно, как они, т. е. как Тр[епов] и Родз[янко] (со всеми злодеями) на одной стороне, — так я в свою очередь стану против них (вместе со святым божьим человеком) на другой. <.> Милый, верь мне, тебе следует слушаться советов нашего Друга. <.> Он умоляет, чтобы скорее сменили Макарова — и я вполне с Ним согласна. <...> Прото­попов] и Шахов[ской] всецело наши <...>. А также Добро[вольский]. Если бы заглянул Ник[олай] Михайлович] (от чего упаси господи), будь строг и пробери его за письмо и поведение в городе».13 И 6-го по­здравительное по случаю именин Николая II письмо было посвящено тому же: накануне вечером она виделась с Распутиным и продолжала от их общего имени требовать устранения Трепова не только с поста председателя Совета министров, но и с поста министра путей сообще­ния, замены Макарова и запрета Трепову вместе с Родзянкой добиваться отставки Протопопова. «Как он смеет идти наперекор — ударь кула­ком по столу! — возмущалась она. — Не уступай (ты говорил, что в кон­це концов тебе придется это сделать) — будь властелином, слушайся твоей стойкой женушки и нашего Друга, доверься нам!».14

Той же теме («с Треповым будь тверд, как кремень, и держись Ка­линина [это было прозвище Протопопова в кружке Александры Фе­доровны. — Р. Г.], верного друга») было посвящено ее письмо 8 дека­бря. Она выражала сожаление по поводу отказа мужа назначить в тот момент председателем Государственного совета И. Г. Щегловитова, который, по ее мнению, принял бы меры против оппозиционных вы­ступлений его членов («сейчас никакая строгость не может быть дос­таточна»), и советовала поступить «умно» — распустить Думу.15

На следующий день, 9 декабря, императрица продолжала развивать эту тему. «А[нна Александровна Вырубова] вчера видела Калинина. Он ей сказал, что Трепов сговорился с Родзянко распустить Думу с 17-го декабря по 8 января, чтобы депутаты не успели на праздники по­кинуть Петроград и чтобы можно было здесь держать их в руках, — пи­сала императрица. — Наш Друг и Калинин умоляют тебя распустить Думу не позже 14-го, по 1-ое или даже 14-ое февраля, иначе тебе не бу­дет покоя, и дело не сдвинется с места. В Думе они боятся только одно­го — продолжительного перерыва, а Трепов намеревается тебя поддеть, говоря, что будет хуже, если эти люди разъедутся по домам и разнесут свои вести. Но наш Друг говорит, что никто не верит депутатам, когда они поодиночке у себя дома, — они сильны лишь, когда собираются вместе. Дорогой мой, будь тверд и доверься совету нашего Друга — это для твоей же пользы. Все, кто тебя любит, думают, что это правильно. Не слушай ни Гурко, ни Григор[овича], если они станут тебя просить о коротком перерыве, — они не ведают, что творят».16

Как видим, симпатий к Думе не было ни на той, ни на другой из боровшихся между собой сторон. Они расходились относительно про­должительности перерыва в занятиях Думы, исходя из собственных представлений о тактике ее обезвреживания, хотя, как увидим, Ни­колай II, по всей вероятности, со слов Трепова, усматривал в его варианте роспуска возможность контакта с общественностью. «Я бы не стала всего этого писать, — продолжала Александра Федоровна, — если бы не боялась твоей мягкости и снисходительности, благодаря которым ты всегда готов уступить, если только тебя не поддержива­ют бедная старая женушка, А[нна] и наш Друг <...>». Таким узким был круг, образованный Александрой Федоровной, регулярно ви­девшейся у А. А. Вырубовой с Распутиным и с большой решительно­стью вмешивавшейся во все те государственные дела, которые пред­ставлялись ей важными. Правда, были сочувствующие, иногда не­гласно. Так, Трепов посетил Ламздорфа, и не зная, что тот прихо­дится двоюродным братом Протопопову, сообщил, что 11-го едет в Ставку настаивать перед царем на протопоповской отставке, о чем стало известно Александре Федоровне.17

Вероятно, нараставшая активность Александры Федоровны, ста­новившейся в своих сопровождавшихся неизменными ссышками на Распутина политических требованиях все более настойчивой, также не составляла тайны. Разумеется, содержание ее писем в Ставку ни­кому не бышо известно, но многое могло быть установлено из сопо­ставления поведения и действий самого Николая II с получавшими тем или иным способом огласку высказываниями Александры Фе­доровны, Вырубовой и, наконец, Распутина, для которого нараста­ние их совместной политической активности пришлось (случайно ли?) на последние дни его жизни.

Усиление давления на царя явственно ощущалось в письме 9 де­кабря, с которым читатель частично уже знаком. «Он не смеет проти­виться твоему приказу, — говорилось в нем все о том же Трепове, — прикрикни на него. Милый, не приехать ли мне к тебе на денек, чтобы придать тебе мужества и стойкости? Будь властелином! <...> Трепов флиртует с Родзянкой. Это всем известно, а от тебя он лука­во скрывает это из политики». И через каждую фразу письма следо­вало требование «постоянно» помнить о «нашем Друге», его снови­дениях, предсказаниях и высказываниях. Последнее из них должно бышо польстить царю: «если наш (ты) не взял бы места Ник[олая] Николаевича], то летел бы с престола теперь».18

На следующий день, 10 декабря, письмо Александры Федоровны, помимо постоянных требований об увольнении Макарова, роспуске Думы на возможно более продолжительный срок и похвал Протопо­пову («Он страшно озабочен тем, чтобы ты скорее распустил Думу и притом надольше — за 10 лет у них ни разу не бышо перерыва, как этот, такого короткого, — тогда ничего нельзя успеть сделать. Государствен­ный совет сошел с ума, соглашаясь с Думой относительно свободной цензуры.19 У меня голова идет кругом, и я, кажется, пишу вздор. Толь­ко будь тверд, стоек! — настаивала она. — Слава богу, в Москве 6 раз закрывали собрания (Калинин до 4-х часов утра не отходил от телефо­на), но здесь Львову удалось прочесть воззвание прежде, чем полиция успела их удержать.20 Как видишь, Калинин работает как следует и ре­шительно и не заигрывает с Думой, но исключительно думает о нас») содержало и две просьбы о прекращении уголовных дел, чреватых шум­ными политическими скандалами. Первое из них — дело И. Ф. Мана- севича-Мануйлова — «грязная история, поднятая с целью повредить нашему Другу, Питириму и др.». Александра Федоровна опасалась того, что «через несколько дней начинается следствие — могут снова под­няться весьма неприятные разговоры, и снова повторится этот ужас­ный прошлогодний скандал», и просила мужа «пожалуйста, сейчас же, не отказывая» «надписать “прекратить дело” и переслать его министру юстиции».21 Царь выполнил эту просьбу. Что дело Манасевича-Мануй- лова угрожало репутации не одного только Распутина, и Александра Федоровна сознавала это, подтверждается ее словами благодарности (не дождавшись курьера из Ставки, она телеграфировала туда): «Очень бла­годарю тебя (также и от имени Гр[игория] за Мануйлова. <...> Из это­го хотели сделать целую историю, примешав туда разные имена (про­сто из грязных побуждений), и многие собирались присутствовать на суде. Еще раз спасибо, дорогой».22

Вторая просьба, содержавшаяся в письме Александры Федоровны 10 декабря, касалась судьбы Сухомлинова, обратившегося с письмом, содержавшим просьбу о помощи к Распутину. Пересылая это письмо мужу, Александра Федоровна требовала от него («ты должен») «вытре­бовать» дело Сухомлинова «отсюда, чтобы все это не попало в Госу­дарственный совет, иначе бедного Сухомлинова нельзя будет спасти».23 В сущности, здесь правота была на стороне императрицы и Распутина: вина в военной неподготовленности ложилась в равной мере и на ми­нистра финансов Коковцова, «который не хотел давать денег», и на ве­ликого князя Сергея Михайловича, ведавшего артиллерией (правда, ему императрица инкриминировала отношения с М. Ф. Кшесинской).

После поездки Александры Федоровны в Новгород в ее письмах мужу 13-го и особенно 14-го декабря тон становился все более тре­бовательным. Вероятно, в известной мере это объяснялось ее воо­душевлением после массовых приветственных встреч, свидания со старицей 107 лет и т. п. Однако была, как представляется, еще одна, и весьма существенная причина особенной твердости императри­цы в дни, предшествовавшие убийству Распутина, когда завязался тугой политический узел.

Письмо 13 декабря бышо посвящено постоянным требованиям — распустить Думу немедленно и надолго, во всем слушаться не Трепова, а Распутина, заменить Макарова Добровольским, покарать Балашова, не делать политических уступок («Только не ответственное] министер­ство, на котором все помешались!»). Но требования становились более жесткими и сопровождались упреками. Она требовала выговора Тре- пову и лишения мундира Родзянки за что, что они, не дожидаясь указа Сенату, объявили о роспуске Думы с 17 декабря (она считала ошибкой, что это сделано не с 14-го) до первой половины января. «А я так проси­ла сделать это поскорее и на более долгий срок! Слава богу, что ты, по крайней мере, не назначил числа в январе и можешь созвать их в фев­рале или совсем не созвать. Они не работают, а Тре[пов] заигрывает с Родз[янко], — писала она. — Всем известно, что они по 2 раза в день встречаются — это недостойно. Почему он ладит и старается работать с ним (лгуном), а не с Протопоповым (который правдив)?».

Ссышаясь на очередную встречу с Распутиным за обедом у Выру­бовой, она заклинала: «Он умоляет тебя быть твердым и властным и не уступать во всем Трепову. Ты знаешь гораздо больше, чем этот человек, и все-таки позволяешь ему руководить тобой, а почему не нашему Другу, который руководит при помощи бога? Вспомни, за что меня не любят — ясно, что я права, оставаясь твердой и внушая страх, и ты будь таким, — ты мужчина — только верь больше и креп­че в нашего Друга (а не в Трепова <...> мы должны передать Бэби (так называли наследника в царской семье. — Р. Г.) сильную страну и не смеем быть слабыми, ради него, иначе ему будет еще труднее царствовать, исправляя наши ошибки и крепко натягивая возжи, ко­торые ты распускаешь. Тебе приходится страдать за ошибки своих царственных предшественников <...>. Будь тверд. Я, как стена, стою за тобой и не поддамся— я знаю, Он правильно ведет нас, а ты благосклонно внимаешь такому лживому человеку, как Тр[епов]! Хотя бы во имя любви, которую ты питаешь ко мне и Бэби, не предпри­нимай важных шагов, не предупредив меня и не переговорив спо­койно обо всем». «Все становится тише и лучше, — казалось ей. — Только надо чувствовать твою руку. Как давно, уже много лет, люди говорили мне все то же: “Россия любит кнут!”. Это в их натуре — нежная любовь, а затем железная рука карающая и направляющая».24

Как и упоминание об ошибках явно либерального толка, совершен­ный царственными предшественниками, тема любви России к кнуту была новой в письмах Александры Федоровны. В ее следующем пись­ме, отправленном назавтра, 14 декабря, это проявилось с еще большей ясностью. Круг сюжетов был обычным, но требовательность нараста­ла. Закрытие Думы не 14-го, как требовал Распутин, а 17-го декабря вызывало у нее неодобрение, она продолжала настаивать на роспуске «сейчас же» и по возможности более позднем созыве («у них теперь есть время делать гадости», «не держись за 17-ое, время — деньги, мгно­венье — золото, и когда упустишь момент — бывает трудно наверстать и поправить»). Она стремилась предотвратить приезд в Ставку велико­го князя Николая Николаевича («Не пускай его, злого гения. Он еще будет вмешиваться в дела и говорить о Васильчиковой»). Именно вслед за этими словами о княгине С. Н. Васильчиковой, высланной из Пет­рограда 2 декабря за письмо императрице, в котором Васильчикова убеждала ее прекратить вмешательство в государственные дела и уда­лить Распутина, Александра Федоровна обратилась к мужу со своим призывом: «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом — сокруши их всех — не смейся, гадкий, я страстно желала бы видеть тебя таким по отношению к этим людям, которые пытаются управлять тобою». Призыв этот приобрел хрестоматийную известность, а включенные в него слова о Павле I — зловещий смысл.

Пожаловавшись на симпатии к Васильчиковой в «гнилом, сла­бом, безнравственном» петербургском дамском обществе, Александ­ра Федоровна противопоставляла ему «здоровых, благомыслящих, преданных подданных», которых «и надо слушать», поскольку их го­лос — голос России, а вовсе не голос общества и Думы». Речь шла о телеграмме от «Союзов русского народа» все с тем же требованием закрытия Дума до февраля. Но было в этом эпизоде нечто придаю­щее ему особое значение в отношениях между царственными супру­гами. Телеграмма «союзников» была адресована императрице для пе­редачи содержания императору. Телеграммы от них она получала и раньше, но на сей раз дело имело какой-то известный ей угрожаю­щий смысл. «Если их не слушать, они возьмут дело в свои руки, чтобы спасти тебя, и может невольно выйти больше вреда, чем лишь одно твое простое слово — закрыть Думу, но до февраля <...>».25

Необыкновенная ожесточенность требований императрицы (Львова, Милюкова, Гучкова и Поливанова — в Сибирь, призыв к царю быть львом «в битве против маленькой кучки негодяев и рес­публиканцев» и, наконец, под занавес: «Мы богом поставлены на трон и должны сохранить его крепким и передать непоколебленным нашему сыну. Если ты будешь это помнить, то не забудешь, что ты властелин, и насколько это легче самодержавному монарху, чем та­кому, который присягал конституции!») быша связана, по всей веро­ятности, с тем, что Александра Федоровна вступила в тесный кон­такт с крайне или «неумеренно», как выражался начальник Петро­градского охранного отделения генерал К. И. Глобачев, правыми силами, точнее — с той частью «союзников», которая не присоеди­нилась к Пуришкевичу, а осталась с А. И. Дубровиным. При этом она понимала грозящую справа опасность (повторим ее слова: «мо­жет невольно выйти больше вреда») и сознавала общественную пре­досудительность такого курса. На следующий день, 15 декабря, она смиренно спрашивала мужа: «Друг мой, Дубровин просит повидать меня — можно или нет?».26 «Лучше не принимай Дубров[ина] те­перь», — ответил он 16-го.27 Но из того же письма императрицы от 15 декабря он не мог не видеть, что политические связи Александры Федоровны с Дубровиным так или иначе существуют. «Почему гене­ралы не позволяют посышать в армию “Русское знамя” (небольшая патриотическая газета)? Дубровин находит, что это — позор (я со­гласна), — а читать всякие прокламации им можно? Наши началь­ники, право, идиоты», — писала императрица.28

А между тем она должна быша сознавать, что у военного командова­ния быши основания для настороженного отношения к «Русскому зна­мени», проблески которого быши и у нее самой, например, когда она остерегалась принять Дубровина без разрешения императора. Но осо­бенность момента состояла в том, что Александра Федоровна, всегда державшаяся за «неумеренно правых», теперь никак не могла стать хотя бы в пол-оборота к той их части, которая, за вычетом Пуришкевича и его сторонников, оказалась единственной на стороне «старца», а, сле­довательно, и на ее стороне общественной силой. Это быш день нака­нуне убийства Распутина, и мрачные предчувствия появились за неко­торое время до того. «Он уже давным-давно не выгходит из дому, — писала Александра Федоровна в этот день, — ходит только сюда (имел­ся в виду дом Вырубовой в Царском селе. — Р. Г.). Но вчера Он гулял по улицам с Муней [Головиной] к Казанскому Собору и Исаакиевскому, и ни одного неприятного взгляда, все спокойны».29

Дни, предшествовавшие убийству Распутина, быши отмечены, как представляется, некоторым омрачением отношений между царствен­ными супругами. Смысл появившейся в письме от 14-го фразы о вреде, который невольно могут причинить крайние правые, если возьмут дело монархии в свои руки, зависел от того, какое крыло правых имела в виду императрица — возглавлявшееся Дубровиным или Пуришкевичем. Если бы она имела в виду пуришкевический «Союз Михаила-Архангела», это означало бы, что речь идет об угро­зе Руспутину. Но мы знаем, что она вела речь о дубровинском «Со­юзе русского народа» и, следовательно, угроза возможного вреда была направлена в другую сторону. А 16-го Александра Федоровна пря­мо заявила мужу, что обижена его пассивностью в деле ее защиты от политической дискредитации. «В частной жизни муж не потерпел бы ни одного часа таких нападок на свою жену», — писала она.30

Впрочем размолвка между супругами на политической почве на­метилась еще до отъезда царя в Ставку. Напомним слова его письма из поезда сейчас же после этого. В них признание того, что дни, проведенные вместе, были тяжелыми, восхищение силой и твердо­стью императрицы, извинение за несдержанность, когда «был не в духе» («иногда настроение должно прорваться!») и обещание «стать резким и ядовитым». А в цитированном заклинании Александры Фе­доровны против уступок в ее письме 6 декабря обратим внимание на ее поставленные в скобки слова: «ты говорил, что в конце концов тебе придется это сделать».

Обращение к таким источникам, как перлюстрированная пере­писка осведомленных участников политических событий, дает по­денные сведения о нарастании изоляции царственной четы. Союз объединенного дворянства, пуришкевический Союз Михаила-Архан- гела стояли чуть ли не в первых рядах противников Распутина и его влияния. Высылка Васильчиковой заставила высказаться даже ми­нистра двора барона В. Б. Фредерикса, всегда беспрекословно вы­полнявшего монаршую волю. Он не допустил снятия с Васильчико­вой шифра фрейлины, заявив: «Вы не можете отнимать то, чего сами не дали», а по поводу намерения снять знаки шталмейстера у ее мужа кн. Б. А. Васильчикова пригрозил, что снимет свои аксельбанты.

Москвич кн. Г. П. Трубецкой писал о своих впечатлениях о посе­щении Петрограда, где «все, даже чиновники до товарищей мини­стров, возлагают надежду на одну Думу» и боятся, что она не доведет «своего дела до конца». Он завтракал с П. Б. Струве, Н. Н. Львовым, которые были «в очень приподнятом настроении» и в то же время поражали «скромностью своих желаний» («Во время войны они хо­тели бы вовсе не министерства общественного и думского, а просто из несомненно честных людей. В качестве министра внутренних дел они называли А. Д. Самарина»).31 Но и с умеренным крышом оппо­зиции соглашение у власти не получалось.

«Идет упорная борьба между двумя придворными партиями, — писал член Думы А. А. Эрн 1 декабря. — Он будто бы склонен на уступки, согласен, чтобы за короной бышо оставлено назначение че­тырех министров, председателя Совета министров, военного, мор­ского и министра двора. Она убеждает, что на это Он не имеет права итти, так как он самодержец».32 В представлении авторов писем борь­ба между Николаем II и Александрой Федоровной носила самые ос­трые формы. «Мы переживаем то, что переживали наши предки вре­мен Петра III», — говорилось в одном из писем. В другом сообща­лись слухи противоположного характера: «В Москве народ говорит, будто полковник с Красного крышьца в Москве объявит о заточении своей супруги в монастырь».33 Сам автор письма считал, что «до это­го не дойдет дело».

В личных беседах, как отмечалось в письмах, царь проявил склон­ность к компромиссу. «Родзянко докладывал государю, что Григо­рий] Р[аспутин] продажный человек и что необходимо министер­ство доверия. На что, говорят, государь сказал: “Не рано ли будет”. Когда Родзянко говорил о всеобщем желании, чтобы Протопопов ушел, государь сказал: “Я об этом подумаю”».34

Было ли это такой манерой поведения, которая считалась чертой его характера, или оно определялось пониманием необходимости в политических переменах?

Вернемся к декабрьской переписке императора и императрицы, обращая теперь внимание на его отношение к исходившим из Цар­ского села требованиям. 6 декабря Александра Федоровна просила, чтобы Фредерикс разрешил напечатать две полученные ею «милые телеграммы из Архангельска от монархической партии» и ее ответ, составленный с помощью Распутина.35 На самом деле телеграммы были из Астрахани от Н. Н. Тихановича-Савицкого. Обещая ска­зать о них Фредериксу, император писал: «Этот человек мне часто телеграфирует. Я помню — еще в те времена, когда был жив Сто­лыпин, — он посышал мне такие доброжелательные телеграммы. Он же не одобрял речи Шуваева и Григоровича в Думе».36 Тем не менее, когда Фредерикс прежде чем напечатать телеграммы, решил «разузнать о человеке, приславшем их», царь, несмотря на повтор­ные настояния жены, согласился с ним («И я нахожу, что это пра­вильнее») и, выражаясь современным языком, «отфутболил» ее к Протопопову. Между тем Фредерикс печатание телеграмм запре­тил. Александра Федоровна назвала это безобразием, но последую­щие телеграммы правых, о которых она сообщала 14 декабря, были по содержанию таковы, что она просила лишь о приказании Фредериксу «поблагодарить “тепло” и “от нас”», чтобы «поддержать их», и добилась этого.37

Поначалу император в ответ на требования быть твердым с Треповым отвечал согласием. «Будь уверена, моя любимая, что я буду знать, как ответить Трепову, когда он явится», — писал он 7-го. «Не мучься, моя дорогая. Теперь я спокоен и тверд и знаю, что отве­чать», «Я намерен быть твердым, резким и нелюбезным», — успока­ивал он Александру Федоровну 8-го и 9-го. Но из его письма 13-го следовало, что после приема в Ставке Трепова, который «был сми­рен и покорен и не затрагивал имени Прот[опопова]», царь, хоть лицо его при этом «было нелюбезно и жестко», одобрил треповский план роспуска Думы с 17 декабря до 19 января, против которого так возражала Александра Федоровна. Трепов соблазнил царя «логично­стью» своего замысла «показать им и всей стране, что несмотря на все сказанное ими, правительство желает работать вместе».38 Извест­ное назидание Александре Федоровне содержалось и в словах царя о том, что он сам намечал роспуск Думы лишь на начало февраля, в то время как она вместе с Распутиным настойчиво требовала сделать это не с 17, ас 14декабря.

Не случайно, по-видимому, письмо императора на следующий день, 14 декабря, шедшее навстречу известному читателю необыкно­венно требовательному письму императрицы от того же числа, начи­налось многозначительной фразой: «Нежно благодарю за строгий пись­менный выговор. Я читал его с улыбкой, потому что ты говоришь, как с ребенком».39 Тем не менее письмо носило деловой характер. В нем он обещал найти Трепову преемника, «а потом вытолкать его — после того, как он сделает грязную работу» — закроет Думу, посылал ей списки кандидатов в Государственный совет, которые Трепов ему оставил, а она передала Протопопову (за что просила затем прощения у мужа, очевидно, выразившего ей свое недовольство).40

Но наряду с тем, как нарастала требовательность Александры Федоровны и Распутина в последние дни жизни «старца», усилива­лось сопротивление императора. 15-го, отвечая на письмо из Цар­ского от 13-го («В нем столько вопросов, что не знаю, как на все ответить») он написал знаменательную фразу, в сущности отвер­гавшую воинственные рекомендации. Она гласила: «Я считаю бе­зусловно необходимым водворить мир и спокойствие среди всего населения нашей страны».41

Определенной была его реакция в письме от 16-го на требование не созывать Думу до февраля, содержавшееся в известном читателю максималистском письме Александры Федоровны от 14-го. Сооб­щив ей, что он за это письмо не сердится, он добавил: «Но изменить день созыва Думы (12 янв.) я не могу, так как он уже назначен в указе, который появится в газетах завтра».42 Впрочем, тут же он со­глашался с женой в том, что Протопопова следует утвердить на по­сту министра. Однако 17-го он отказал жене в ее просьбах о репрес­сиях задевавшим ее лицам («Ведь я здесь газет не читаю») и не без резкости ответил на ее категорическое указание о том, как ему про­водить совещание с главнокомандующими фронтами, предстоявшее в Ставке 17-го. «Только военные и никаких политических вопро­сов!» — писала она 16-го. «Как ты можешь думать, что генералы на военном совете станут обсуждать политические вопросы? Послушал бы я, как кто-нибудь из них затронул бы такую тему в моем присут­ствии!» — ответил он на следующий день.43

Пожалуй, в свете той роли, которую сыграли главнокомандую­щие фронтами в принятии решения об отречении Николая II, пред­чувствие не обмануло Александру Федоровну.

Как бы то ни было перед убийством Распутина давление его круж­ка на императора достигло такой силы, что это придает достовер­ность появившимся в свое время сведениям о том, что трагическое для Александры Федоровны событие, сопровождавшееся ее опасе­ниями за судьбу Вырубовой, вызвало у Николая II чувство облегче­ния.44 Двухмесячное пребывание царя в Царском селе не изменило, как представляется, ни твердого настроя императрицы, ни слабых попыток императора противостоять этому.

Несмотря на отказ в продлении думских каникул, данный Нико­лаем II Александре Федоровне в письме 16 декабря, ей удалось на­стоять на своем. 19 декабря царь вернулся из Ставки, и 6 января появился указ об отсрочке возобновления занятий Думы и Госу­дарственного совета, как того требовала императрица, до 14 февра­ля. Срок это был установлен с ведома нового премьера Н. Д. Голи­цына, сменившего Трепова, уволенного, наконец, по беспрестан­ным требованиям Александры Федоровны. В определении этого срока принимал участие Протопопов, утвержденный к новому 1917 г. министром, как того требовала императрица. С другой стороны, 2 ян­варя Протопопов и назначенный незадолго до того министром ино­странных дел Н. Н. Покровский, представитель либерального кры­ла Совета министров, обсуждали с Голицыным проект рескрипта на его имя, в котором речь шла о продовольственном вопросе, о благожелательном отношении к законодательным учреждениям и, наконец, о том, что правительство имеет в виду опираться на зем­ские учреждения.45

Между тем в течение января резко усилилась активность той группы правых, которые, опираясь на Александру Федоровну, вы­нашивали план восстановления самодержавия с пересмотром Ос­новных законов.46

Когда переписка возобновилась с отъездом императора в Ставку 22 февраля 1917 г., в тех немногих письмах, которые были написаны до краха монархии, как и раньше, Александра Федоровна требовала твердости, а царь пытался отстаивать свой образ поведения.

В письме в день отъезда, оставленном ею по традиции в купе, была почти слово в слово повторена ее прежняя сентенция, по­явившаяся в первом из двух известных читателю особенно строгих писем — написанном 13 декабря — о «властной руке», которая тре­буется русским. «Ты никогда не упускал случая, — говорилось в нем, — показать любовь и доброту, — дай им теперь почувствовать порой свой кулак. Они сами просят этого — сколь многие недавно гово­рили мне: “нам нужен кнут”. Это странно, но такова славянская натура — величайшая твердость, жестокость даже — и горячая лю­бовь. С тех пор как они стали теперь “чувствовать” тебя и Калини­на, они начали успокаиваться. Они должны научиться бояться тебя — любви одной мало. Ребенок, обожающий своего отца, все же дол­жен бояться разгневать, огорчить или ослушаться его! Надо играть поводьями: ослабить их, подтянуть, но пусть всегда чувствуется вла­стная рука. Тогда доброта больше будет цениться, мягкость одну они не понимают».47

«Ты пишешь о том, чтобы быть твердым — повелителем, это со­вершенно верно, — в тот же день отвечал царь. — Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно огрызаться на людей направо и налево. Спокойного резкого замечания или ответа очень часто совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место».48

Откуда именно ждали опасности царственные супруги, какие со­циальные слои считали они наиболее себе враждебными в после­дние дни существования монархии? Краткость написанного царем не дает возможность со сколько-нибудь значительной достоверно­стью установить его точку зрения. Что же касается Александры Фе­доровны, то ее слова о кулаке и кнуте, необходимых русским, отно­сились не столько к народным массам, сколько к «людям из высше­го общества», сердца которых были, по ее словам, «странно сказать, <...> не мягки и не отзывчивы». «В обращении с ними нужна реши­тельность, особенно теперь», — так завершила она эту тему в письме 22 февраля. Правда, обычного в прежнее время упования на народ­ную любовь к монархии и преданность ей в последних письмах не было. Хотя была надежда на то, что в присутствии царя в Петрограде любовь эта в сочетании со страхом помогут делу. Призывая его вер­нуться поскорее, она добавляла, что это с ее стороны «не одно толь­ко эгоистическое желание». «Я знаю слишком хорошо, как “реву­щие толпы” ведут себя, когда ты близко, — писала она. — Они еще боятся тебя и должны бояться еще больше, так что, где бы ты ни был, их должен охватывать все тот же трепет».49

Очевидно, заверения справа о безграничности народной предан­ности монархии сталкивались в ее восприятии со сведениями о вы­делении Петроградского военного округа из состава Северного фронта и о регулярно проводившихся полицейскими властями со­вещаниях для подготовки к подавлению массового движения в сто­лице. Правда, даже в разгар его, 25 февраля, она, называя его «хулиганским», видела корень зла в действиях либеральной оппо­зиции («это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хоро­шо вести себя»50), всякой возможности соглашения с которой она так упорно противостояла.

Впрочем, помешало ли бы такое соглашение представляющемуся неотвратимым революционизированию масс — вопрос, выходящий за рамки настоящего сообщения.

Р. Ш. Ганелин

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Литература

Семейная переписка Романовых / Подг. к печати А. А. Сергеев. Перевод с англ. яз. С. Г. Займовского // Красный архив. 1923. Т. 4. С. 158.

Мельгунов С. П. Творимые легенды (Из истории февральских дней 17 г.) // Возрождение. 1950. № 10. С. 126.

Тарле Е. В. Два заговора. Соч. в 12-ти. т. Т. 11. М., 1961. С. 684—689.

Последние новости (Париж). 1936, 9 сентября. № 5647; 13 сентября. № 5651.

Верховский А. И. На трудном перевале. М., 1959. С. 144—158, 206, 228.

Мельгунов С. На путях к дворцовому перевороту. Париж, 1931. С. 90—100.

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 223—224.

Лелевич Г. Февральская революция в белогвардейском описании // Проле­тарская революция. 1923. 1(13). С. 194; О Г. Лелевиче см.: Рабинович М. Б. Вос­поминания долгой жизни. СПб., 1996. С. 29—36.

Милюков обвинил власть в глупости или — без существенных оснований — в измене. Дума и организованная общественность поддержала второе толкование — «измену» («даже там, где сам я не был в нем вполне уверен», — признался Милю­ков в своих «Воспоминаниях». Т. 2. М., 1990. С. 237). Оценивая политическую ли­нию Милюкова, преподававший ему в университете проф. В. И. Герье, известный историк, назвал его в своем письме А. Н. Куломзину «дипломированным нахалом». «Это свойство его мне известно с его студенческой скамьи», — добавил он (Гане­лин Р. Ш. Государственная Дума и правительственная власть в перлюстрированной переписке кануна 1917 года // Отечественная история. 1997. № 1. С. 153).

10 Красный архив. 1923. Т. 4. С. 159—161.

11 Там же. С. 159-160.

12 Там же. С. 161.

13 Там же. С. 163-164. В. Н. Шаховской был министром торговли и промыш­ленности с 1915 г. Н. А. Добровольского Александра Федоровна прочила в пре­емники Макарову.

14 Там же. С. 166.

15 Там же. С. 170-171.

16 Там же. С. 173. Генерал Вас. И. Гурко заменял на посту начальника Штаба верховного главнокомандования заболевшего генерала М. В. Алексеева. И. К. Гри­горович — морской министр.

17 По-видимому, речь шла о П. К. Ламздорфе, вице-директоре Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий МВД. Легко предположить, что он рассказал о намерении Трепова самому Протопопову, который поставил в изве­стность Александру Федоровну.

18 Красный архив. 1923. Т. 4. С. 174.

19 Руководство Думы требовало бесцензурной публикации произносившихся в ней речей.

20 Запреты заседаний съезда земств и городов под председательством кн. Г. Е. Львова полицейским властям осуществить не удавалось.

21 Красный архив. 1923. Т. 4. С. 176.

22 Письмо Александры Федоровны 15 декабря 1916 г. // Там же. С. 190.

23 Там же. С. 176.

24  Там же. С. 182-184.

25  Там же. С. 86-187.

26  Там же. С. 191.

27  Там же. С. 196.

28  Там же. С. 191.

29  Там же. С. 190.

30  Там же. С. 194.

31  Ганелин Р. Ш. Государственная Дума и правительственная власть в перлюс­трированной переписке кануна 1917 года. С. 153.

32  Там же. С. 155. Эрн сообщал в этом письме об опасениях в кадетской партии за жизнь Милюкова.

33  Там же.

34  Там же.

35  Красный архив. 1923. Т. 4. С. 167.

36  Там же. С.   169.

37  Там же. С.   170-172, 186, 191.

38  Там же. С.   170-171, 174, 184-185.

39  Там же. С.   189. Напомним слова Александры Федоровны: «не смейся, гад­кий», которыми она сопроводила свое требование         к мужу          быть             Петром                                                                                            Вели­

ким, Иваном Грозным, императором Павлом.

40  Там же. С. 189, 194.

41  Там же. С. 191.

42  Там же. С. 196.

43  Там же. С. 195, 199.

44  Отметим, что 23 декабря он телеграфировал матери, ходатайствовавшей за Юсупова и Дмитрия Павловича, что дело будет немедленно прекращено (Полк. Г. Г. Перетц. В Цитадели русской революции. Записки коменданта Таврическо­го дворца. Изд. 2-ое. Петроград, 1917. С. 10).

45  Ганелин Р. ЖПосле Распутина // Историк и революция. Сб. статей к 70- летию со дня рождения О. Н. Знаменского. СПб., 1999. С. 123. См. там же (С. 134— 135) о попытках Николая II избегать крайностей при проведении твердой линии в январско-февральские дни.

46  В дополнение к тому, что содержится по этому вопросу в работах А. Я. Авреха и В. С. Дякина, нам приходилось писать о нем, опираясь в частности на материалы, опубликованные Ю. И. Кирьяновым (Ганелин Р. Ш. Государственная Дума и правительственная власть в перлюстрированной переписке кануна 1917 года. С. 158; Ганелин Р. Ш, Флоринский М. Ф. Российская государственность и первая мировая война // Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 29-31).

47  Красный архив. 1923. Т. 4. С. 201.

48  Там же.

49  Там же. С. 201-202.

50  Там же. С. 208.



[1] Григорий Распутин. — Здесь и далее примеч. в «Красном архиве».

[2] Он же.

[3] Михайловичи? Вел. князья Ник. Мих., Сергей Мих. и др.?

 

Читайте также: