ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Региональное «гражданское полиэтническое сообщество»: вариант Оренбургской Области
Региональное «гражданское полиэтническое сообщество»: вариант Оренбургской Области
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 25-01-2015 15:19 |
  • Просмотров: 1621

В последние годы существования Советского Союза и в еще боль­шей мере в постсоветские времена заметно проявился интерес элит многонациональных, но русских в своей основе регионов к тому, что эти элиты начали называть «национальной политикой». Ра­зумеется, сама возможность выделения «национальной политики» в качестве одного из приоритетов вытекала из обстоятельств геополити­ческой реальности, становившейся фоном, необходимым для оправда­ния движения к конструированию спаянного регионального человече­ского сообщества. Естественно, на выбор инструментальных форм реа­лизации «национальной политики» оказывал воздействие вызов (реаль­ный или мнимый) со стороны национальных движений. Наконец, содер­жание этой политики определяли пристрастия, симпатии или антипатии тех или иных региональных лидеров. Оренбургская область в этом от­ношении не исключение.

Оренбургское региональное «гражданское полиэтническое сообщество»: контекст движения к конструированию

Начало 90-х годов было временем действительно серьезных изменений в геополитическом положении Оренбургской области. Речь идет преж­де всего о возникновении новой государственной границы между Рос­сией и Казахстаном — треть всей пограничной линии между двумя го­сударствами (1876 км) проходит по территории области1 В этот же пе­риод внутри страны некоторые субъекты Федерации добились беспре­цедентного статуса (на Южном Урале и в Поволжье это относится в пер­вую очередь к Башкирии и Татарстану).

В областном центре говорили, что Оренбург вновь становится фор­постом страны на юго-восточных рубежах. Развивая эту мысль, мест­ные исследователи и представители администрации подчеркивали, что на фоне соседних российских административных единиц «географиче­ское положение области имеет и политические аспекты». Их смысл в том, что «между западными и восточными регионами России... тянется сплошной массив национально-территориальных образований. И толь­ко на территории Оренбургской области юрисдикция верховной власти

России не опосредована суверенитетом республик в составе Федера- ции»2.

Делая акцент на вновь сложившейся ситуации (процитированная мысль стала общим местом оренбургских изданий постсоветского вре­мени), в Оренбурге, конечно же, хотели сказать, что область стала едва ли не единственным в регионе элементом сохранения российской госу­дарственности и упрочения ее безопасности, отрицая такую возмож­ность для Татарстана и Башкирии. При этом не менее отчетливо под­черкивалось, что изменение геополитического положения области вы­звало к жизни становившийся действительно осязаемым социально­экономический кризис. Граница жестко корректировала сложившиеся в советское время традиции связей с соседними регионами Казахстана, когда прилегающие к области административные единицы этой тогда советской республики были аграрно-сырьевой периферией оренбург­ских индустриальных гигантов. При этом возможности кооперации в региональном масштабе не использовались. Хозяйственные комплексы республик и областей Урала и Поволжья были не взаимодополняемы­ми, а ориентированными на поддержание связей с иными центрами страны и внешним миром.

Резюмируя последствия распада Советского Союза, оренбургский исследователь, а ныне начальник информационно-аналитического управления областной администрации В. Рагузин отмечал, что «изме­нение геополитического положения» и «социальная и экономическая нестабильность» вызвали к жизни «рост национального самосознания», становившегося реальностью под воздействием в том числе и «нацио­налистических проявлений, транслируемых из республик Казахстан, Башкортостан и Татарстан». Далее он делал не оставлявший сомнений вывод: «Область находится под влиянием негативных информацион­ных... потоков из сопредельных территорий, характеризуется средото­чием взрывоопасных факторов социальной и экономической нестабиль- ности»3.

Конечно, Оренбургская область — регион, в котором преобладают русские, составляющие 72,3% (1 568 тыс. человек) ее почти двухмилли­онного населения4. Немалая доля украинцев (4,7%) превращает это пре­обладание в неоспоримое доминирование славянских национальных групп, определяющее и конфессиональный характер области, христи­анской и главным образом православной5. Это доминирование, разуме­ется, отнюдь не означает, что в области нет неславянских (в первую оче­редь тюрко-мусульманских) национальных сообществ. Но на фоне рус­ского/славянского доминирования они кажутся незначительными (7,3% татар, 5,1% казахов и 2,4% башкир6) и маргинальными. Тем не менее их присутствие становилось серьезным фактором внутрирегионального политического процесса.

Едва ли не ведущий идеолог региональной «национальной полити­ки» первых лет постсоветской эволюции В. Торукало писала, что в кон­це 80-х годов областная администрация впервые столкнулась с нако­пившимися в сфере межнациональных отношений «проблемами и не­достатками, требовавшими безотлагательного решения». Речь шла об «обидах и нареканиях», высказывавшихся «отдельными группами на­селения» в отношении национального состава выборных органов в рай­онах компактного проживания прежде всего тюрко-мусульманских меньшинств и «снижении сети школ с преподаванием родного языка». Но подразумевалось нечто большее. Из слов этого автора о том, что «ост­ро ставятся вопросы о написании истории межнациональных отноше­ний, изучении культурного прошлого народов, населяющих область, о расширении радио- и телепередач, о выпуске газет на национальных языках», вытекало, что советские попытки ассимиляции не достигли своей цели.

Представители местных тюрко-мусульманских меньшинств стави­ли под вопрос легитимность прошлого советского дискурса, отрицая его устоявшиеся символы, среди которых, как им казалось, не было места («обиды и нарекания»!) структурным элементам их собственного нацио­нального мифа, и стремились включить эти элементы в создававшийся российский дискурс. В уставах новых общественных объединений про­возглашалась необходимость создания школ с всеобъемлющим препо­даванием на национальных языках. Названия улиц и площадей Орен­бурга и других населенных пунктов, памятники и мемориальные доски должны были отражать деятельность ведущих фигур татарской, баш­кирской и казахской культур, факты общественно-политической жиз­ни трех народов в областном центре и на подчиненной ему территории7. Более того, они стремились наполнить национальный миф едва ли не требованием окончательного межнационального размежевания. Види­мо, лишь так можно понять слова В. Торукало о том, что кое-где в рай­онах области «наблюдается тенденция разделения колхозов на межна­циональной основе»8. При этом активисты татарского и башкирского национальных меньшинств жестко противопоставляли друг другу оба этих сообщества.

На территории области возникли национальные движения. В сере­дине 90-х годов было 34 объединения9 — русских, татар, башкир, каза­хов, мордвы, немцев, выходцев из Закавказья и Северного Кавказа и др. Но в Оренбурге обращали внимание в первую очередь на националь­ные центры местных тюрко-мусульманских меньшинств. Это было оп­равданно и естественно.

Объединения переселявшихся в регион выходцев из новых закавказ­ских государств и российских северокавказских республик становились не столько инструментом сохранения национальной культуры, сколько орудием сплочения входившей в их ряды предпринимательской стра­ты. Немецкое же национальное объединение, в задачи которого входи­ло прежде всего приостановление резко возраставшей в начале 90-х годов эмиграции в Германию, администрация не могла оценивать как деструктивную силу. В равной мере это относилось и к объединениям украинцев и мордвы, создававшимся при полной поддержке областных властей, — вопросы национальной самобытности для них означали не более чем поддержание реликтов этнического самосознания, постоян­но разрушавшегося вследствие близости языков (в случае украинцев) и отсутствия религиозного барьера (среди украинцев и мордвы распро­странено православие), способного разделить их и русское большинст­во. Все эти центры и администрацию объединяло стремление не допус­тить (даже если это было обычной фобией) изменения границ области 10.

Для тюрко-мусульманских национальных объединений ситуация была во многом иной. Они пытались представлять интересы коренных народов, между которыми и их славянскими или православными сосе­дями имелась четкая грань конфессионального различия. Значитель­ные группы татарского, башкирского и казахского населения прожива­ли в некоторых районах области, непосредственно прилегающих к гра­ницам двух российских республик и Казахстана. Все три тюрко-мусуль- манские сообщества были мало затронуты процессами индустриализа­ции, шедшими в области в советское время. Выходцы из их среды были слабо представлены в структурах областной исполнительной власти. Наконец, активисты, стремившиеся говорить от имени этих движений, публично заявляли о поддержке государственного суверенитета Казах­стана, Башкирии и Татарстана и под лозунгами возрождения нацио­нальной культуры требовали коренного пересмотра непрестижного ста­туса своих национальных групп п.

В начале 90-х годов представители областной администрации были вынуждены открыто признать, что ситуация в сфере национальных культур (прагматические обстоятельства предполагали, что имелись в виду в первую очередь тюркоязычные этносы) нетерпима: «почти за­быты литературные языки многих народов, утрачены трудовые тради­ции, духовно-нравственные ценности, утрачена самобытная педагоги­ческая культура». Местная элита искала ответ на вызов активистов тюрко-мусульманских национальных сообществ, казавшийся тогда су­щественным и опасным.

В дальнейшем едва ли не более серьезный вызов был брошен орен­бургской элите активистами объединений русского национального боль­шинства. Выводы, делавшиеся ими (в частности, представителями Рус­ского национального единства), не были, конечно, оригинальны и лишь повторяли высказывания лидеров их руководящих структур. Они го­ворили о необходимости восстановления единства «насильственно раз­деленной» русской нации и ее праве использовать методы «обороны и народно- или национально-освободительной борьбы», русском харак­тере российской государственности и крахе различных вариантов «ев­разийства». Распад Советского Союза квалифицировался ими как ос­вобождение «первозданных форм русской государственности» и возник­новение перед нею «новых перспектив развития», предполагавших, в частности, введение принципов «национально-пропорционального пред­ставительства при выборе всех “ветвей власти”», губернизации и от­мены на этой основе «спорных в своем существе и потенции автономий, национальных округов, этнографических заповедников». Едва ли не самым существенным выводом в этой связи становилось требование восстановления «самой государственной роли русского человека, его национального самосознания», чтобы русский человек стал ведущей силой нынешней российской государственности, — «русский человек должен утвердиться и в своих, и в чужих глазах как главная и, в конеч­ном итоге, как всё решающая сила»12.

Неоригинальность этих высказываний искупалась принципиально­стью их контекста. Описывая новый поворот в развитии событий внут­риобластного масштаба, глава Комитета по межнациональным отноше­ниям областной администрации В. Амелин отмечал расширение «сети организаций, политических партий, идеологией которых является рус­ский национализм». Для него очередной вызов региональной элите был опять связан с результатами изменения геополитической ситуации в области, прежде всего с миграцией русскоязычного и титульного насе­ления из центрально-азиатских государств13, становившейся основным предлогом для нападок активистов русского национального движения на администрацию. В. Амелин отмечал, что они «обвиняли власти в том, что, принимая “азиатов” в Оренбуржье (переселенцев и беженцев), те превращают его в Вавилон, судьба которого в истории известна». Но, конечно, он не мог не упомянуть и о традиционном для русских нацио­нальных активистов обвинении властей в том, что «местные “просио­нистские” СМИ и чиновники» ведут «отстрел русской оппозиции»14.

Сохранение позиций регионального «правящего класса» и исключе­ние возможности резкого изменения его состава сделалась ведущим принципом провозглашавшейся областной администрацией «нацио­нальной политики».

Область становилась «многонациональной и поликонфессиональ- ной»15. Естественно, оба элемента этого определения не были призна­ком какой-то новой реальности. Значительно более важным было дру­гое — контекст подчеркнутого внимания к «многонациональному миру Оренбуржья»16, а также меры, включавшиеся в содержание «националь­ной политики» областной администрации. Власть отказалась от оказав­шегося неудачным советского опыта ассимиляции и заявила о готовно­сти удовлетворить требования местных национальных движений и ор­ганизаций, относившиеся к национальной культуре, которую эти дви­жения полагали самодовлеющей ценностью.

В Оренбурге начали настойчиво говорить о развивающемся в стране процессе «национально-культурного возрождения как главном факто­ре умонастроения и поведения людей». Там считали, что этот процесс стал едва ли не важнейшей проблемой «российских структур управле­ния» включая и местную администрацию, задачей которой провозгла­шалось его выведение «из сферы политических действий, поскольку национально-культурное возрождение при определенных социально­экономических и политических условиях относится к идеологии этни­ческого национализма». А это, в свою очередь, предполагало, что участ­ники вдохновляющихся ею движений не только считают, что «народ может сохранить и... развивать свою культуру лишь в рамках нацио­нального государства», но и способны претворить эту идеологию в фор­мах «сепаратизма... либо ирредентизма»17. Исключить возможность раз­вития событий в этом направлении можно было бы, лишь инкорпориро­вав тюрко-мусульманские общественные движения в общерегиональ­ную политическую структуру.

Если России «присущи западные и восточные корни»18, то и на вхо­дящую в ее состав Оренбургскую область — «существенную часть Рос­сийского евразийского государства» — это положение распространя­ется без каких-либо изъятий. Область, по словам В. Рагузина, «имеет богатую собственную этнополитическую историю, устойчивые тради­ции и территориальную ментальность», она выступает в качестве «са­мобытного... региона»19, находящегося «на стыке Европы и Азии», где встречаются «лицом к лицу христианская и мусульманская цивилиза- ции»20, а православие и ислам выступают как исторически традицион­ные религии его населения. Местная элита провозглашала важнейший принцип идеологии собственной «национальной политики».

Процитированное высказывание определяло прежде всего регио­нальную специфику области. Но оно же подчеркивало ее статус в каче­стве неотъемлемого элемента общероссийского государственного обра­зования. Продолжая свою мысль, В. Рагузин вновь противопоставлял область и соседние национально-государственные формирования, где развивается процесс «утверждения и узконационалистических и неде­мократических норм и правил с целью добиться исключительного ста­туса для так называемых “коренных наций”... за счет русского большин­ства или меньшинства и других локальных меньшинств», вследствие чего эти республики становились «оплотом консервативной оппозиции демократическим переменам» и «мини-империями»21. Областная адми­нистрация заявляла о стремлении принципиально иначе строить «на­циональную политику». Эта политика провозглашалась демократиче­ской. В течение всего периода постсоветской эволюции (до конца 1999 г.) главой администрации области был В. Елагин, первоначально назначен­ный на этот пост Б. Ельциным. Отсюда, в частности, проистекает склон­ность местной элиты акцентировать государственный статус области, означавший, что в ее пределах будет созидаться «российская нация», частью которой станет «многонациональное и поликонфессиональное» население региона.

Слова В. Торукало лишь подтверждали это. «Мы абсолютно убежде­ны, — подчеркивала она, — что каждый народ, нация, государство долж­но иметь идеологию, т. е. совокупность идеалов, идей, ценностей. Без этого духовного стержня нация распадается, разрываются культурные скрепы, превращающие огромное количество индивидов в единый на­род». И далее: «Нужна идеология Российского государства, духовно интегрирующая общество, вбирающая в себя и общечеловеческие цен­ности, и специфику России». Такой идеологией, по ее мнению, должна была стать доктрина «Российского Возрождения государства и эконо­мики, возрождения духовности, нравственности и культуры, возрож­дения российских традиций, национальностей и становления россий­ского народа». Если формирование этой доктрины в ее законченном виде (речь шла о федеральной власти) является слишком «масштабным, сложным и длительным» процессом, то в условиях Оренбургской облас­ти уже настало время «обратиться к апробированным историей ценно­стям», способным составить ее «фундамент». Этими ценностями объяв­лялись «здоровый образ жизни, права и свободы гражданина и челове­ка, честный труд, семья, Родина, собственность, социальная справед­ливость», а также «материальный жизненный успех, но не в том гипер­трофированном, искаженном значении, которое... бездумно и назойливо пропагандируется и навязывается нашим гражданам»22. Иными слова­ми, та идеология, в которой нуждалась оренбургская администрация, не могла не быть государственной, — «по своим геополитическим, этно- демографическим условиям, экономическому потенциалу Оренбургская область представляет собой “микро-Россию”», как говорил В. Амелин23.

Итак, оренбургская элита вдохновлялась идеей формирования на территории области «гражданского сообщества» как одного из много­численных региональных элементов «российской нации». Это сообще­ство должно было стать «полиэтничным». Процесс его становления мест­ная элита ни в коем случае не собиралась отдать на волю стихии. Он должен был стать управляемым и в силу этого целенаправленным. Бла­годаря ему в границах области должно было появиться искомое само­деятельное общество, рассматриваемое в качестве инструмента регио­нального и общегосударственного возрождения. И возможность форми­рования такого «сообщества» появлялась постольку, поскольку все на­селяющие область этнические группы независимо от провозглашавших­ся их активистами задач национального строительства одинаково по­нимали то, что В. Торукало называла «апробированными историей ценностями». Но речь шла не только об этой стороне возможности сози­дания оренбургского «гражданского сообщества». Его, как считали в Оренбурге, должно было объединить и единство исторической судьбы. В этой связи достаточно процитировать учебное пособие «История Орен­буржья», подготовленное группой местных ученых под руководством профессора Л. Футурянского.

Оренбургский край, говорилось в нем, был основан «по мысли и по воле Петра I его талантливыми сподвижниками», он стал «не только защитой империи от кочевников, но и зоной процветания торговли на стыке Европы и Азии»24. В этом российском регионе «мирно уживались различные народы и религии». Оренбург и губерния «стали... вратами России в азиатские страны, а для последних — в Европу». Здесь был «эпицентр» пугачевского восстания. Оренбуржцы различных нацио­нальностей приняли «героическое участие... в Отечественной войне 1812 г., в освобождении Европы», в Оренбурге «прозвучало эхо движе­ния декабристов» и отсюда же «вышли видные представители народ­ничества». В дальнейшем общероссийский процесс «становления капи­тализма ускорил развитие Оренбуржья». Здесь, как и по всей России, «поднимались на борьбу рабочие и крестьяне».

Гражданская война и иностранная интервенция «принесли неисчис­лимые беды и страдания народу», но жители края нашли в себе доста­точно сил, чтобы «в короткий исторический срок в период нэпа» воссоз­дать «и сельское хозяйство, и промышленность». Да, затем последова­ли «насильственная коллективизация по-сталински» и нанесенный ею «ущерб производительным силам и сельскому хозяйству». Тем не ме­нее всё те же жители края, опираясь на накопленный ими ранее опыт, смогли повторить совершенный ранее подвиг: «кооперирование, соот­ветствующее национальным традициям народа, привело к возрожде­нию сельскохозяйственного производства и росту товарной продукции сельского хозяйства». Это стало залогом «поразительных успехов в раз­витии промышленности края за годы предвоенных пятилеток». Орен­буржцев не обошли и «сталинские репрессии».

Единство судьбы оренбуржцев проявилось и «во время Великой Оте­чественной войны», которую они «выдержали с честью», потому что ими руководила «преданность... своей великой Родине». В послевоенные годы «шло наращивание промышленного потенциала, осваивались целинные и залежные земли», «мощная река оренбургского газа потекла во мно­гие районы страны». Это была эпоха, которая свидетельствовала, что «темпам развития Оренбургской области... может позавидовать любое цивилизованное государство». В свою очередь, «переход к рыночным отношениям открыл новые перспективы в развитии России и Оренбур­жья».

Существовало тем не менее и третье обстоятельство, связанное с воз­можностью проведения местным «правящим классом» собственной «на­циональной политики». Внутрироссийские процессы порождали тенден­цию к размежеванию составляющих государство регионов. Оренбург­ская область не стала исключением — 30 января 1996 г. область и феде­ральный Центр подписали договор о взаимном разграничении полно­мочий. В юридическом отношении эта административная единица ста­новилась «государственно-территориальным образованием», обладаю­щим «всеми правами, установленными для субъектов Российской Федерации»25.

В преамбуле Устава области подчеркивается не только «уважение к исторической памяти, традициям, национальной самобытности и дос­тоинству народов, населяющих Оренбургскую область», но и содержит­ся положение о признании «приоритета прав и свобод человека и граж­данина независимо от национальной принадлежности» в качестве ос­новы для создания «гармоничной общности людей, живущих на единой территории и объединенных общими условиями бытия, идеями благо­получия и счастья». В свою очередь, эта территория не может быть под­вергнута каким-либо изменениям «без согласия ее населения» и лишь на основе высказанного им в ходе «областного референдума» мнения. Деятельность в пределах области каких-либо «общественных объеди­нений», стремящихся к «насильственному изменению основ конститу­ционного строя и нарушению целостности Российской Федерации», за­прещается. Наконец, на территории области могут быть созданы «на­ционально-территориальные образования» местного подчинения, но лишь для тех народов, которые не располагают собственными админи­стративными формированиями в «республиках СНГ и титульных рес­публиках в России».

По сути дела речь идет не только о пресечении каких-либо террито­риальных претензий со стороны соседних тюркоязычных российских республик и Казахстана, но и о провозглашении нелегитимности их притязаний или притязаний действующих на их территории полити­ческих движений на представительство интересов соответствующих национальных меньшинств, проживающих в пределах области. В свою очередь, активисты татарского, башкирского и казахского националь­ных движений более не могут апеллировать к идее внутриобластной автономии или безоговорочно ориентироваться на поддержку полити­ки руководства своих метрополий. Гарантом действий оренбургской администрации выступает теперь российское федеральное государст­во. Речь идет не только о теоретическом оправдании региональной «на­циональной политики», но и о ее правовом обосновании.

В этой связи одна из высказывавшихся В. Рагузиным идей приобре­ла очень существенные нюансы. Он писал о важности преодоления «стремления к атомизации» и «расщепления территории России на но­вые суверенные государства», имея в виду в первую очередь собствен­ное представление о курсе лидеров тюркоязычных республик Повол­жья и Урала. Однако описывавшаяся им «идеология единения россий­ских народов в супернацию “россиян”» и выдвигавшаяся на этой осно­ве задача «интегрирования интересов этносов и конфессий в рамках новой национальной идеи» отталкивалась прежде всего от ситуации вакуума, возникшего в итоге крушения «общности людей — советского народа», и выступала как синоним этой «общности». Это становилось тем более ясно, что, как он говорил, идеология и практика «советского народа» исчезли, «быть может, на время»26.

Действия оренбургской элиты ставили вместе с тем и серьезную про­блему. В самом общем виде ее содержание сводилось к тому, что област­ная администрация (по крайней мере если исходить из высказываний ее представителей) отказывалась принимать этнический миф в каких- либо формах его конкретного проявления. Формально она не считала необходимым открыто подчеркивать, что выступает сторонником под­держки наследия той или иной населяющей область национальной груп­пы. Напротив, оренбургская элита склонялась к идее гражданской на­ции, регионального «гражданского сообщества», для членов которого стоящая за их спинами национальная идентичность менее принципи­альна, чем общие для всех них политические принципы, позволяющие строить супернациональное коллективное целое.

Комментарии оренбургских авторов в связи с результатами голосо­вания жителей области на президентских выборах 1996 г., окрасивши­ми «политическую карту Оренбуржья в “красный цвет”»27, лишь под­черкивали этот аспект проблемы местной «национальной политики». В Оренбурге говорили: «Оренбуржье голосует и будет голосовать... за... государственное и консервативное начало, а также идеалы социальной справедливости». Это предопределено «особенностями территориаль­но-этнической ментальности на евразийской территории», тем, что «со­циалистические тенденции... в России составляют национальную тра­дицию». А эта традиция подводит черту «под историческим спором о том, каким быть Оренбуржью в третьем тысячелетии»: «жители облас­ти дали понять, что не принимают либерально-консервативные методы развития рыночной экономики и демократии». Иными словами, итоги выборов 1996 г. продемонстрировали, что, «симпатизируя социал-де­мократическим идеям, большинство оренбуржцев (речь шла, конечно, не только о русских. — Г. К.) выступают за утверждение и подъем госу­дарственного патриотизма, не оставляя в региональной политике мес­та этническому национализму».

Однако в связи с конструированием «гражданского сообщества» об­ласти не могли не возникать существенные вопросы. То «сообщество», к созданию которого приступали в Оренбурге, не могло рассматривать­ся как в полной мере суверенное объединение составляющих ее чело­веческих личностей. Местная «национальная политика» была направ­лена на образование коллективного организма, само возникновение ко­торого вытекало из специфически понимаемых самой оренбургской эли­той сущности бросавшихся ей вызовов, среди которых важнейшим было, разумеется, не мнение русских националистов, а точка зрения их кол­лег из национальных центров тюрко-мусульманских меньшинств.

Идеологические основы оренбургской «национальной политики» на­ходили практическое воплощение. Речь идет о разработанной аппара­том областной администрации «Целевой комплексной программе под­держки национальных культур народов Оренбуржья на 1994—1995 гг.», в дальнейшем последовательно продлевавшейся28. Ее задача — созда­ние условий для «развития культур» всех национальных групп, про­живающих на территории области, на основе «сохранения традиций, самобытности, взаимообогащения национальных культур», чьи «луч­шие достижения» следовало популяризировать с целью воспитания жителей области в духе «уважения к языку, обычаям... различных на­родов».

В областной администрации был образован Комитет по межнацио­нальным отношениям29. Его задача определялась как сохранение уни­кальности края, где «в процессе многовекового совместного прожива­ния различных этнических общностей... складывались традиции взаи­мопонимания и уважения, межнационального общения и веротерпимо­сти». Как считали в комитете, «основные интересы населения области носят региональный, а не этнический характер», хотя и существуют «специфические интересы отдельных этнических групп, связанные со сферой сохранения и развития национального языка, охраны этногра­фических памятников... возрождения народных промыслов»30. При ко­митете был сформирован межнациональный координационный совет с «совещательно-рекомендательными» функциями из представителей руководящих органов национальных обществ — как тюркоязычных, так и славянских и финно-угорских. Ему предлагалось ориентировать «дея­тельность национально-культурных центров, национальных обществен­ных движений и ассоциаций»31.

Появился и Комитет по связям с религиозными организациями. Его сотрудники (среди которых не было ни одного выходца из мусульман­ской среды) должны были «находить и делать достоянием новых поко­лений весь положительный опыт межэтнических отношений, взаимо­проникновения культур, раскрывать мудрость предков по преодолению межэтнических и межрелигиозных конфликтов»32.

Национальные движения инкорпорировались исполнительной вла­стью, сводившей до минимума их влияние на развитие внутриобласт­ного политического процесса. Лишь власть отныне могла представлять интересы местных национальных меньшинств в сфере культуры, об­щественно-политической жизни и взаимоотношений с метрополиями. Власть выступала и в качестве единственного (но далеко не щедрого) донора национальных движений в сфере финансирования изданий на национальных языках, подготовки преподавателей национальных язы­ков для школ и проведения этнических праздников. Национальным об­ществам предлагалось строить свою деятельность лишь на основе той «национальной политики», которая осуществлялась администрацией. Созидаемое в области «гражданское сообщество» должно рассматри­ваться (пользуясь словами В. Амелина) как поле «совместимости куль­тур» и «фактора стабильности и межкультурного сотрудничества», ос­новой для которого уже является реальное «межэтническое взаимодей­ствие народов»33. Национальные общества отныне становились «конст­руктивными» участниками процесса созидания (как его понимала ад­министрация) государственно-значимого «российского народа».

Региональная «национальная политика»: итоги и перспективы реализации

В какой мере «национальная политика» оренбургской администрации могла быть успешной? Вопрос не кажется праздным уже потому, что становление этой политики происходило в условиях постсоветского раз­вития, выдвигавшего в центр местного дискурса идею Оренбурга как «форпоста» России на ее юго-восточных рубежах.

Иными словами, мысль о русском характере Оренбурга и области не могла не стать сутью местных представлений на новом этапе эволюции региона. Эта мысль уже присутствовала в высказываниях о политиче­ских аспектах географического положения области, содержавших лег­ко прочитываемый вывод о неразрывной связанности русских с госу­дарством. В новых условиях существования области эту мысль продол­жали уточнять, детализировать и развивать.

Позиция областной администрации в этом контексте была совершен­но определенной. Выступая на открытии состоявшейся в Оренбурге в ноябре 1996 г. межрегиональной научно-практической конференции «Русская нация, русская идея: история и современность», В. Елагин от­мечал, что поскольку «русские в... области сегодня представляют боль­шую часть населения», постольку «люди русской национальности оп­ределяли, определяют и будут определять духовное состояние нашего общества»34. Интересы России требуют, чтобы в русских была «зало­жена стабилизирующая сила, которая должна объединять вокруг себя все национальности, не ставя себя выше любой национальности, исполь­зуя все уже известные традиции терпимости, заложенные еще право­славной религией». Отсюда должно было вытекать внимание к разви­тию русской культуры, поскольку в масштабе как области, так и стра­ны была разрушена «историческая ткань, историческая традиция» рус­ских в итоге двух пережитых русским народом потрясений. Одним из них был 1917 г., вторым — «события сегодняшних дней».

Позже эти положения развивались — русский народ «нельзя заставить жить вопреки его исторически сложившемуся характеру». А он «привык к коллективизму», чертами его характера являются «открытость, довери­тельность, общительность», и их «не изменить никакими политическими системами». Напротив, подчеркивал оренбургский губернатор, эти систе­мы, если они хотят стать «путем России и выходом для России», должны создать «условия, в которых человек мог бы проявить себя». Стержнем этих систем должны стать «православная идея, духовная идея, а только затем потребление», потому что именно идеалы духовности «отличают людей, живущих на нашей земле»35. При этом декларировался отказ от поддерж­ки действующих в области русских националистов.

Разумеется, предлагавшаяся тогдашним главой области постановка вопроса о русских как ведущей национальной группе региона не могла рассматриваться как непродуктивная. Напротив, она логично вписы­валась в контекст проводившейся под его руководством «национальной политики», направленной на конструирование местного «гражданского сообщества». Речь шла о реально существующем в области стержневом национальном сообществе, вокруг которого, следуя европейским вари­антам развития, нужно было сплотить иные, менее значительные на­циональные группы. Тем не менее в этой связи возникало немало про­блем. Одной из них была история появления русских и, более широко, славян на Южном Урале, которой местные тюрко-мусульманские на­циональные сообщества противопоставляли едва ли не важнейший эле­мент собственного национального мифа — свой статус коренных наро­дов региона. Оренбургские исследователи должны были найти доказа­тельства генетической связи русского/славянского большинства с на­селенной им сегодня территорией.

Мысль о русском характере региона шла в глубины истории. Степ­ные пространства Южного Урала — «части огромного полотенца Евра­зии» — не были, как считали в Оренбурге, только «колыбелью казах­ского народа». В равной степени речь шла и о «родном ландшафте для населения юга Украины, земледельческих районов средней полосы Рос­сии», выходцы из которых стали естественными обитателями «плодо­носных степей Заволжья, Северного Казахстана и южной Сибири»36. Возможность движения «славянского» миграционного потока в направ­лении территории нынешней Оренбургской области вытекала из обстоя­тельств объективного характера. Появление славян в ее сегодняшних пределах было не более чем частью «простых передвижений в преде­лах своего и сходного этноландшафтного региона». Если «степная Ев­разия» представляла собой «единый географический регион», то она не могла не быть и «исторически единым этническим пространством». Ра­зумеется, население этого региона, как и любой природно-географиче­ской зоны, «изменчиво», но «набор этих народов, — по мнению извест­ного оренбургского географа А. Чибилева, — в историческое время... стабильный», лишь ареалы их расселения «расширяются и сужаются».

Русские, подчеркивал он, «аборигены» Оренбургского края — «этно- ландшафтного региона, расположенного между Волгой и Тургаем, меж­ду уральской тайгой и арало-каспийскими пустынями». Они «естест­венным путем приспособлены» к его «природным условиям» в той же мере, в какой к ним приспособлены казахи, башкиры, татары. Взаимо­действуя друг с другом, коренные жители евразийской степи и лесо­степи «вместе противостояли проникновению» туда чужаков. В этом, по словам А. Чибилева, и состояла «историческая роль», которую в про­шлом «выполнял Оренбургский край», когда в союзе с Россией народы Казахстана и Средней Азии отражали «проникновение Китая (Джун­гарии, по крайней мере. — Г. К.) с востока и Британской империи с юга, со стороны уже покоренной Индии».

Приведенные высказывания могли бы рассматриваться в качестве свидетельства симпатий их автора к определенному взгляду на исто­рический этногенез. Тем не менее речь может идти и о другом — эти слова произносились в определенном политическом контексте, стано­вившемся реальностью постсоветского времени. Поэтому продолжим цитирование.

«На протяжении трех тысячелетий, вплоть до образования Оренбург­ской губернии, в степях Евразии господствовала кочевая культура сме­нявших друг друга народов». Далее следует не менее любопытное с точ­ки зрения того же политического контекста замечание: «кочевой быт в истории человечества — явление сравнительно новое». Кочевники все­го лишь сменили населявших «наши степи и лесостепи охотников и со­бирателей растительной пищи», а также «примитивных земледельцев», специализировавшихся также на выплавке металлов и занимавшихся «активным товарообменом как с соседями, так и с дальними странами». Древние «города» этих земледельцев и металлургов, в последнее время раскопанные археологами, использовались в Оренбурге как одно из до­казательств автохтонности русского/славянского населения или по крайней мере его индоиранских «арийских предков» — сарматов37. Если русские/славяне уже в древности были носителями более высокой, чем у кочевников, цивилизации, то и сегодня на их долю выпало сыграть роль объединяющего начала для противостояния нашествию извне.

Идея нашествия постоянно придавала концепции оренбургского «гра­жданского сообщества» необходимый оттенок легитимности. Порой эта идея выражалась красочно и сочно, воскрешая вполне конкретные эле­менты русской исторической памяти. Рассказывая о поездке в сосед­ний с областью регион Казахстана, корреспондент учрежденной адми­нистрацией газеты «Оренбуржье» называл эту страну частью извест­ного его читателям из истории «Дикого поля», откуда «когда-то давным- давно... половцы и печенеги постоянно устраивали набеги на Русь». Да­лее он сообщал, что это «Дикое поле вновь возрождается у нас под боком». Там «еще вчера» были «поля, радовавшие щедрой нивой... и пас­лись тысячные стада крупного рогатого скота», сегодня же они зараже­ны «осотом и овсюгом». Ныне «наши соседи сами готовы, — писал автор публикации, — переродиться в “дикое половецкое племя” и устраивать набеги». И вывод: «Надо срочно что-то предпринимать. Иначе беды не избежать»38. Впрочем, в цитируемом пассаже легко прочитывался и иной вывод: только присутствие русских способно обеспечить и области, и прилегающим к ней территориям не только мир, но и благополучие.

Миф оренбургского «гражданского сообщества» содержит в себе от­кровенный колонизационный синдром, присутствие которого лишь под­черкивается при дальнейшем развитии темы русской автохтонности. По словам оренбургского историка-краеведа Ю. Зобова, «губернию, а позднее область, пролегающую полосой с запада на восток, между Баш­кирией на севере и Казахстаном на юге, стали называть “русским ко­ридором”». Он добавляет, что положение области в качестве «русского коридора» на Южном Урале «нашло отражение и в сознании народ­ном» — «в народной песне, исполняемой ныне Оренбургским государ­ственным русским народным хором, есть такие слова: “Край родной, Оренбургский, Русская земля!”»39.

В Оренбурге подчеркивали, что «славянская колонизация Южного Урала имела глубокие исторические последствия», что «трудом русских и украинских крестьян осваивались плодородные земли Оренбургской “Новороссии”, поднималась вековая целина, сам край постепенно пре­вращался в одну из хлебных житниц страны»40. Разумеется, была «ве­лика заслуга славянского населения и в развитии промышленного по­тенциала края, освоении богатств его недр». Мерилом определения это­го величия являлось то, что славяне области составляли «подавляющее большинство рабочей силы на металлургических и обрабатывающих предприятиях». Последний штрих в картине, нарисованной оренбург­ским ученым, также соответствует смыслу общей постановки вопроса о русском и в целом славянском присутствии на территории области: «Преимущественно русским... было население всех возникших... горо­дов края... Именно в них развивалось просвещение, литература, обще­ственно-политическая мысль, формировалась... интеллигенция, высту­павшая за единение всех народов».

Предлагаемая Ю. Зобовым трактовка роли русских, хотя и относя­щаяся к исторически более позднему времени становления националь­ных сообществ, содержит те же основополагающие идеи. Русское зем­леделие, русская промышленность (прежде всего металлургическая) и, как их следствие, русское просвещение и русский носитель ценностей цивилизации — интеллигенция, стремящаяся к наднациональному еди­нению. Ради осуществления этих идей создавался Оренбург — это вы­текает из интерпретации истории области, которая сегодня бесспорна для местной научной общественности. Более того, когда-то нынешняя территория области была «воротами для кочевых народов при их дви­жении из Азии в Европу». Список этих народов действительно симво- личен — «гунны, сарматы, скифы, татаро-монголы, кочевники-ското­воды ногайской орды, калмыки»41. В цитируемых словах подспудно при­сутствует мысль: они сеяли смерть и разрушение.

Вопрос тем не менее состоял не только в том, что провозглашавший­ся надэтничным дискурс «гражданского сообщества» оренбуржцев при­обретал немало черт сходства с дискурсом русских националистов. Важ­нее другое: в какой мере этот надэтничный дискурс и основанная на нем практика действий воспринимались носителями этнического начала?

Основываясь на итогах проводившихся в области опросов, В. Рагу- зин пришел к выводу, что «народы мусульманской культуры в три раза менее миролюбивы», чем их «традиционно православные» русские со­седи. Эти народы не только более «воинственны», но и более «скрытны» и менее «терпеливы». В свою очередь, все те же русские «по религиоз­ности... значительно уступают этносам, исповедующим ислам». Само по себе обращение к «глубинным» качественным свойствам наций было здесь доказательством способности оренбургской концепции «граждан­ского сообщества» при благоприятных обстоятельствах плавно эволю­ционировать в доктрину русского национализма, как и признания ее апологетом все еще остающейся не преодоленной мощи национальных мифов тюрко-мусульманских меньшинств. Но сделанный В. Рагузиным вывод позволял ему говорить о существовании в области «все более уве­личивающегося поля возможного этнонационального и этноконфессио- нального конфликта»42. Прогноз о том, что «не ожидается повышение толерантности у оренбуржцев», делал и В. Амелин в связи с перспекти­вами роста поддержки идеологии русского национализма в среде моло­дежи и студентов43. Конечно, действия оренбургской областной адми­нистрации позволяли сохранять стабильность в межнациональных от­ношениях, поэтому бывший министр по национальной политике Р. Аб- дулатипов сказал во время поездки в Оренбург в феврале 1999 г., что на фоне других российских административных образований «Оренбург­ская область выглядит почти идеально»44. Однако все это ни в коей мере не снимало существовавших проблем.

В демографической структуре области, как отмечали оренбургские исследователи, наблюдается тенденция «постепенного увеличения баш­кирского, татарского и казахского населения», как и снижения доли украинцев, мордвы и немцев. При этом удельный вес все еще домини­рующих русских снижается. В. Амелин и В. Торукало показали, что если доля русского населения области в 1970 г. составляла 71,8%, в 1979 г. — 72,4% и в 1989 г. — 72,3%, то в этот же период доля татар возрастала (соответственно 7%, 7,2% и 7,3%), что в равной мере относится к казахам (4,5%, 4,7% и 5,1%) и башкирам (1,8%, 2,1% и 2,4%)45.

Дискурс «гражданского сообщества» был в конечном счете направ­лен на сужение сферы воздействия символов национальной культуры на жизнедеятельность многонационального человеческого объединения. Иначе зачем в основу деятельности Комитета по межнациональным отношениям областной администрацией была положена идея «регио- нальности», а не «этничности» интересов населения области? Впрочем, это отнюдь не мешало включению в этот дискурс существенных эле­ментов русского национального мифа, связанных прежде всего с усло­виями функционирования российской государственности. Однако од­новременно все тот же дискурс, определив регион как «многонациональ­ный и поликонфессиональный», поставив в один ряд православие и ис­лам, сделал попытку не допустить формирования этнической солидар­ности внутри местных национальных сообществ (включая и русских). Для русских национальных активистов (сегодня не столь активно под­держиваемых в обществе 46) это оказалось неприемлемым.

Также это оказалось неприемлемым и для тюрко-мусульманских национальных сообществ. Анализируя взаимоотношения между русски­ми и татарами, двумя крупнейшими национальными сообществами об­ласти, В. Амелин рассматривал и отношение представителей этих со­обществ к важнейшим элементам национального мифа, используя ре­зультаты некоторых опросов последнего времени47. Отвечая на вопрос «Что необходимо Вашему народу?», только 2,1% русских говорили о возрождении и развитии национальной культуры, а доля татар, выбрав­ших этот вариант ответа, составила 18,4%. Тем более показательна в этой связи позиция татарской студенческой молодежи. Отвечая на во­прос о достаточности мер по развитию национальной культуры, 46% участников опроса заявили, что их не устраивает количество и тираж выходящих в области татарских периодических изданий, 44% вырази­ли неудовлетворенность организацией национальных творческих кол­лективов, студий и театров, 53% — объемом радио- и телепередач на татарском языке, а также фестивалей национальных культур. Разуме­ется, «меры по развитию национальной культуры» осуществляются и финансируются областной администрацией.

Активисты татарских объединений опирались на мнение своего на­ционального сообщества. Как отметил один из них, в 1994 г. «героиче­скими усилиями активистов татарского общественного центра» в Орен­бурге с трудом была открыта школа для татарских детей. Описание си­туации, в которой осуществлялось это начинание, достаточно красно­речиво: «Конституция рисует сказочную картину — свободный выбор языка обучения. Заходя в любой класс, любой родитель выбирает, что хочет. Закон об образовании перечеркивает Конституцию, выбор язы­ка обучения находится в зависимости от возможностей, предоставляе­мых системой образования. Это понятно, без этого нельзя, с одной сто­роны. С другой — этот закон не обязывает местные органы что-либо делать. Раз записано, что в зависимости от возможностей... говорят, что нет возможности». Дальнейший рассказ содержит не менее яркие де­тали. Единственным языком преподавания в школе, за исключением уроков татарского языка, является русский. «Создавать и развивать национальную культурную среду» педагоги могут лишь во внеурочное время: на занятиях кружков «татарского фольклора... истории ислама», факультативов, посвященных истории Татарстана и арабскому языку, оренбургским татарским писателям, и в ходе организуемых с помощью родителей утренников, а после окончания учебного года — сабантуя 48. Таким образом, возрожденческая деятельность педагогического коллек­тива этой школы слишком зависима от множества привходящих обстоя­тельств.

Эти обстоятельства определяли тенденцию к снижению численности школ с преподаванием национальных языков. По словам председателя межнационального координационного совета, сопредседателя Орен­бургского областного Татарского общественного центра, в 1996/97 учеб­ном году таких школ было 155, а в 1997/98 — только 143 (число собст­венно татарских школ сократилось с 87 до 77 ) 49. В области не возникло атмосферы заинтересованности меньшинств в изучении родных язы­ков. Активисты национальных обществ обвиняли государственных чи­новников в том, что часть из них «придерживается устойчивого мнения о том, что обучение детей на родном языке закрывает им путь для даль­нейшей учебы в... высших учебных заведениях. Причем это утвержде­ние... тиражируется и доводится до сведения родителей, которых дан­ный вывод... настораживает. При этом умышленно... замалчивается то, что... речь-то идет не об обучении полностью на родном языке, а о его изучении лишь как школьного предмета»50. Вследствие этого возника­ла проблема «невостребованности значительной части выпускников учебных заведений, готовящих национальные педагогические кадры»51.

Тиражи издающихся в области национальных газет остаются край­не низкими, их выпуск сталкивается с трудностями52. Труппа государ­ственного татарского драматического театра все еще переживает про­цесс становления. Выделенное ей здание продолжает ремонтировать­ся 53. Сфера представительства татар, как и других тюрко-мусульман- ских сообществ, в структурах исполнительной власти остается ограни­ченной. Среди чиновников высшего ранга в администрации области нет ни одного выходца из их среды. Лишь один татарин и один казах зани­мают посты глав администраций городов и районов, 64 (10,3% общего числа) татарина, 28 (4,5%) казахов и 12 (1,9%) башкир являются глава­ми администраций сельских и поселковых советов (речь идет о районах компактного проживания этих меньшинств) 54. Наконец, только в ходе состоявшихся в 1998 г. выборов депутатов областного Законодательно­го собрания второго созыва в структуре местной законодательной вла­сти появилось трое татар и двое казахов (раньше среди его депутатов был только один казах), но по-прежнему не было ни одного башкира. Среди татар — членов нынешнего состава Законодательного собра­ния — генеральный директор одной из крупнейших региональных ком­паний «Оренбургнефтепродукт», среди казахских депутатов — пред­седатель колхоза и исполнительный директор сельскохозяйственного акционерного объединения из двух районов области со значительной долей казахского населения 55.

Русское и тюркоязычные сообщества последовательно сближаются по уровню образования. Если доля русских среди студентов высших учебных заведений области составляет 81,2%, то доля татар, казахов и башкир — соответственно 7,7%, 4,3% и 1,7% 56. При этом доля татарских студентов превышает долю татар в местном населении (7,3%). По дан­ным В. Амелина, если на тысячу человек с общим средним образовани­ем в возрасте 18 лет у татар приходится 646 человек, то у русских — 630, в возрасте 19 лет — соответственно 640 и 625, в возрасте 20—24 лет — 522 и 492. Он отмечает некоторое снижение этой доли у татар, когда речь идет о высшем образовании: из тысячи человек в возрасте 30—34 лет — 115 человек у татар и 136 у русских, в возрасте 40—44 лет — соответственно 126 и 157 57. Тем не менее в татарском сообществе все сильнее проявляется тенденция к увеличению числа имеющих выс­шее образование.

Не менее принципиальна и роль выходцев из среды всех трех тюрко­мусульманских сообществ в формировании предпринимательской стра­ты области. Если среди директоров местных акционерных обществ рус­ские составляют 71,4%, то доля татар, казахов и башкир приближается соответственно к 9,7%, 3,4% и 1,5%58. В случае татар эта доля также выше, чем общая доля этого этноса в населении области.

Такая ситуация лишь подталкивала активистов тюрко-мусульман- ских сообществ к дальнейшим действиям. В декабре 1999 г. в области была создана Оренбургская региональная татарская национально-куль­турная автономия59. Ранее, в марте 1998 г., при поддержке местного предпринимателя казахского происхождения Р. Сулейменова была сформирована и Областная казахская национально-культурная авто­номия 60, в состав которой, однако, не вошли некоторые ранее возник­шие объединения.

Оба новых образования заявили, что важнейшими направлениями их деятельности являются сохранение и развитие национальных язы­ков и культуры («отстаивание своих прав на национальную идентифи­кацию», как подчеркивалось в программном заявлении татарской ав­тономии). Татарский и казахский языки должны были, по их мнению, стать реально функционирующими в пределах территорий компактного расселения представителей обеих национальных сообществ. История области более не может обходиться без непредвзятого рассказа о вкла­де обоих народов в ее развитие. Казахская автономия вела речь и о «представительстве и защите... законных интересов» членов автономии «в органах государственной власти и управления»61. Оба объединения подчеркивают и свой по сути дела надрегиональный статус. В заявле­нии татарской автономии сказано, что ее члены будут «поддерживать национально-культурные связи с... исторической родиной — Республи­кой Татарстан, всесторонне содействовать развитию торгово-экономи­ческого и гуманитарного сотрудничества Оренбургской области и Та­тарстана». Возможная неадекватность реакции на аналогичные требо­вания казахской автономии со стороны некоторых общественно-поли­тических объединений области (в частности, казачества) не позволяла казахским активистам столь же открыто ставить вопрос о контактах с Казахстаном. Тем не менее и в уставе казахской автономии говорится, что она «может осуществлять прямые международные связи для дос­тижения уставных целей и задач с иностранными... объединениями», а также «вступать в международные общественные объединения»62.

Концепция «гражданского сообщества» не смогла ограничить сферу воздействия национального мифа на тюрко-мусульманские сообщества. Лишним доказательством этого стали состоявшиеся в декабре 1999 г. вы­боры главы области в тех районах, где сосредоточено татарское население. Опубликованные данные не дают точной картины предпочтений предста­вителей различных национальных групп. Тем не менее ясно, что значи­тельная часть проживающих в этих районах избирателей даже в первом туре проголосовала не за В. Елагина, а за одного из лидеров Аграрной пар­тии России А. Чернышева (который и победил на выборах) 63.

Можно констатировать, что реализация концепции «гражданского сообщества» не смогла остановить развитие в области процесса этниче­ской солидарности, в том числе и последовательного превращения на­циональных объединений тюрко-мусульманских сообществ в центры давления и лоббирования. На этом фоне предлагаемая властью концеп­ция, предполагающая недопущение эрозии позиций местной элиты (пре­жде всего русской), независимо от пожеланий ее идеологов объективно сближается с идеологией русских националистов. Уже сегодня, по за­мечанию В. Амелина, «ксенофобия более свойственна русской молоде­жи», чем татарской. Различны и политические симпатии русского и та­тарского населения области (более высокий процент голосования рус­ских за КПРФ и ЛДПР в ходе местных и общефедеральных выборов и татар за НДР и «Яблоко»). Неодинаковы и подходы представителей обо­их сообществ к вопросу о графе «Национальность» в российском пас­порте. И, конечно, для татарского населения характерно «полное непри­ятие» идеи и практики «возрождения казачества»64.

Пока это лишь трещины во взаимоотношениях. Но, к сожалению, они могут иметь тенденцию к углублению, которая станет все более очевид­ной по мере расширения влияния русских националистов.

* * *

По сути дела, единственной причиной обращения оренбургской элиты к идее и практике конструирования на территории области «граждан­ского сообщества» стала защита ею позиций, которые сформировались в условиях постсоветской эволюции страны и региона. Но, следуя, ка­залось бы, европейским вариантам создания «гражданской нации», их наполнили привычным советским содержанием.

Итог развития событий был вполне предсказуем. Оренбургский «пра­вящий класс» сделался не гарантом стабильности ситуации, а всего лишь силой, основная задача которой все больше сводится к поддержанию равновесия между переживающими становление элитами двух конку­рирующих национальных сообществ. При этом, формально дистанци­руясь от притязаний как тюрко-мусульманских, так и русских групп давления, власть, провозглашая своей идеологией заботу о сохранении российской государственности, обнаруживала большую степень пони­мания дискурса русских националистов. Таким образом, возможность создания действительно гражданской нации в России и ее региональ­ного элемента — «гражданского сообщества» зависит в первую очередь от природы государства, частью которого являются институты власти в том или ином его регионе.

Прежний глава области однажды сказал, что «Оренбуржье — уни­кальный край»65, возникший «на стыке... культур славянских и тюрк­ских народов», что «здесь соседствуют русские, татарские, казахские, украинские... села», что «население городов... многонационально». Но для него уникальность области заключалась не только в этом. Скорее всего речь шла о другом, — «на протяжении всего существования края вла­сти Оренбуржья... откликались на нужды больших и малых народов». Эти власти были русскими и на уровне собственной политики лишь от­ражали некие глубинные национально-мифические свойства «русско­го населения, превалирующего по своей численности», которое «испо- кон веков по-братски относилось к национальным меньшинствам, ува­жало их веру, обычаи, привычки, создавало условия для культурного развития». Так было не только в прошлом, «эта политика продолжает­ся и сегодня».

Итак, времена Российской империи и Советского Союза не ушли в прошлое. Нынешняя региональная политическая элита ассоциирует себя с их структурами управления, правопреемницей которых она себя сегодня считает. Но она наследует и идеологические клише, меняя лишь их словесное оформление.

Григории Косач

Из сборника «Реальность этнических мифов», 2000 г.

Примечания

Елагин В. В. Сотрудничество как национальная идея // Оренбуржье. — 1999. — 29 мая.

Оренбургская область: Путеводитель бизнесмена. — М., 1993. — С. 7—8. Цитируе­мое издание подготовлено группой оренбургских авторов.

Рагузин В. Н. На острие российской геополитики. — М., 1999. — С. 81.

Здесь и далее см.: Жизнь национальностей Оренбуржья: Информ. вестн. — 1995. — № 1. — С. 32.

См. в этой связи: Бурматов В. Д. Православная церковь в Оренбуржье: современ­ное состояние, некоторые проблемы и тенденции развития // Христианство и ислам на рубеже веков: Материалы Всероссийской науч.-практической конф. — Оренбург, 1998. — С. 182—186.

Жизнь национальностей Оренбуржья: Информ. вестн. — 1995. — № 1. — С. 32.

См. об этом: Косач Г. Г. Российский регион в постсоветское время: тюрко-мусуль- манские меньшинства Оренбургской области // Вестн. Евразии. — 1999. — № 1—2. — С. 169—193.

Торукало В. П. Национально-культурная политика в регионе: опыт, проблемы, тен­денции. — Оренбург, 1995. — С. 18—19.

Там же. — С. 21—22. В дальнейшем расширение количества национальных объеди­нений становилось устойчивой тенденцией. В начале 1999 г. их было уже 46. См. их спи­сок: Амелин В. В. Этнополитическая ситуация и межэтнические отношения в Оренбур­жье. — Оренбург, 1999. — С. 31—35.

10 Для оренбургской областной администрации эта проблема действительно не явля­ется абстракцией. Ее сотрудники подчеркивают в этой связи, что «русским Оренбур­жья вряд ли понравится идея создания башкиро-татарской конфедерации, обсуждае­мая в центральных СМИ, а также в Уфе и Казани», и высказывают резко негативные оценки заявлений М. Рахимова о желательности проведения башкиро-казахстанской границы за счет части территории Оренбургской области. См.: Амелин В. В. Межкуль- турные взаимодействия в условиях полиэтнической области (пример русских и татар в Оренбуржье) // Этнопанорама [Оренбург]. — 1999. — № 1. — С. 34.

11         В июле 1989 г. состоялись учредительные конференции башкирского областного центра «Караван-Сарай» и татарского центра «Туган тел» («Родная речь»), сферой дея­тельности которого становился Оренбург. Месяцем раньше было создано казахское об­ластное культурно-просветительское общество «Казах тиле» («Казахская речь»). На­конец, в июне 1991 г. прошла учредительная конференция оренбургского областного Татарского общественного центра.

12         Краснов П. Н. Русская нация: настоящее и будущее российской государственности // Русская нация и русская идея: история и современность: Материалы межрегиональ­ной науч.-практической конф. — Оренбург, 1996. — Ч. 1. — С. 191—194.

13         Наивысшие цифры количества русскоязычных переселенцев, зарегистрированных в Оренбургской области, составляли в 1994 г. 5317 человек, в 1995 г. — 5014, в 1996 г. — 4291 и, наконец, в первой половине 1997 г. — 2379. В общем миграционном потоке на территорию области их доля равнялась 42% в 1996 г. и 51% в первой половине 1997 г. (Чаплыгин А. С. Миграционная ситуация в Республике Казахстан // Оренбуржье и Рес­публика Казахстан: приграничные аспекты сотрудничества. — Оренбург, 1997. — С. 68).

14  Амелин В. В. Этнополитическая ситуация... — Оренбург, 1999. — С. 25—28.

15         Выражение В. Рагузина, одного из заместителей нынешнего главы администрации области (Рагузин В. П. Указ. соч. — С. 89).

16         Название коллективной монографии оренбургских ученых — «Многонациональ­ный мир Оренбуржья» (Оренбург, 1995).

17  Торукало В. П. Указ. соч. — С. 11—12.

18  Там же. — С. 11.

19  Рагузин В. Н. На острие российской геополитики. — М., 1999. — С. 89.

20  Там же. — С. 72.

21  Там же. — С. 70.

22  Торукало В. П. Указ. соч. — С. 7—8.

23         Здесь и далее: Амелин В. Программа поддержки развития национальных культур народов Оренбуржья // Этнополит. вестн. — 1995. —№ 1. — С. 159.

24         Здесь и далее: История Оренбуржья: Учебное пособие. — Оренбург, 1996. — С. 3—4.

25         Здесь и далее: Устав Оренбургской области // Южный Урал [Оренбург]. — 1999. —

2  июля.

26  Рагузин В. П. Указ. соч. — С. 70.

27         Здесь и далее: Кутузов В. И., Кутузова Л. П., Прусс А. П. Электоральный потен­циал русского национализма в Оренбуржье // Русская нация, русская идея: история и современность. — Оренбург, 1996. — Ч. 2. — С. 84—85.

28         Текст программы см.: Амелин В. В., Торукало В. П. Оренбуржье в этнополитиче- ском измерении. — М., 1996. — Т. 1. — С. 129—166. Анализ этого документа см.: Косач Г. Г. Указ. соч.

29         Связанные с его формированием документы см.: Амелин В. В., Торукало В. П. Указ. соч. — С. 117—120

30  Наш многонациональный край // Айкап [Оренбург]. — 1994. — № 23.

31  Торукало В. П. Указ. соч. — С. 57—58.

32         Бурматов В. Платформа согласия // Жизнь национальностей Оренбуржья: Ин- форм. вестн. — 1996. — № 2. — С. 2.

33  Амелин В. В. Межкультурные взаимодействия... — С. 28, 34.

34         Здесь и далее: Елагин В. В. Национальная политика на региональном уровне // Русская нация, русская идея: история и современность. — Ч. 1. — С. 6—8.

35         Выступление В. Елагина на состоявшихся в мае 1997 г. в Оренбурге вторых Днях русской духовности и культуры. Цит. по: Рублев А. Постижение русской души // Жизнь национальностей Оренбуржья: Информ. вестн. — 1997. — № 6. — С. 21.

36         Здесь и далее: Чибилев А. А. Геополитическая и этнографическая история Орен­бургского края // Диалектика истории Оренбуржья. — Оренбург, 1994. — С. 19—22.

37         См., например: Здесь жили истинные арийцы // Оренбуржье. — 1999. — 9 сент., а также: Гайфуллин К. Таинственный город под землей // Южный Урал. — 1999. — 7 авг.

38         Чигвинцев В. Дикое поле, ситуация в Чингирлауском районе // Оренбуржье. — 1999. — 19 авг.

39         Зобов Ю. С. Русские на Южном Урале, их роль в заселении и развитии края // Многонациональный мир Оренбуржья. — Оренбург, 1994. — С. 37.

40         Здесь и далее: Зобов Ю. С. Начальный этап формирования славянского населения Оренбургского края (30—90-е гг. XVIII в.) // История и культура славян Южного Ура­ла: Сборник материалов областной науч. конф., посвященной Дням славянской культу­ры в Оренбуржье 3 марта 1995 года. — Оренбург, 1995. — С. 7.

41  Здесь и далее: Торукало В. П. Указ. соч. — С. 15—16.

42  Рагузин В. Н. Указ. соч. — С. 76.

43  Амелин В. В. Этнополитическая ситуация... — С. 28.

44         Амелин В. В. Встреча министра национальной политики России с руководителями национально-культурных автономий, центров, обществ Оренбуржья // Жизнь нацио­нальностей Оренбуржья: Информ. вестн. — 1999. — № 1. — С. 51.

45  Амелин В. В., Торукало В. П. Указ. соч. — С. 22—23.

46         Согласно данным социологических исследований, приводимым В. Рагузиным, 64,8% опрошенных рассматривают русский национализм как «разрушение страны, ее интер­национальной, исторической основы», 20,4% считают, что это «духовное возрождение русской нации», и, наконец, 14,8% — что это «выход страны из состояния кризиса» (Ра- гузин В. Н. Указ. соч. — С. 47).

47  Здесь и далее см.: Амелин В. В. Межкультурные взаимодействия... — С. 28—34.

48         Абдульвалеева Л. Бесценное сокровище народа // Жизнь национальностей Орен­буржья: Информ. вестн. — 1997. — № 6. — С. 38—39.

49         Узбеков И. Стереотип не друг согласию // Оренбуржье. — 1998. — 17 июня. Речь здесь идет также и о школах с преподаванием немецкого и мордовского языков.

50         Узбеков И. «Сколько языков ты знаешь — столько раз ты человек» // Жизнь на­циональностей Оренбуржья: Информ. вестн. — 1997. — № 6. — С. 33.

51  Узбеков И. Стереотип не друг согласию.

52         Тираж татарской «Яна вакыт» составляет не более 4500 экземпляров, казахской «Ай- кап» — 1000. Башкирская газета «Караван-Сарай» все еще не стала регулярно выходя­щим изданием. По состоянию на 1999 г., областная администрация предоставила «Яна вакыт» чуть более 44 тыс. руб. из запланированных 54 тыс., «Айкапу» — 31 тыс. из плани­ровавшихся 35 и, наконец, «Караван-Сараю» — только 7 тыс. руб. из 15 тыс. (Амелин В. В. Этнополитическая ситуация и межэтнические отношения в Оренбуржье. — С. 11).

53  Яна вакыт [Оренбург]. — 1996. — № 24.

54         Национальный состав руководящих кадров, студентов и профессорско-преподава­тельского состава вузов Оренбургской области на 1 ноября 1998 г. см.: Амелин В. В. Эт- нополитическая ситуация... — С. 16.

55  См. список депутатов Законодательного собрания Оренбургской области второго созыва: Рагузин В. Н., Прусс А. П. Формирование гражданского общества в Оренбур­жье. — Оренбург, 1998. — С. 234—238.

56  Амелин В. В. Этнополитическая ситуация... — С. 16.

57  Амелин В. В. Межкультурные взаимодействия в условиях полиэтничной облас­ти. — С. 30.

58  Амелин В. В. Этнополитическая ситуация... — С. 16.

59  См. об этом: Программное заявление Оренбургской региональной татарской нацио­нально-культурной автономии // Яна вакыт. — 1999. — № 2.

60  См. об этом: Проект Устава Областной казахской национально-культурной автоно­мии // Айкап [Оренбург]. — 1998. — № 3.

61  Как отмечал В. Амелин, «характерно то, что после избрания представителей татар в областное Законодательное собрание прекратились требования татарского общест­венного центра о формировании двухпалатного областного парламента» (Амелин В. В. Этнополитическая ситуация... — С. 15). Лидеры этого центра считали, что верхняя па­лата этого парламента должна была формироваться на основе делегирования в нее все­ми оренбургскими национальными центрами и объединениями своих представителей. См., в частности: Губайдуллин С. Г. Татары Оренбуржья: история и современность // Национальные проблемы народов Оренбуржья: история, современность: Материалы науч.-практической конф. — Оренбург, 1993. — С. 27—28.

62  Яна вакыт. — 1999. — № 2; Айкап. — 1998. — № 3.

63  См., в этой связи: Яна вакыт. — 1999. — № 42.

64  Амелин В. В. Межкультурные взаимодействия... — С. 33—34.

65  Здесь и далее: Елагин В. В. [Предисловие] // Многонациональный мир Оренбур­жья. — С. 3.

 

Читайте также: