ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Как закончилась Первая Речь Посполитая
Как закончилась Первая Речь Посполитая
  • Автор: Prokhorova |
  • Дата: 29-09-2015 12:29 |
  • Просмотров: 4286

Начнем со времен исторически близких и доку­ментально достоверных — с того момента, когда благодаря отчаянному положению Великого княже­ства Литовского его вожди принуждены были под­писать Акт унии с Королевством Польским и инкор­порироваться во вновь созданное государство — Речь Посполитую, т.е. — со времени Люблинской унии 1569 года.

Именно с этого исторического момента и стоило бы, пожалуй, отслеживать историю краха Польского государства — ибо, воспользовавшись крушением государства своего восточного соседа, Великого кня­жества Литовского, Русского и Жамойтского, после­довавшим вслед за поражением в Ливонской войне, ПОЛЬСКАЯ ШЛЯХТА — путем присоединения всех украинских земель Великого княжества, лежавших южнее Припяти, к польской Короне — получила экономический базис для своего абсолютно незави­симого от Польского государства существования. От­няв у Великого княжества Литовского Украину — Киевское и Брацлавское воеводства, то бишь ны­нешние территории Волынской, Ровенской, Жи­томирской, Хмельницкой, Тернопольской, Ивано- Франковской, Винницкой, Кировоградской, Черкас­ской, Киевской областей, — поляки завладели колос­сальными ресурсами, огромной земельной собст­венностью, приятным приложением к которой стало многочисленное и трудолюбивое местное населе­ние, «украинцы», то бишь жители этой новоприоб- ретенной польской Окраины. Здесь поляки впер­вые почувствовали себя настоящими, подлинными панами — и именно с этой поры «демократия», в ее шляхетском понимании, стала господствовать в Польше.

Замечу, кстати, именно эта «шляхетская демокра­тия» и привела Польшу к закономерному финалу, случившемуся с ней через двести лет.

 «Люблинская уния». Худ. Ян Матейко

«Люблинская уния». Худ. Ян Матейко

Люблинская уния стала следствием военного по­ражения Великого княжества Литовского в войне против Московии — каковую войну Иван IV отнюдь не планировал перенести на белорусско-литовские земли (как нас уверяют сегодня историки либераль­ного лагеря). За эти военные горести белорусам име­ло бы смысл винить исключительно свое верховное руководство.

Как знают все школьники, более-менее добросо­вестно пролиставшие учебники истории, Иван IV Грозный затеял Ливонскую войну ради захвата при­балтийских земель и выхода к морю. И у Великого княжества Литовского, Русского и Жамойтского бы­ли все шансы остаться в этой войне нейтральной стороной — глядящей на все ужасы и смертоубийст­ва, происходящие на прибалтийской земле, из безо­пасного далека.

 

Польский король и Великий князь литовский Сигизмунд АвгустПольский король и Великий князь литовский Сигизмунд Август

Но в те годы княжеством правил общий с Поль­шей монарх — в Вильно он звался Жигимонт, в Кра­кове — Сигизмунд, и посему нет ничего удивитель­ного в том, что княжество встряло в русско-ливон­ский конфликт — как известно, поляки отличаются чрезвычайной боевитостью. Кстати, если бы не на­пористость польско-литовского монарха, то, впол­не даже возможно, Ливонская война и не случилась бы; во всяком случае, у русского царя не было бы к ней повода.

Но литовский Великий князь этот повод Ивану IV дал!

В 1557 г. Жигимонт Август решил сделать намест­ником рижского архиепископа своего племянника Криштофа. Желание понятное и объяснимое. Ливо­ния в эти годы — жалкое захолустье Европы, ее лучшие годы — далеко в прошлом. Пять «вроде бы государств» — Ливонский орден, Рижское архиепи­скопство, Дерптское, Эзельское и Курляндское епи­скопства — образуют некую конфедерацию, в ко­торой порядка не больше, чем в публичном доме во время пожара. Богатые портовые города — Рига (куда очень уж хотел при­строить племянничка Жи- гимонт Август), Нарва, Ме- мель и Ревель — гнули свою политику, склоняясь к шведским единоверцам- протестантам и вообще стараясь не иметь ничего общего ни с католической Польшей, ни с еще более сомнительной с конфес­сиональной точки зрения Литвой; ливонские рыцари же, имеющие замки в Кур­земе и Земгалии, склонны были, наоборот, принять главенство какого-нибудь приличного католического монарха — например, Великого князя литовского и короля Польского; оп­ределенные ливонские круги (из латгальских владе­тельных баронов, чьи земли были на востоке орден­ской территории) ничего не имели против суверена в лице Великого князя московского; одним словом, орден пребывал в это время в состоянии агонии и полного политического раздрая.

Жигимонт Август настоял на своем требовании и даже более того: угрожая войной, он принудил ли­вонский нобилитет к тому, чтобы Ливония заключи­ла союз с Великим княжеством против Московии.

А Ливония, между прочим, — данник Москвы. То есть состоит с ней в отношениях вассалитета. Ины­ми словами, действия Жигимонта Августа — прямой вызов Москве со стороны Риги, перчатка, брошенная ливонскими рыцарями в лицо лично Ивану Гроз­ному.

И русский царь эту перчатку поднимает — в 1558 г. он начинает войну с Ливонией. 11 мая 1559 г. рус­ские берут Нарву, 19 июня — Тарту, 2 августа остатки орденского ополчения во главе с магистром Фюр- стенбергом попадают в плен под Феллином. Ливо­ния де-факто прекращает свое существование.

И вот тут на ее труп набрасывается целая свора падальщиков!

Ливонский магистр Готкард Кеттлер (ставший та­ковым ввиду пленения «настоящего» магистра) в от­чаянии обратился к Жигимонту Августу как к Вели­кому князю литовскому (в конце концов, есть же союзный договор!), обещая за помощь в борьбе с Москвой передать княжеству часть Ливонии. 31 ав­густа 1559 г. в Вильно Кеттлер подписал с Жигимон- том Августом договор, по которому магистр передал орден под опеку Великого князя. К договору присое­динился и архиепископ рижский. В июне 1561 г. литвинское войско вошло в Ливонию. Одновремен­но на Ливонию напала Швеция и захватила Ревель.

Был заключен договор о переходе под власть Жи- гимонта Августа Риги. На сейме в Вильно литвинские станы согласились с желанием «земли Лифлянтское з иншими паньствы нашими за ровню статися».

-       ноября 1561 г. ливонские послы и Жигимонт Ав­густ поклялись в исполнении договора, а 5 марта 1562 г. орден был распущен. Его война стала войной княжества...

Так желание Жигимонта Августа разжиться зем­лицей и непыльной должностью для племянничка ввергло Великое княжество в тяжелейшую войну, ко­торая покончила с его существованием как суверен­ного государства.

Русские согласились со сменой противника — и уже в апреле 1562 г. московские войска вторглись в пределы княжества и разорили предместья Витеб­ска, Дубровно, Орши, Копыля и Шклова, осадили По­лоцк — твердыню княжества на северо-востоке.

Царь собрал огромное войско — согласно бело­русским хроникам, едва ли не 280 ООО воинов и еще 80 ООО обозных человек Правда, как известно, у стра­ха глаза велики, и реально русские полки пришли в Литву числом менее ста тысяч сабель, но все равно воинство было изрядным. «Огненный наряд» его со­стоял из 200 пушек, четыре из них были настолько огромными, что каждую из них на позиции устанав­ливала тысяча человек. Естественно, осады даже пя­тидесятитысячного войска с двумя сотнями пушек Полоцк не мог выдержать никак, и 31 января 1363 г., после сокрушительного артиллерийского удара, спасаясь от пожаров, полочане сдались на милость московского Великого князя. Милость, правда, была своеобразной — царь раздал полочан в неволю сво­им боярам, а евреев, отказавшихся принять святое причастие, утопил в Двине. Правда, таких фанатов иудаизма оказалось немного — Хроника Быховца насчитывает оных около двухсот человек.

Новость о захвате Полоцка Жигимонт Август по­лучил на сейме в Вильно; там было решено созвать «посполитое рушэнне» (всеобщее ополчение шлях­ты княжества) и были обсуждены предварительные условия унии с Польшей, ибо все руководители стра­ны понимали, что с грозящим нашествием в оди­ночку княжество не справится. Правда, грядущую унию заседающие в Вильно вожди видели несколько своеобразной. Литвины хотели равноправия — об­щий для короны и княжества правитель, выбирае­мый совместно поляками и литвинами, на общих сеймах решаются дела, которые касаются двух госу­дарств, внутренние вопросы рассматриваются на своих, все прежние структуры сохраняются. Но по­ляки, естественно, от такого взгляда на унию отказа­лись — Литва должна была признать себя владением Польши.

Для того чтобы дело в Вильно шло веселее, поля­ки пошли на подлог, выдали фальшивый рецес (сей­мовое постановление), в котором написали, что про­изошло объединение «двух народов — Польского и Литовского — в один народ, одно тело, и поэтому телу устанавливается одна голова и один прави­тель и также одна общая рада».

Литвины же со своей стороны решили быть хит­рее поляков; они, как они думали, нашли выход из сложившегося положения — на сейме в Вельске ли­товская Рада одобрила проект своего нового статута, где ликвидировались наследственные права Велико­го князя на Великое княжество, «в котором они, яко люде вольные, обираючи извечных стародавна из своих продков собе панов и господарей великих вольно князей литовских». Тем самым литовские маг­наты уничтожили наследственные права Жигимон- та Августа на Литву, а Унию тем самым делали делом временным — на период жизни Жигимонта. Он вы­нужден был согласиться с этим артикулом 1 июня 1564 г. — но на самом деле никакого значения хит­роумное решение литовских магнатов уже не имело. Потому что поляки делают исключительный по эф­фективности (и столь же бесчестный) ход — они предлагают сеймикам Восточной Галиции (Запад­ную со Львовом и Перемышлем они захватили еще в 1344 году), Волыни, Киевского и Брацлавского вое­водств (то есть ВСЕМ землям ВКЛ южнее Припяти, на которых проживает две трети всего населения княжества) принять польское подданство, гаран­тируя тамошней шляхте все вольности, что к этому времени господствующий слой имеет в Польше. То есть вместо номинального права избирать Великого князя и тяжелой обязанности участвовать в войне украинской шляхте (в подавляющем большинстве тогда — православной) предлагается получить массу льгот и привилегий за пустяк — измену своему суве­рену.

ВСЕ сеймики юга княжества принимают решение отойти к Польше!

Самые отчаянные головы среди поляков на этом не останавливаются. Наиболее ярые сторонники ин­корпорации предлагают привести Литву к унии ору­жием, присоединить к Польше Ливонию, отменить литвинские сеймы и уряды, дать Литве вместо герба «Погоня» польского одноглавого орла, а саму ее на­звать просто, без изысков, — «Новой Польшей».

Правда, на войну с магнатами Великого княжест­ва, продолжающими отстаивать независимость сво­ей страны, Жигимонт Август не решился, но 12 мар­та выдал универсал о переходе к Польше Волыни и Подолии. Игра была сыграна — без украинских вое­водств (без их продовольственных, оружейных и людских ресурсов) война одного Великого княжест­ва с Москвой превращалась в заведомое избиение младенцев — посему литовская делегация, сжав зу­бы, направилась в Люблин, в свою Каноссу.

27  июня 1569 г. была заключена уния. Ян Ходке- вич, выступавший от имени литвинской делегации, горько сказал, обращаясь к своему князю: «Мыусту- паем, но мы уступаем не какому-нибудь декрету, а воле вашей королевской милости как исполнителя законов и общего государя, которому мы все прися­гали».

Условия унии означали — одно правительство, один сенат, один сейм, одна печать, одни деньги. Лит­вины отстояли только титул Великого князя литов­ского (уже без «Русского», ибо «Россия», украинские воеводства, отошла Польше) и отдельные от Поль­ши государственные уряды, свое войско и суд. 1 мая акт Люблинской унии был обнародован. Этот день стал днем рождения нового государства, Речи Поспо- литой — федеративного союза Королевства Поль­ского и Великого княжества Литовского. И грозным предупреждением прозвучали слова первого прави­теля Речи Посполитой Жигимонта Августа при за­крытии сейма: «Старайтесь о том, чтобы в государ­ствах не слышалось, как раньше, плача и стонов, ибо, когда в них не будет справедливости, они не только долго не продержатся, но Бог отвергнет их».

Жигимонт Август понимал несправедливость унии и начал уже думать, как исправить свою вину перед Литвой — хотел присоединить к ней Мазовию. Но сил у него уже не было. 7 июля 1572 г. смерть забрала по­следнего польского наследственного монарха. И уже очень скоро, всего через двести лет, Бог, как и пред­рекал последний Ягеллон, отвернулся от Польши...

Закат Первой Речи Посполитой отнюдь не был связан с действиями внешних сил, как об этом лю­бят поговорить польские историки — в крахе Поль­ской державы как раз таки преуспели силы внутрен­ние. А именно — главным гробовщиком своей стра­ны стала шляхта Королевства Польского (вкупе с их коллегами из Великого княжества Литовского — те тоже приложили руку к крушению общего государ­ства, Речи Посполитой).

Польша, начиная со смерти последнего короля из династии Ягеллонов в 1572 году, установила у себя обычай избирать короля на сейме. А избранный шляхтой король ну при всем желании никак не мог сократить доведенные до абсурда шляхетские воль­ности, опиравшиеся на колоссальную земельную соб­ственность, им же этой шляхте и переданной в не­спокойной Украине! Достаточно вспомнить дейст­вовавшее с 1652 по 1764 год право «либерум вето», когда один упившийся вусмерть или подкупленный делегат мог заблокировать решение всего сейма, вы­крикнув пресловутое «Не позволям!» — таким путем была сорвана работа 48 из 55 состоявшихся в ука­занный период сеймов. Законодательный орган го­сударства зависел от воли одного-единственного де­путата, избранного в каких-нибудь занюханных Залещиках или Бродах!

Но «либерум вето» было не единственным право­вым нонсенсом Речи Посполитой.

Законным юридическим действом были конфе­дерации — собрания магнатов и шляхты, которые могли объявлять так называемый рокош (мятеж), то есть вполне легально развязывать гражданскую войну. А как же! Шляхта — хозяин Речи Посполитой, ее же­лания (в том числе желание слегка повоевать между собой) — священны и неприкосновенны! В резуль­тате, сколько бы ни хорохорились гордые шляхти­чи, крича, что «Польша сильна раздорами!», разру­шающийся механизм польской государственности, и без того довольно хлипкий, все эти годы неуклон­но стремился к саморазрушению. Так что обвинять соседские государства в гибели своей страны поль­ская шляхта имела такие же основания, как и пятна на Солнце.

Россия была невиновна в крахе анархического и разудалого Польского государства. А вот помочь Пер­вой Речи Посполитой почить в бозе Россия, безус­ловно, помогла. Равно как и Австрия, и Пруссия. Был бы только повод — а прибрать к рукам почти бес­хозное имущество Польского государства желающие имелись. А повод... Да вот хотя бы права православ­ных и протестантов, в католической Польше крепко урезанные, чем не повод вмешаться во внутренние дела хоть и скандального, но слабосильного соседа? Благо православные в России и протестанты в Прус­сии, что называется, «титульная конфессия», помочь единоверным братьям по другую сторону границы, как говорится, сам Бог велел.

А посему Россия и Пруссия потребовали от поль­ской власти как-то по-хорошему решить вопрос с правами инакомыслящих («диссидентов» по-тогдаш­нему). Вмешательство во внутренние дела? Безус­ловно. Защита СВОИХ национальных меньшинств на территории чужого государства, бессовестно их угнетающего? Так точно. Повод для территориаль­ных претензий? Именно так Причина для взятия под руку православного царя (немецкого кайзера) угне­таемых поляками единоверцев? Бесспорно.

ПЕРВЫЙ РАЗДЕЛ Речи Посполитой можно рас­сматривать и как неспровоцированную агрессию двух мощных империй против одной слабой рес­публики, и как избавление единоверцев по ту сторо­ну границы от религиозного и национального гне­та — и, что характерно, обе эти точки зрения равно справедливы и равно имеют право на существование. В русских и немецких школах этот раздел ВСЕГДА будет преподаваться иначе, чем в школах польских, — и это, дорогой читатель, совершенно нормально. Поэтому оставим вопрос о справедливости этого межгосударственного акта университетским профес­сорам — для нас важно другое. А именно — по каким причинам этот раздел вообще МОГ СОСТОЯТЬСЯ?

Отчего-то считается, что проблема диссидентов Речи Посполитой (то есть ее русского православно­го населения, лишенного каких-либо политических прав на основании конфессионального несоответ­ствия католическому нобилитету этого государства) послужила Екатерине II лишь поводом к преслову­тым «Разделам Речи Посполитой», а подлинной причиной было ее неуемное желание «покончить с Польшей».

Решительно с этим не соглашусь.

Проблема диссидентов возникла не вдруг — кор­ни дискриминации некатоликов в ВКЛ и Речи По­сполитой лежат в самом начале истории княжества. Среди наиболее известных документов, начавших ущемление прав православных, — грамота Великого князя литовского и русского Ягайло о привилегиях перешедшей в римо-католицизм шляхте 1387 г.; до­говор между ВКЛ и Польшей 1401 г., в котором за­креплялась монополия на политические и экономи­ческие права римо-католиков, запрещались браки между католиками и православными; постановле­ния Городельского сейма 1413 г., развивавшего дис­криминационные положения вышеуказанных до­кументов. В частности, согласно Город ел ьскому привилею 1413 г., право занимать государственные должности предоставлялось только шляхтичам-ка-толикам.

Новоиспеченный польский король Ягайло (в Кра­кове ставший Владиславом) при восшествии на поль­ский престол объявил государственной религией Великого княжества Литовского римо-католицизм, лишив православную церковь покровительства го­сударства. Он же учредил Виленскую католическую епархию, юрисдикция которой распространялась почти на все ВКЛ, наделил костел привилегиями, бо­гатыми жалованиями (в т.ч. и земельными) и открыл путь неограниченному прозелитизму католиков на канонические православные территории. Данный процесс, что и следовало ожидать, интенсифициро­вался с 1569 г., с момента окончания суверенного су­ществования Великого княжества Литовского, Рус­ского и Жамойтского.

С этого времени положение православия и пра­вославных русских (которые в едином государстве уже были меньшинством) в Речи Посполитой стано­вится критическим. Если ремесленники в городах объединялись в православные братства, способные хоть как-то защитить интересы церкви в условиях всевозрастающей дискриминации, то крестьяне ста­ли всецело собственностью магнатов-католиков, пе­реводивших своих крепостных в латинство. Аристо­кратические фамилии Западной Руси стремительно переходили в католичество ради получения приви­легии и должностей.

Когда же королем Речи Посполитой стал фана­тичный католик Сигизмунд III Ваза, участь правосла­вия в Польше была решена.

В Правобережной Украине и Литве положение православных было ужасающим. После воссоедине­ния Левобережья с Россией польское политическое руководство стало видеть именно в русском право­славном населении Литвы главного виновника по­литических неудач Речи Посполитой. При короле Яне Собесском (1674 — 1696) вновь были даны осо­бые привилегии униатам (о которых речь пойдет ниже), а у православных отнята почти вся их собст­венность. Захваты храмов и монастырей, насильст­венное обращение в унию, убийства православных мирян и священников вновь стали обычным явлени­ем. Православным было запрещено покидать преде­лы королевства, а их собратьям из других стран был запрещен выезд в Польшу. Безумная политика фана­тиков католицизма привела (в условиях общего кризиса польского государства) к полному отторже­нию русским православным населением Литвы поль­ского короля как своего суверена и неприятию Речи Посполитой как Отечества. А если добавить сюда тот факт, что уже восточнее Смоленска лежало госу­дарство, где русский православный народ был наро­дом государствообразующим, народом главным и основополагающим, где православие было государ­ственной религией, — положение русских в Литве казалось им еще горше.

Понятно, что со стороны польских королей ко­нечной целью этого беспрецедентного давления на русское православное население Литвы являлось полное окатоличивание православных, церковная уния являлась не более чем переходным периодом.

Как реакция на данный процесс со стороны просто­го люда явился рост православных братств и их школ — в Могилеве, Минске, Слуцке, Пинске, Вильно и др. городах. О накале противостояния красноре­чиво говорят народные восстания в Минске, Полоц­ке, Бресте, Витебске, Орше, других городах и дерев­нях в 1599, 1601, 1618, 1621, 1627, 1633, 1646, 1653 гг. Одним из крупнейших из них было восстание в г. Витебске в 1623 г., носившее ярко выраженный ан- типольский, антикатолический и антиуниатский ха­рактер. Вызвано оно было крайней жестокостью мер по насаждению унии — в частности, униатским ар­хиепископом Иосафатом Кунцевичем: доходило до того, что могилы православных по приказу Кунце- вича раскапывались, а останки бросались собакам. В ходе восстания архиепископ был убит, а восста­ние жестоко подавлено польским королем по требо­ванию Ватикана. Позднее И. Кунцевич был признан Ватиканом святым мучеником.

Политика откровенного геноцида православного населения не прекратилась и после кровопролит­ной войны Польши с восставшей под руководством Богдана Хмельницкого Малороссии. В 1664 г. униат­ский епископ Якуб Суша отправил в Рим жалобу на политику польских властей: по мнению епископа, официальный курс был направлен на окончатель­ное слияние униатов в лоне католицизма. То есть на­правленность королевской политики вызывала серь­езные опасения даже у униатских иерархов.

В первой половине XVII в. православные Литвы и западнорусское православное духовенство еще пы­тались хоть как-то противостоять репрессиям со стороны властей, вдох­новляемых Ватиканом.

В 1625 г. православные в очередной раз жалуются на насилия со стороны католиков и униатов в сейм Речи Посполитой.

Польскии король Август IIIПольскии король Август III

Однако бесплодность различного рода попы­ток вызвала у многих отчаяние — со второй половины того же века начинается настоящий ИСХОД православных в Московию.

Уходят целыми селениями, монастырями. В 1664 г. монахи Кутейнского монастыря во главе с игуменом бегут в Россию, увозя с собой типографию; в том же году уезжает в Москву Симеон Полоцкий. В войнах между Речью Посполитой и Московией западнорус­ское население активно помогает московитам и ук­раинским казакам. Все эти факты нисколько не оза­дачили короля и сейм. В 1668 г. Ян Казимир ограни­чивает права православного митрополита, а сейм обсуждает решение о насильственной депортации перешедших в православие из католичества и уни­атства (это уже не этнические; это конфессиональ­ные чистки!).

С началом XVIII в., вошедшего в историю Речи Посполитой как период «золотой вольницы шлях­ты», тотальное давление на православие усиливает­ся. В 1717 г. в сейме Речи Посполитой разработан проект ликвидации и православия, и униатства с целью расширения влияния костела. Вскоре образо­вавшаяся конфедерация в 1732 г. добивается окон­чательной ликвидации политических прав западно­русской православной шляхты. С 1766 г. в сейме вообще запрещено выступать в защиту православия. В то же время (60-е гг. XVIII в.) в Речи Посполитой наблюдается мощное народное движение за выход из унии и переход в православие как естественный ответ русских православных на столь вопиющее дав­ление со стороны польских властей (к этому време­ни власть становится именно ПОЛЬСКОЙ, и для рус­ского православного населения Литвы она вообще превращается во власть ОККУПАЦИОННУЮ).

Но беспредел польской короны на русских зем­лях Литвы не может длиться вечно — рано или позд­но, но это беззаконие должно было быть остановле­но. И в первую очередь Россией, ставшей к этому времени одним из ведущих европейских государств.

Россия начинает действовать — сначала косвенно.

Со смертью Августа III (октябрь 1763 г.) русская императрица и прусский король поддержали обще­го кандидата в польские короли — Станислава Авгу­ста Понятовского, заключили в Петербурге в 1764 г. договор о союзе. В том же году Понятовского избра­ли королем, несмотря на противодействие Франции, Австрии, Испании и Саксонии. Одним из условий выдвижения Понятовского на престол Речи Поспо­литой Екатерина II жестко поставила условие пре­кращения насилий над русским православным насе­лением Литвы со стороны польских властей.

Уступая ультимативным требованиям России, сейм был вынужден 24 февра­ля 1768 г. предоставить «диссидентам» равные права с католическим на­селением Польши. Это сразу же вызвало беше­ную реакцию шляхты, привыкшей видеть в пра­вославных украинцах и белорусах бесправное быдло. С оружием в ру­ках отстаивать священ­ное право издеваться над «схизматиками» шляхта начала тут же, причем весьма активно.

Польский король Станислав Август Понятовский

Польский король Станислав Август Понятовский

Уже 29 февраля 1768 г. в городе Бар была созвана так называемая «Барская конфедерация», которая объявила короля Станислава Августа Понятовского низложенным. Мятежников активно поддерживали Франция и Австрия. В свою очередь, Понятовский обратился за помощью к России. Посланные Екате­риной II войска нанесли ряд чувствительных пора­жений конфедератам. Заметим — де-юре русские яв­лялись союзниками законной власти, призванными последней для подавления мятежа, и никак агрес­сорами не являлись (и являться не могли по опреде­лению).

Тем не менее подстрекаемый Францией турец­кий султан Мустафа III потребовал вывести русские войска из Польши и прекратить поддержку «дисси­дентов» — хотя какая разница мусульманской Турции, равные права у католиков с православными или первые нещадно ущемляют вторых — было непо­нятно. И те и другие для турок были «райя», «стадо», неверные, одним словом. Но вот, поди ж ты, 6 октяб­ря 1768 г. именно на этом основании Турция объя­вила войну России!

В качестве благодарности турецким союзникам после победы над Россией барские конфедераты обе­щали Киев, себе же поляки собирались взять Смо­ленск, Стародуб и Чернигов. Скромно и со вкусом. Странно, что Москву они все же решили оставить русским.

Нужно было незамедлительно погасить костер польской междоусобицы — причем сделать это ре­шительно и энергично. 15 мая 1769 г. в Польшу в ка­честве наиболее эффективного инструмента для ост­растки мятежных шляхтичей был направлен А.В. Су­воров. Будущий генералиссимус одержал серию бле­стящих побед над конфедератами, увенчавшуюся капитуляцией Краковского замка, и привел неуго­монных поляков в чувство.

Однако положение России оставалось сложным. Боевые действия против Турции, хотя и успешные для русской армии, стоили слишком дорого — по­пробуй, прокорми и снабди хотя бы минимумом снаряжения войска на краю земли! Не говоря уж о снабжении их боеприпасами — железных дорог то­гда не было, все полторы тысячи верст от провиант­ских магазинов в Брянске до линии фронта у Киши­нева припасы везли на волах.

Ситуацию в России усугубляло начавшееся вос­стание Пугачева. В этих условиях, чтобы нейтрали­зовать враждебную позицию Австрии, Екатерина II согласилась на предложенный прусским королем Фридрихом II частичный раздел территории Речи Посполитой, который и состоялся 25 июля (5 авгу­ста) 1772 г. В результате Россия вернула захвачен­ные в эпоху ордынского ига Литвой и Польшей зем­ли с преобладающим православным населением: правый берег Западной Двины и Восточную Белорус­сию (Полоцк, Витебск, Могилев). Австрия присоеди­нила Галицию (хотя была католическим государст­вом и никаких диссидентов в Польше защищать не собиралась), Пруссия урвала кусок собственно поль­ской территории (но с преобладающим протестант­ским населением). В следующем году Польский сейм благоразумно утвердил итоги раздела, причиной ко­торого стала исключительно религиозная нетерпи­мость польской шляхты.

Теперь Россия несколько увереннее начала играть на «польском клавесине». В деле управления Поль­ским государством русский посол в Варшаве стал го­раздо более значимой фигурой, чем продолжавший сидеть на престоле Станислав Август Понятовский. Понятно, что большинство шляхтичей такое поло­жение никак не устраивало, и они ждали только слу­чая, чтобы учинить мятеж и смертоубийство с ко­нечной целью... Вот с целью у шляхты как раз были серьезные разногласия. Впрочем, то, что против России надо непременно бунтовать, — в этом сходи­лись все.

В конце 1780-х гг. казалось, что настал благопри­ятный момент. К этому времени Россия находилась в тяжелейшей ситуации, так как была вынуждена вести боевые действия на два фронта: в 1787 году началась война с Турцией, в 1788-м — со Швецией. Шведский флот угрожал Петербургу.

«Грех упускать подобный шанс, история нам это­го не простит» — так подумали паны из «патриоти­ческой партии» в Польском сейме. И попытались из­бавиться от ненавистной русской опеки. По требо­ванию польского правительства с территории Речи Посполитой были выведены предназначавшиеся для снабжения Дунайской армии склады продовольст­вия и снаряжения. России пришлось отказаться от удобного пути переброски войск на турецкий фронт. Вновь начались гонения на православных: был аре­стован и брошен в тюрьму епископ Переяславский, являвшийся русским подданным. Более того, вопре­ки воле духовенства и верующих, сейм обратился к константинопольскому патриарху с просьбой взять под свою руку православную церковь Речи Поспо­литой, входившую в область церковного управления Синода Русской православной церкви. Наконец,

-      марта 1790 г. был подписан явно антироссийский прусско-польский договор о взаимопомощи.

22 апреля (3 мая) 1791 г. сейм принял новую Кон­ституцию — как горделиво подчеркивают поляки, первую на Европейском континенте. Согласно этой Конституции, «либерум вето» отменялось, в стране вводилась наследственная монархия — причем по­сле бездетного Понятовского престол должен был занять курфюрст Саксонский Фридрих-Август III. Опоздав лет на триста, поляки решили по-быстрому ввести у себя твердую государственную власть и об­разцовый порядок, этим сохранив свое государство от поползновений более сильных соседей. Соседи такому пассажу удивились. И несколько озлобились.

Конституция 3 мая. Худ. Ян Матейко

Конституция 3 мая. Худ. Ян Матейко

Прекращение традиционной анархии и, пусть да­же гипотетическое, укрепление польской державы были России, Пруссии и Австрии совершенно ни к чему. Тем более, по словам Екатерины II: «По непо­стоянству сего народа, по доказанной его злобе и ненависти к нашему, по изъявлявшейся в нем на­клонности к разврату и неистовствам француз­ским, мы в нем никогда не будем иметь ни спокой­ного, ни безопасного соседа, иначе как приведя его в сущее бессилие и немогущество».

Однако Россия, чьи руки были связаны войной, была вынуждена до поры до времени терпеть враж­дебные действия поляков. Так, в инструкции, данной Екатериной II 25 сентября 1790 г. новому посланни­ку в Польше Я.И. Булгакову, говорилось: «Имею вам предписать не иное что, как только чтоб вы про­должали тихим, скромным и ласковым обхождени­ем привлекать к себе умов, пока наш мир с турками заключен будет».

Одновременно русская императрица готовилась к «окончательному решению польского вопроса». Свою позицию она недвусмысленно высказала в за­писке от 4 декабря 1791 г., адресованной Коллегии иностранных дел:

«Все, что противно нашим трактатам с Поль­шею, противно нашему интересу... Я не соглашусь ни на что из этого нового порядка вещей, при ут­верждении которого не только не обратили ника­кого внимания на Россию, но осыпали ее оскорбле­ниями, задирали ее ежеминутно. Но если другие не хотят знать Россию, то следует ли из этого, что Россия также должна забыть собственные инте­ресы? Я даю знать господам членам Иностранной коллегии, что мы можем сделать все, что нам угодно в Польше».

Наконец 29 декабря 1791 г. (9 января 1792 г.) был заключен долгожданный Ясский мир с Турцией. Еще раньше, в 1790 г., закончилась русско-шведская война. Высвобождались значительные контингенты русской армии — самого надежного внешнеполити­ческого инструмента Российской империи. И, зами­рившись с серьезными внешними врагами, Россия весной 1792 г. решила разобраться с неугомонной соседской шляхтой.

Надо сказать, поляки в это время все же пытались хоть что-то сделать для спасения Ойчызны. В 1788 г. собрался сейм и вместо обычных двух-трех недель проработал 4 (ЧЕТЫРЕ!) года. Он создал Конституцию (3 мая 1791 г. — теперь это в Польше большой госу­дарственный праздник), ввел много чего полезного и нужного; вот только полезными и нужными все ново­введения Четырехлетнего сейма были лет сто назад. Слишком долго Польша была махровой шляхетской анархией, слишком долго упивалась свободой своей аристократии (да что там аристократии — занюхан­ной загоновой шляхты!), слишком долго частные ин­тересы магнатов были «всем», а государственные ин­тересы — «ничем».

Да, Четырехлетний сейм отменил liberum veto, рокош и конфедерации, декларировал создание сто­тысячной регулярной армии (не определив, впро­чем, источники ее финансирования); король при­сягнул на Конституции, и все поляки с облегчением вздохнули — появился шанс на сохранение единст­ва Короны.

Ага. Два раза.

В местечке Тарговицы под Уманью (нынче Чер­касская область Украины) собрались Три Предателя Польского Народа — три магната: Ксаверий Браниц- кий, Стефан Ржевусский и Феликс Щенсный-Потоцкий. Прочитав присланный им с нарочным из Пе­тербурга текст Акта конфедерации (который, по слу­хам, редактировала сама Екатерина II), они согласи­лись этот акт подписать и учудить эту самую конфе­дерацию, целью которой было Конституцию 3 мая превратить в кусочек бумаги и вернуть ситуацию в Польше в status quo — и, забыв о разных конститу­циях, как о страшном сне, вновь окунуться в «золо­той век шляхетской вольности».

Польские учебники утверждают, что в день под­писания Акта конфедерации, 14 мая 1792 г., поль­скую границу перешли «проклятые москали». Они-де и поставили жирную точку в истории Обновлен­ной Польши — проклятые варвары с Востока!

На самом деле русские войска перешли польскую границу через две недели и не как подавители поль­ской вольности, а как миротворцы, ибо Екатерина II в свое время обязалась хранить мир и покой в Поль­ском государстве. А что касается поражений войск, верных сейму, то эти поражения являются исключи­тельно заслугой конфедератов. Да к тому же и Ста­нислав Август Понятовский, правда после мучитель­ных колебаний, поддержал Трех Предателей Поль­ского Народа — очевидно, именно поэтому его прах не удостоен находиться в Катедре на Вавеле.

Россия направила в Польшу свои войска — офи­циально как союзников законного короля. Уже к се­редине июня русские контролировали практически всю территорию Речи Посполитой. Что же касается Пруссии, то вместо «взаимопомощи» сомнительным польским инсургентам она предпочла иметь дела с солидным, самостоятельным государством — и пред­ложила России новый раздел Польши, который и состоялся 9 апреля 1793 г. На этот раз Россия полу­чила Белоруссию (Минск, Слуцк, Пинск) и Правобе­режную Украину, а к Пруссии отошли Гданьск, То- рунь, Познань и значительная часть Великой Польши.

Уязвленное самолюбие шляхтичей не могло сми­риться с национальным унижением, и 13(24) марта 1794 г. страну охватило восстание под предводитель­ством Тадеуша Костюшко. Реакция понятная и, без всякого ерничанья, вызывающая уважение — пусть безнадежно опоздав, но поляки все же попытались спасти независимость своего государства.

Памятник Тадеушу Костюшко и его солдатам в Мацеевицах

Памятник Тадеушу Костюшко и его солдатам в Мацеевицах

Сперва восставшим сопутствовал успех: 6(17) ап­реля они заняли Варшаву, устроив там беспощадную резню русских. Конечно, современная польская ис­тория об этом прискорбном событии стыдливо умалчивает — но этот факт подтверждают независи­мые источники, например секретарь прусского по­сольства в Варшаве.

Однако 14 августа 1794 г. в Польшу во второй раз (и опять — отнюдь не в качестве туриста) прибыл Суворов, и лавочка закрылась. Поляки начали тер­петь одно поражение за другим, под Матеевицами объединенными русско-прусскими войсками Фер- зена была разбита польская полевая армия (ране­ный Костюшко был взят в плен русскими гусарами), и 24 октября (4 ноября) Суворов взял штурмом Пра­гу — укрепленное предместье Варшавы, после чего конфедераты сложили оружие и капитулировали. За этот успех Александр Васильевич был произведен в генерал-фельдмаршалы и назначен главнокомандую­щим русскими войсками в Польше.

Взятие Праги в позднейших польских околоисто- рических изысканиях обросло душераздирающими подробностями. Как русские гренадеры насаживали на штыки грудных детей и с дьявольским хохотом вспарывали животы беременным варшавянкам, и прочими жуткими сценами насилий и ужасов. То, что ничего подобного не было, не нуждается в дока­зательствах. Военная пропаганда она и есть военная пропаганда. Но то, что эти жуткие байки дошли до наших дней, говорит о том, что полякам есть за что платить по русским счетам, и россказни о зверствах суворовских солдат есть способ эти счета как-то ан­нулировать. И особенно прискорбно, что подобные бредни с удовольствием подхватывают иногда и «россиянская демократическая» пресса, и псевдоис­торическая наука. Не пороли в детстве этих писак, а зря!

В октябре 1795 года состоялся третий (и послед­ний донаполеоновский) раздел Польши. Россия по­лучила Западную Волынь, Западную Белоруссию (где жили уже главным образом униаты), Виленский край и Курляндию (где тоже православными и не пахло). Исконно польские земли были поделены ме­жду Австрией и Пруссией. Станислав Август Поня- товский отрекся от престола. Речь Посполитая пре­кратила свое существование.

Россия по первым трем разделам Польши не получила ни пяди собственно польских эт­нических территорий.

Эпитафией на надгробном камне Первой Речи Посполитой могут стать слова поэта и участника вой­ны 1812 года Федора Николаевича Глинки (между прочим, по происхождению литовского шляхтича): «Тем ли думать о свободе, которые, раздвинув пре­жде на столь обширное пространство пределы зем­ли своей, лежащей по несчастию в самой средине Европы, и огорчив через то большую часть держав, вдруг предались праздному бездействию извне и раздорам внутри? Роскошь, пороки и нововведения нахлынули к ним со всех сторон. Древние нравы истлели. Твердость духа развеялась вихрями нового образа жизни. Народ оцепенел. Вельможи уснули. Но государство, засыпающее на цветах, пробужда­ется обыкновенно бурями. Нет! Не это земля сво­боды».

Александр Усовский

Из книги «Кто развязал Вторую Мировую?»

 

 

Читайте также: