ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Возникновение и развитие белогвардейских спецслужб
Возникновение и развитие белогвардейских спецслужб
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 20-09-2014 20:11 |
  • Просмотров: 14195

1.1. Угрозы безопасности белогвардейским государственным образованиям

В изучаемый период в лексике русского языка еще не суще­ствовало понятия «угроза безопасности». Оно появилось гораздо позже — в конце XX века — и было документально закреплено в Законе РФ от 5 марта 1992 года № 2446-1 «О безопасности» как «.. .совокупность условий и факторов, создающих опасность жиз­ненно важным интересам личности, общества, государства»[1].

«Стратегия национальной безопасности Российской Федера­ции до 2020 года», утвержденная Указом Президента РФ от 12 мая 2009 года № 537, ввела категории «национальная безопасность»[2] и «угроза национальной безопасности». Под последней под­разумевается «...прямая или косвенная возможность нанесения ущерба конституционным правам, свободам, достойному каче­ству и уровню жизни граждан, суверенитету и территориальной целостности, устойчивому развитию Российской Федерации, обороне и безопасности государства»[3].

Несмотря на отсутствие терминов в понятийном аппарате тех лет, сама проблема, возникшая еще в древние времена, в годы Гражданской войны стояла особенно остро. С этой точки зрения можно допустить использование современного терминологиче­ского ряда с некоторыми уточнениями, поскольку его формиро­вание происходило в других исторических условиях.

Так, определение угроз безопасности как совокупности «...условий и факторов, создающих опасность жизненно важ­ным интересам личности, общества, государства», подразумева­ет общность, сбалансированность их интересов, что в опреде­ленной степени соответствует нынешней ситуации в России. В годы Гражданской войны кризис в стране достиг наивысшей точки развития и сопровождался острыми противоречиями меж­ду интересами государства, общества и личности. На протест общества следовала реакция со стороны государства (красного и белого), выражавшаяся в подавлении сопротивления доступ­ными ему силами и средствами, что определило направленность действий и советских, и белогвардейских спецслужб. Нанесение ущерба «...конституционным правам, свободам, достойному ка­честву и уровню жизни граждан...» являлось нормой военного времени. Следует особо подчеркнуть, что в периоды ведения войн ради сохранения территориальной целостности и безопас­ности государств в жертву приносились не только права и свобо­ды, но и жизни миллионов людей.

С учетом вышесказанного, под угрозой безопасное автор по­нимает совокупность условий и факторов, создающих опасность суверенитету и территориальной целостности, обороне и безопас­ности белогвардейским государственным образованиям. Нейтрали­зация или минимизация угроз безопасности возлагалась на государ­ственные структуры, в том числе на разведку и контрразведку.

Современные ученые избегают называть подконтрольными белым армиям территории «государствами» и отдают предпо­чтение терминам «государственные образования»[4] или «поли­тические режимы»[5], т.к. власть белогвардейских правительств в основном ограничивалась населенными пунктами, в которых размещались воинские гарнизоны, а на обширных территориях развалившейся империи применяемые ими законы и указы мало затрагивали жизнь населения.

Подконтрольные белогвардейцам территории можно условно назвать и государствами, но только в узком смысле слова[6].

Авторитарная по своему характеру и типу белая государствен­ность, по мнению исследователя Гражданской войны В.Д. Зими­ной, «являлась прямой наследницей государственности импер­ской, потому что интегрировала в своем существовании все сла­бости последней, логически доведенные до крушения в 1917 г.»[7].

Так что же включает в себя понятие «Белое движение»? В на­учной и культурной традиции советского периода под «белым движением» («белой гвардией», «белым делом») подразумева­лись все антибольшевистские силы, получившие название «кон­трреволюционного лагеря».

Современная историческая наука, рассматривая Граждан­скую войну как сложное политическое и социальное явление, дифференцированно подходит к составу антибольшевистского лагеря, выделяя из общего потока: Белое движение, казачьи го­сударственные образования, эсеровские правительства (Времен­ное Сибирское правительство, Комитет членов Учредительного собрания (КОМУЧ), Уфимскую директорию, режим П.П. Скоро- падского и др.), антибольшевистские подпольные организации на территории Советской России («Правый центр», «Национальный центр» и др.), повстанческие армии (H.A. Григорьев, Н.И. Махно и др.), национальные движения (Азербайджан, Грузия, Латвия, Украина, Эстония и т.д.) и войска интервентов[8].

Исследователь Белого движения В.Ж. Цветков согласен с такой дифференциацией антибольшевистского лагеря, однако «казачьи государственные структуры (казачьи правительства, Донской войсковой круг, Кубанская краевая рада и др.), призна­вавшие власть белых правительств и основные положения их программы», он предлагает «отнести к белому лагерю»[9].

Вычленив Белое движение из антибольшевистских сил, уче­ные сделали попытку дать ему определение.

Историк А.И. Ушаков под «Белым движением» понимает «...действия тех общественно-политических и военных форми­рований... которые представляли, прежде всего, бывшие воен­ные и государственно-политические структуры царской России, и которые в своих программах, идеологиях, а также на уровне типичного создания участника этого движения идентифициро­вали себя в качестве легитимных преемников русской государ­ственности... соответственно выступая за ее восстановление в основном в границах Российской империи на момент ее круше­ния в 1917 году в форме единой общенациональной власти»[10].

«Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия» трактует «Бе­лое движение» как неоднородное по своему составу (офицеры- монархисты, казачество, духовенство, часть интеллигенции, поме­щики, представители крупного капитала и др.) антибольшевист­ское движение в годы Гражданской войны в России, направленное «на борьбу с режимом, установившимся в результате Октябрьско­го переворота». Его сущность и смысл «состояли в попытках на части территории бывшей империи воссоздать дофевральскую государственность, прежде всего, ее военный аппарат, традицион­ные социальные отношения и рыночную экономику, опираясь на которые можно было бы развернуть вооруженные силы, достаточ­ные для свержения большевиков»[11].

По определению исследователя В.П. Слободана, «Белое движе­ние — это самостоятельное военное и общественно-политическое течение, выражавшее либерально-консервативные взгляды части русского общества по объединению всех его слоев на общенацио­нальной платформе организации эффективного сопротивления внешней угрозе целостности и независимости страны со стороны блока Центральных держав, а затем принявшее противобольше- вистский характер. Оно выступало за определение демократиче­ским путем будущего России в Учредительном собрании в соот­ветствии с идеями Февральской революции, за сотрудничество с передовыми государствами мира на основе приоритета нацио­нальных интересов, а также за сохранение культурных и религиоз­ных ценностей, накопленных многовековой историей российского народа»[12].

Таким образом, понятие «Белое движение» пока не име­ет строгого, общепринятого определения. Тем не менее сквозь пестроту научных трактовок просматриваются общие черты: исследователи делают акцент на восстановлении русской госу­дарственности; сохранении прежних традиций, социальных от­ношений и культурных ценностей; бескомпромиссности борьбы с советской властью; приоритете военной власти над граждан­ской, единоличной — над коллегиальной; схожие подходы к ре­шению национального, аграрного, рабочего и других вопросов. Следует согласиться с архангельским историком, профессором

В.И. Голдиным, который считает Белое движение «более цель­ным в военном, политическом, идеологическом, социальном и организационном отношении» по отношению к другим анти­большевистским силам[13]. Важно подчеркнуть, что главной дви­жущей и цементирующей силой Белого движения являлось рус­ское офицерство со свойственными ему традициями и мировоз­зрением. Историк С.В. Волков, на наш взгляд, прав, считая, что «...именно офицеры были той силой, благодаря которой Белое движение вообще могло возникнуть»[14].

Для Белого движения, равно как и для большевиков, Граждан­ская война явилась жестоким экзаменом на выживание, в ходе которого решалась судьба не только какой-либо конкретной поли­тической системы, а, в сущности, всей страны, поскольку полити­ка интервентов была направлена на отторжение от России нацио­нальных окраин. Однако советские историки Гражданскую войну видели лишь сквозь призму вооруженной борьбы «пролетариата и трудящегося крестьянства против объединенных сил внешней и внутренней контрреволюции»[15]. И только в постсоветское время были предприняты попытки взглянуть на Гражданскую войну с точки зрения новых методологических подходов. Еще в 1993 году академик Ю.А. Поляков писал: «Гражданская война — это длив­шаяся около 6 лет вооруженная борьба между различными груп­пами населения, имевшая в своей основе глубокие социальные, национальные и политические противоречия, проходившая при активном вмешательстве иностранных сил в различные этапы и стадии, принимавшая различные формы, включая восстания, мя­тежи, разрозненные столкновения, крупномасштабные военные операции с участием регулярных армий, действия вооруженных отрядов в тылу существовавших правительств и государственных образований, диверсионно-террористические акции»[16].

Однако вышедший год спустя 2-й том «Военной энциклопе­дии» ограничился определением Гражданской войны и военной интервенции в России, как вооруженной борьбы «...за власть между представителями различных классов, социальных слоев и групп бывшей Российской империи при участии войск Четвер­ного союза и Антанты»[17].

Собственно, такое же определение дано Гражданской войне и в «Военном энциклопедическом словаре», изданном в 2007 году[18].

«Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия 2009» и четырех­томное энциклопедическое издание «Революция и гражданская война в России: 1917—1923 гг.» дают одинаково элементарное определение Гражданской войне как вооруженной борьбе «между социальными группами во главе с большевиками, пришедшими к власти в результате Октябрьской революции, и их противниками»[19].

Однако вышеперечисленные энциклопедические трактовки не в полной степени отражают сущность Гражданской войны, которой, как позже писал академик Ю.А. Поляков, присуще «бесчисленное многообразие форм борьбы». При этом ученый не исключает классового ее характера: «...быть может, классо­вые противоречия были главной составляющей в невиданном людском раскладе»[20].

Ряд других отечественных ученых — философ Г.В. Заха­ренко, историки A.JI. Литвин и М.В. Шиловский, политолог и социолог С.Г. Кара-Мурза и пр. — также предприняли по­пытки рассмотреть сущность понятия «гражданская война». По мнению историка В.И. Голдина, характерной «...чертой современной исторической литературы являются попытки рас­смотреть генезис и развитие Гражданской войны как сложный, многогранный, многоплановый исторический феномен, во всем многообразии военных, политических, экономических, социальных, социально-психологических, социокультурных, культурно-религиозных, духовно-нравственных, национальных процессов, конфликтов и расколов, разнообразных внутренних и международных столкновений, предопределявших в совокуп­ности и ход противоборства на линии и за линиями фронтов... Налицо стремление современных исследователей раскрыть многообразие форм борьбы и прежде всего с использованием оружия и силовых методов»[21]. С этим мнением ученого следует согласиться.

Первая русская революция, незавершенные реформы, миро­вая война, падение монархии, распад империи, большевистский переворот привели страну к глубокому социальному, националь­ному, политическому и идейно-нравственному расколу. Его апо­геем стала ожесточенная политическая и вооруженная борьба между различными слоями общества при активном вмешатель­стве иностранных сил. Крупномасштабные военные операции, восстания, мятежи, разведывательная, подпольная и террористи­ческая деятельность, разрушенная экономика создавали угрозы для существования всех политических режимов, возникших на территории поверженной империи.

Однако в отличие от большевиков, ставивших перед собой задачи по социалистическому преобразованию общества и экс­порту революции на весь мир, Белое движение, вобравшее в себя разрозненные политические и социальные силы, не имело кон­кретной программы действий по переустройству страны. Поэто­му его лидеры не смогли своевременно определить угрозы безо­пасности государственным образованиям и принять адекватные меры к их нейтрализации.

Угрозы безопасности Белому движению можно классифици­ровать по ряду критериев: местонахождению источника опасно­сти; характеру угрозы; сфере и области человеческой деятель­ности и т.д. В данном исследовании автор их классифицировал в зависимости от расположения источника опасности, разделив на внешние и внутренние.

Внешние угрозы

При разрешении «русского» вопроса на международной аре­не действовали следующие военно-политические силы: Совет­ская Россия, белогвардейские государственные образования, ин­тервенты, а также страны, образовавшиеся на окраинах бывшей империи.

На начальном этапе Гражданской войны вожди Белого движе­ния не без основания полагали, что главную опасность для них представляют Советская Россия и Германия. Однако со време­нем стало очевидным, что страны Антанты, США и Япония в первую очередь преследуют свои интересы, порой идущие враз­рез с устремлениями белогвардейских правительств.

Основная угроза безопасности Белому движению, безу­словно, исходила от Советской России. Гражданская война велась посредством крупномасштабных военных операций, восстаний, мятежей, агитационно-пропагандистской работы, разведывательно-подрывной деятельности и т.д. Широкий арсе­нал способов борьбы в большей степени был направлен против воюющих армий, поскольку так или иначе исход войны опреде­лялся разгромом вооруженных сил противника. Еще раз подчер­кнем, что ход и исход вооруженной борьбы зависел от решения крестьянского, казачьего и национального вопросов. Поддержка широких слоев населения в значительной степени предопреде­лила состав воюющих армий, мобилизационную возможность сторон, а в итоге — победу одних и поражение других.

Деникин и Юденич

Итак, большевики, опубликовав Декреты о мире и земле, сразу же сумели привлечь на свою сторону основную массу крестьян и казаков, что позволило им относительно быстро создать воору­женные силы. Однако введенная летом 1918 года продовольствен­ная диктатура против середняков, составлявших 60 % всего сель­ского населения страны, развязанный в начале 1919 года террор против казачества явились причиной неудачных мобилизаций и дезертирства в Красной армии и увеличения численности ВСЮР. Изменение общего соотношения сил позволило Белому движе­нию временно перехватить стратегическую инициативу. Так, на Юге России численность белых армий стремительно росла: если весной 1918 года в Добровольческой армии находилось около 8000 человек, то к осени в ней было уже 35 ООО—40 000 штыков и сабель, в декабре — около 48 000. В начале 1919 года под ко­мандованием генерал-лейтенанта А.И. Деникина насчитывалось 118 000 штыков и сабель, а в июле — уже 155 400[22].

Развертывание белогвардейских армий в значительной сте­пени зависело от материальной помощи союзников. После объединения антибольшевистских сил на Юге России нача­лась активная помощь Запада. А.И. Деникин писал, что с весны 1919 года ВСЮР редко испытывали недостаток в боевом снаря­жении. С марта по сентябрь 1919 года от англичан было полу­чено 558 орудий, 12 танков, 1 685 522 снаряда и 160 млн ружей­ных патронов[23]. Всего белые армии получили от западных стран

1   745 000 винтовок, 13 500 пулеметов, 3060 орудий, 261 танк, около 700 аэропланов[24].

Сопоставление численности армий и объемов поставок воо­ружений говорит о том, что белогвардейцы существовали за счет интервентов. Сами они так и не смогли мобилизовать экономику и наладить производство вооружений на военных заводах.

Жесткая политика «военного коммунизма» позволила боль­шевикам с максимальной эффективностью использовать ограни­ченные материальные ресурсы Советской России для военных нужд. Так, выпуск главнейших предметов вооружения Красной армии в 1919 году составил: винтовок — 460 055, пулеметов — 6256, пушек трехдюймовых — 152, снарядов — 185 000, самоле­тов — 258[25]. Тем не менее этого количества вооружения и боепри­пасов постоянно не хватало для развертывания и обеспечения боевой деятельности армии и флота.

Сопоставление численности зарубежных поставок и выпуск вооружений советскими предприятиями свидетельствует о тех­ническом превосходстве белых армий. Однако к осени 1919 года этот показатель уже перестал играть важную роль. Внутренняя социально-экономическая политика, проводимая белогвардейски­ми правительствами, привела к тому, что большинство населения страны не пошло за Белым движением. Данное обстоятельство коренным образом изменило мобилизационные возможности сто­рон. В октябре 1919 года Красная армия превосходила все воору­женные силы белогвардейцев по численности штыков в 1,3 раза, орудий — в 1,9, пулеметов — в 1,6. И лишь в коннице уступала в 1,9 раза[26]. На этот раз изменение соотношения сил уже большеви­кам позволило перехватить стратегическую инициативу.

Советской России удалось развернуть многочисленную, кре­стьянскую в своей социальной основе, Красную армию, которая по сравнению с белыми армиями отличалась большей стойкостью и дисциплинированностью, имела опытные командно-штабные кадры. «Привлечение большевиками в армию многомиллионной крестьянской массы, квалифицированных командных кадров, представленных десятками тысяч бывших офицеров, а также де­сятков тысяч политработников-коммунистов, контролировавших военспецов, предопределило успех красных, — пишет историк А. B. Ганин. — В сочетании этих трех составляющих была сила, а не слабость новой армии. Стоит отметить, что значительной ча­сти крестьянства Красная армия казалась своей, обеспечивающей защиту крестьянских интересов, особенно в связи с непосред­ственной угрозой прихода белых и возвращения помещиков»[27].

В целом, как свидетельствуют различные исторические ис­точники, РККА, РККФ, другие вооруженные формирования пре­восходили противника по составу, оснащению, а в ряде случаев и по моральному состоянию. «Большевики оказались мастерами в искусстве сочетать действия морального порядка с чисто воен­ными, — отмечал французский генерал Серриньи. — Их боевым операциям в Сибири, Польше, на Кавказе всегда предшествовали в нужный момент агиткампании, направленные параллельно к внесению деморализации в ряды армии и в народную толщу про­тивной стороны. Последовавшие результаты были изумительны и заслуживают глубочайшего изучения»[28].

Следует отметить, что победы РККА на фронтах оказывали деморализующее влияние на морально-психологическое состоя­ние личного состава белых армий. Осенью 1919 года в Сибири особое опасение вызывали политические настроения офицер­ства, которое, устав от войны, утратило веру в грядущую побе­ду[29]. Упаднические настроения в белой армии во время пораже­ний отмечались и на других фронтах, что не прошло мимо вни­мания Л.Д. Троцкого: «У нас развитие борьбы дает сплочение, дает запал, у них развитие борьбы дает разложение и распад. Вот где основа всего»[30].

Существует версия, что в середине 1920 года возглавлявший нелегальную группу офицеров помощник главнокомандующего Русской армией генерал П.Н. Шатилов через своего посланни­ка зондировал почву, на каких условиях можно заключить мир с красными и использовать армию П.Н. Врангеля для борьбы с по­ляками. Однако этот план, если он, конечно, реально существо­вал, не был реализован[31].

Анализируя военные угрозы белогвардейским государствен­ным образованиям, следует учитывать стратегически выгодное положение красных войск. Большевики, удерживая в своих ру­ках управление промышленным центром России с развитой се­тью железных дорог, имели возможность свободного маневриро­вания резервами на угрожаемые направления. В частности, они смогли перебросить с других фронтов воинские формирования для усиления своей группировки под Москвой и отразить насту­пление ВСЮР на столицу.

Белому движению не удалось создать вооруженные силы под общим командованием. Основная причина — географическое расположение армий. Отсутствие координации действий между основными белогвардейскими военными группировками приве­ло к тому, что каждый фронт борьбы с Красной армией действо­вал на свой страх и риск, решая частные задачи в ущерб общим. В частности, армии А.В. Колчака двигались к Вятке на Котлас для соединения с войсками союзников, находившимися на Севе­ре. В свою очередь, А.И. Деникин углубился на Украину, не без основания опасаясь за свой левый фланг в связи с неожиданным уходом французских войск с юго-западного района страны и бы­стрым развертыванием там большевистских и петлюровских во­йск. Все это привело к тому, что в решающие моменты белые армии действовали по расходящимся направлениям, сильно об­легчая красным задачу сосредоточения резервов на угрожаемых направлениях.

Ведя борьбу с внешними угрозами, белогвардейская развед­ка засылала агентуру в тыл противника, прилагала усилия для выявления стратегических планов высшего военного командова­ния, численности РККА и других вооруженных формирований, следила за перебросками воинских соединений и частей красных с одного фронта на другой.

Устремлениям спецслужб Белого движения проникнуть в тайны красных в 1918 году противодействовала ВЧК, контрраз­ведывательное отделение при Оперативном управлении Высше­го военного совета, регистрационная служба при Всероссийском главном штабе РККА и регистрационная служба при Морском Генштабе. В конце мая 1918 года был создана еще одна советская контрразведывательная структура — отделение Военного кон­троля при Оперативном управлении Наркомвоена. В сентябре эти учреждения были объединены в отдел Военного контроля при Оперативном управлении Наркомвоена, который занимался борьбой с иностранным шпионажем, но оказался «непригодным для борьбы с изменой и предательством в штабах и войсках». Сотрудники военконтроля поддерживали контакты с британской и французской спецслужбами, а также с противниками советской власти[32]. После объединения фронтовых и армейских ЧК с отде­лениями военного контроля 19 декабря 1918 года был образован Особый отдел ВЧК.

В период своего становления и реорганизации вышеперечис­ленные структуры не могли оказать серьезного противодействия белогвардейской разведке. Отчасти отсутствие единого кон­трразведывательного органа способствовало успешной инфиль­трации представителей Добровольческой армии в органы власти и военного управления красных и созданию агентурных сетей на территории Советской России.

В начале войны работа ВЧК также являлась малоэффектив­ной, т.к. местные ЧК только создавались, по-разному понимали свои задачи, имели разные названия и различную организаци­онную структуру, использовали разные методы работы, кроме агентурных.

В первые месяцы своего существования ВЧК намеревалась обойтись без секретных сотрудников, приняв 18 марта 1918 года постановление «О недопустимости пользования провокацией в работе ВЧК». Однако очень скоро она столкнулась с необхо­димостью создания агентуры, и уже 28 апреля комиссия приня­ла решение об организации агентурно-оперативной работы на наиболее важных железнодорожных узлах. На состоявшейся в июне 1-й Всероссийской конференции чрезвычайных комиссий делегаты приняли инструкции, регламентировавших деятель­ность органов ЧК по созданию и использованию агентурного ап­парата[33]. Чекистам понадобилось некоторое время для создания агентурного аппарата, овладения навыками работы с агентурой. Поэтому первые антибольшевистские заговоры ВЧК удалось раскрыть в основном благодаря помощи населения, неопытно­сти в вопросах конспирации членов контрреволюционных орга­низаций и случайного стечения обстоятельств. «В 1918 г., по не­полным данным, ЧК раскрыли 160 антибольшевистских органи­заций (25 — кадетских, 26 — эсеровских, 5 — левоэсеровских, 15 — меньшевистских, 68 — “черносотенных” и т.д.), — пишет историк С.В. Леонов. — Чекисты начали приобретать “вкус” к раскрытию конспиративных организаций. Но им удалось лик­видировать лишь меньшую часть таких организаций, действо­вавших тогда в Советской России»[34]. Только в 1919 году чекисты смогли разгромить такие крупные подпольные организации, как «Национальный центр», «Правый центр», «Тактический центр» и другие. Здесь надо принять во внимание и полученный руко­водителями и оперативными сотрудниками опыт работы, и раз­вернутый большевиками террор, с помощью которого властям удалось подавить сопротивление не согласных с их политикой подпольных организаций и центров.

Привлечение к работе специалистов царского режима, увели­чение финансирования со временем позволили органам ВЧК дей­ствовать более результативно, что признавали даже противники советской власти.

Советская Россия не только защищала свой тыл от проникно­вения агентуры противника, но и сама организовывала на тер­риториях, занятых белыми армиями, восстания, мятежи, заба­стовки, диверсии, операции разведывательного и контрразведы­вательного характера. Специальными методами ведения войны в РСФСР занимались три структуры: партийные органы, ВЧК и разведка Красной армии.

Серьезную опасность для белогвардейских режимов пред­ставляло руководимое из Москвы большевистское подполье. С осени 1918 года подпольной работой на Дону и Кубани руко­водило Донское бюро РКП(б). В декабре того же года было орга­низовано Сибирское бюро РКП(б). Весной 1919 года ЦК РКП(б) руководство подпольной работой и партизанским движением на Северном Кавказе, Тереке и Дагестане поручил Кавказскому краевому комитету, Северо-Кавказскому областному комитету и РВС 11-й армии. Летом 1919 года стало действовать Зафронто- вое бюро ЦК КП(б)У. Весной 1920 года для разложений войск Русской армии генерала П.Н. Врангеля был создан Закордонный отдел ЦК КП(б)У. На Севере и Северо-Западе в 1918—1919 гг. подпольную работу вели Центральная федерация иностранных групп (ЦФИГ) при ЦК РКП(б), Северный областной комитет РКП(б), Петроградский комитет партии, Архангельский, Вол­гоградский, Северо-Двинский губернские комитеты и военные политические органы[35]. Обладавшие значительными денежными средствами партийные эмиссары создали в тылу белых подполь­ные организации, которые, используя недовольство населения политикой властей, организовали вооруженные восстания, ру­ководили партизанским движением, осуществляли диверсии и саботаж. Умело проводимая агитация среди насильно мобилизо­ванных в армию крестьян способствовала массовому дезертир­ству или переходу солдат на сторону красных и тем самым силь­но подрывала боеспособность белых армий. Например, после успешной работы агитаторов 31 января 1919 года в районе ста­ницы Алексеевской к противнику перешли 23-й, 24-й, 26-й, 27-й и 39-й казачьи полки[36]. Подобные факты случались не единожды как на Юге России, так и в других регионах. Иногда переходы носили массовый характер, серьезно подрывая боеспособность войск. Большевики знали, что от надежности армии, ее лояль­ности к власти напрямую зависела судьба белогвардейской госу­дарственности.

Некоторые разведывательно-подрывные акции партийно­политические структуры проводили совместно со спецслуж­бами — военной разведкой РККА и ВЧК. Например, только за 1919 год чекисты Украины совместно с партийными органами направили для подпольной работы в тылу деникинских войск около 800 коммунистов[37].

Но сама чекистская разведка «...была слаба, разрозненна и малоуспешна, — пишет С.В. Леонов. — Дело объясняется не только тем, что в начале 1919 г. агентурная разведка была пе­редана регистрационному управлению РВСР, а Особый отдел ВЧК фактически свернул внешнюю контрразведку и лишь с конца 1919 г. по инициативе с мест начались попытки ее вос­создания. Разведке просто не уделялось серьезного внимания. Сказывался и острый дефицит квалифицированных кадров, и явное противоречие “тонкого” механизма разведки и “грубых” методов, преобладавших в работе чекистов. Хотя и в Красной ар­мии разведка тоже не являлась сильной стороной, но все же, ис­пользуя имеющиеся традиции, военные смогли довольно быстро создать относительно развитой аппарат, отражавший не только текущие потребности армии, но в какой-то мере и стратегиче­ские интересы республики на Евразийском континенте.. ,»[38]

Судя по другим исследованиям, а также документам, военная разведка красных лишь во второй половине Гражданской войны смогла регулярно обеспечивать командование секретными све­дениями военного характера о противнике. Наглядным свиде­тельством тому являются еженедельные агентурные сводки[39].

Активную наступательную позицию занимала Советская Россия на международной арене, обращая существующие в антибольшевистском лагере противоречия в свою пользу. Через Коминтерн ей удалось оказать давление на правительства ряда зарубежных стран, в том числе и «революционными средства­ми», для прекращения интервенции в России. Правящие круги западных стран смогли подавить революционные выступления и тем самым сорвать глобальные планы Москвы в отношении мировой революции. Однако они были не в состоянии помешать косвенной поддержке большевизма, выражавшейся в массовых выступлениях трудящихся под лозунгом «Руки прочь от Совет­ской России!».

Таким образом, международная поддержка большевиков ста­ла важным фактором, подорвавшим единство действий стран

Антанты, ослабившим силу военного натиска на Советскую Рос­сию.

Стратегическая белогвардейская разведка внимательно на­блюдала за активной международной деятельностью больше­виков, обеспечивая высшее военно-политическое руководство соответствующей информацией, однако активного противодей­ствия противнику она оказать не смогла.

В результате наступательной позиции Советской России на международной арене, активно использовавшей в свою пользу существовавшие в антантовском блоке противоречия, антисо­ветским силам не удалось организовать против нее общего на­ступления. С признанием странами Антанты и другими государ­ствами РСФСР белогвардейские режимы лишались серьезной политической и военной поддержки, что предопределило их по­ражение.

В ходе Гражданской войны большевикам удалось добить­ся ряда стратегических преимуществ перед белогвардейскими режимами. Во-первых, сформировать многомиллионные, спа­янные железной дисциплиной вооруженные силы. Во-вторых, создать прочную, эффективно действующую систему внешней и внутренней безопасности страны. Советские спецслужбы со­вместно с подпольными большевистскими комитетами сыграли не последнюю роль в организации массового партизанского дви­жения в тылу противника для ослабления боеспособности белых армий. Одновременно ВЧК путем жестких мер поддерживали «революционный порядок» в своем тылу.

Если большевистская Россия действительно являлась для Бе­лого движения опасным противником на международной арене, то Германия, по свидетельству различных источников, не пред­ставляла для него серьезной угрозы.

Следует отметить неоднозначное отношение ее правящих кругов и командования оккупационных войск к Добровольче­ской армии. С одной стороны, она стремилась к разделу России с целью удержать контроль над ее экономикой, использовала ок­купированные территории в качестве источников сырья для по­требностей промышленности и нужд армии, поддерживала воз­никшие на окраинах империи самостоятельные государства, что шло вразрез с политикой белых правительств.

Германское руководство видело отделение Украины, Польши, Литвы, Курляндии, Ливонии и Эстонии, а также Финляндии и позднее Грузии «как средство отбросить Россию назад и распро­странить германскую сферу влияния на Восток»[40].

«Множество слабых отделившихся государств, — пояс­нял глава МИД Германии Р. Кюльман, имея в виду “право на­ций на самоопределение”, — будут нуждаться в германском покровительстве»2. В феврале—мае 1918 года Польша, Прибал­тика, Украина и Закавказье были оккупированы войсками Чет­верного союза. 1 марта немцами был занят Киев, 1 мая — Та­ганрог, 8 мая — Ростов. Атаман Всевеликого войска Донского П.Н. Краснов заключил союз с немцами. Обсуждался проект треста Украинской державы, Всевеликого войска Донского и Ку­банской Народной Республики на федеративных началах.

Но, с другой стороны, Германия принимала активное участие в формировании белогвардейских армий на Северо-Западе Рос­сии и на своей территории, немецкое командование предприни­мало попытки установить союзнические отношения с Добро­вольческой армией.

Колчак и Врангель

Следует обратить внимание еще на один исторический пара­докс. Германия, которую А.И. Деникин и A.B. Колчак считали врагом России, ведя боевые действия с большевиками и постав­ляя оружие Всевеликому войску Донскому, тем самым отвлекла значительные силы красных от слабой в военном отношении До­бровольческой армии, что позволило последней нарастить свою мощь и продолжить борьбу с Советской Россией. Германское ок­купационное командование, как говорится, сквозь пальцы смо­трело на то, как казачьи атаманы вооружали Добровольческую армию немецкими боеприпасами. П.Н. Краснов писал: «Добро­вольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, донской атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и па­троны, омываю их в волнах тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии»[41].

Отношения между германским командованием и командова­нием Добровольческой армии складывались неоднозначно и по другим причинам. Белогвардейская разведка полагала, что Гер­мания будет пытаться восстановить в России монархию. «Нем­цы хотят восстановить русскую монархию, русскую империю и русское единство, но на этот раз под другой формой. Выгодной для них, — писал в донесении агент разведывательной организа­ции “Азбука” “Добро” в апреле 1918 года. — Они поняли, какую пользу извлечет Германия из тихой и показной России, управ­ляемой одним из Романовых и признательной Берлину за восста­новление трона. Этой комбинацией Германия выполнит мечту Фридриха, который говорил: “Мне нужен сильный сосед, но не сосед могущественный”[42]. Даже после вывода германских войск с Юга России, в 1919 году, белые придерживались аналогичной точки зрения. «В расчеты Германии вовсе не входит уничтоже­ние Добровольческой армии, — говорится в рапорте начальни­ка константинопольского паспортного пропускного пункта пол­ковника Томаса начальнику особого отделения (орган разведки и контрразведки. — Авт.) отдела Генштаба Военного управле­ния, — ей необходима только полная перемена ее ориентации - будто бы отчасти осуществлена самая важная и решающая часть дела — организация в Добровольческой армии германофиль­ской партией заговора, имеющего целью смещение нынешнего высшего командного состава и замена их лицами германской ориентации»[43]. Поэтому внимание деникинских контрразведы­вательных органов было сконцентрировано на немецких легаль­ных и нелегальных организациях, действовавших на Юге России и на Украине.

В то же время нельзя не сказать, что оккупация кайзеровски­ми войсками большой территории с важными промышленными, сырьевыми и продовольственными районами, с людскими ре­сурсами лишало Белое движение на Юге России экономического потенциала, ставило его в зависимость от помощи со стороны Антанты. А по большому счету, как пишет академик Ю.А. По­ляков, «интервенция Германии способствовала эскалации наси­лия с обеих сторон, что было важнейшим фактором дальнейшего развязывания Гражданской войны»[44].

В свою очередь, усилия белогвардейской стратегической раз­ведки были направлены на то, чтобы выяснить, удастся ли Гер­мании и Советской России заключить между собой союз и вы­ступить против Белого движения и Антанты[45]. Однако, еще раз подчеркнем, в силу исторических причин — поражения в Пер­вой мировой войне, революции, смены власти — Германия не смогла реализовать свои внешнеполитические замыслы.

Серьезная угроза безопасности как Белому движению, так и России в целом исходила от стран Антанты, в первую очередь от Великобритании, которая не была заинтересована в бурном раз­витии России и Германии. Напомним, что Британская империя в течение целого столетия выступала геополитическим против­ником России. В годы Первой мировой войны страна-союзница России опасалась ее централизации и послевоенного усиления позиций в Европе[46]. Как следует из воспоминаний Д. Ллойд Джор­джа, осенью 1916 года английское МИД представило правитель­ству документ относительно основ разрешения территориаль­ных вопросов в Европе после окончания войны. Меморандумом предусматривалось, что Польша, а также несколько государств на территории Австро-Венгрии, станут «эффективным барьером против русского преобладания в Европе»[47]. Однако после прихо­да к власти Временного правительства и большевиков Запад еще держался за единство России. Нище в заявлениях и декларациях глав государств и правительств не упоминалось о независимо­сти национальных окраин империи. И лишь в декабре 1917 года, когда начались переговоры о мире между Советской Россией и Германией, Лондон начал прилагать усилия к развалу страны и оказанию помощи противникам большевиков. «Запад обосновы­вает свою позицию требованиями мировой войны, социальной угрозой большевизма, геополитическими соображениями», — дипломатично пишет историк А.И. Уткин[48].

Видимо, руководствуясь «геополитическими соображения­ми», министр вооружений У. Черчиль призвал страны Антанты «задушить большевизм в колыбели», предложив опираться на антибольшевистские силы. Английское посольство в Петрогра­де подстрекало генералитет и офицерство распадавшейся рус­ской армии к борьбе с советской властью. Белое движение фак­тически было создано на британские деньги для борьбы с гер­манскими войсками, о чем в июне 1919 года военный министр У. Черчилль писал в парламент: «Меня спрашивают, почему мы поддерживаем адмирала Колчака и генерала Деникина, когда первый министр (Ллойд Джордж) придерживается мнения, что наше вооруженное вмешательство было бы актом величайшей глупости. Я отвечу парламенту с полной откровенностью. Когда был заключен Брест-Литовский договор, в России были провин­ции, которые не принимали участия в этом постыдном договоре, и они восстали против правительства, его подписавшего.

Позвольте мне сказать вам, что они образовали армию по нашему наущению и, без сомнения, в значительной степени на наши деньги. Такая наша помощь являлась для нас целесообраз­ной военной политикой, так как если бы мы не организовали этих русских армий, германцы захватили бы ресурсы России и тем ослабили бы нашу блокаду»[49].

Когца генерал М.В. Алексеев формировал на Дону Доброволь­ческую армию для борьбы с большевиками «за единую и недели­мую Россию», 23 декабря 1917 года между Англией и Францией было заключено тайное соглашение о разделе сфер влияния в Рос­сии. В нем предусматривалось зона английского влияния — Дон, Армения, Грузия, Курдистан; французская — Бессарабия (Молдо­ва), Украина, Крым. В тот же день британское руководство поста­новило оказать помощь в формировании Добровольческой армии, «так как генерал Алексеев предложил в Новочеркасске програм­му, которая предполагает организацию армии для осуществления враждебных действий против врага, и просил о предоставлении кредита в миллион ф. ст. с одновременным предложением органи­зации международного контроля...» 2 января 1918 года Франция генералу М.В. Алексееву выделила 100 млн франков[50]. Не липшим также будет напомнить, что подписание англо-французской кон­венции состоялось на два с половиной месяца раньше заключения Брестского мира.

Можно как угодно относиться к В.И. Ленину и партии боль­шевиков, но невозможно отрицать, что, придя к власти, вождь мирового пролетариата обратился к правительствам и народам воюющих государств с предложением немедленно заключить мир без аннексий и контрибуций.

8 (21) ноября 1917 года Народный комиссариат по иностран­ным делам обратился к послам союзных держав с предложением заключения «немедленного перемирия на всех фронтах и немед­ленного открытия мирных переговоров». Однако страны Антан­ты никак не отреагировали на мирные инициативы большеви­ков. По всей видимости, британские и французские эксперты по

России спрогнозировали скорый уход советской власти с исто­рической сцены и поспешили оказать «союзническую помощь» ее противникам.

Таким образом, если бы не вмешательство Антанты во вну­тренние дела России, то Гражданская война могла закончиться уже весной 1918 года. Однако все произошло, как известно, иначе. Союзники ввели свои воинские контингенты на территорию на­шей страны, оказали поддержку антибольшевистскому лагерю.

Политическая программа Белого движения в области внеш­ней политики провозглашала необходимость соблюдения всех обязательств по договорам с союзными государствами. Возгла­вившие борьбу с большевиками царские генералы надеялись на помощь со стороны западных стран в восстановлении в России законного, с их точки зрения, порядка и ее территориальной целостности. Содействие со стороны держав Согласия им было обещано. «Мы не забыли и никогда не забудем, как вы героиче­скими усилиями спасли нас в 1914 году, когда положение было критическим, — патетически обещал А.И. Деникину представи­тель Великобритании генерал Ф. Пуль. — Мы никогда не забу­дем, что вы, будучи поставлены в крайне тяжелое положение, не соединились, однако, с немцами. Рискуя всем, остались до конца верными своим союзникам»[51]. Но вскоре словоохотливый генерал был отозван в Лондон и снят с должности за нарушение данных ему инструкций. Во главе британской миссии при штабе ВСЮР его заменил генерал Ч. Бриггс. Ему были даны неопределенные инструкции поддерживать связь между генералом А.И. Дени­киным и британским военным министерством через генерала Дж. Милна в Константинополе.

Как оказалось, расчет российских политиков и военных на благодарность союзников за те потери, которые Россия понесла в годы Первой мировой войны, и особенно в первый ее период, не оправдался.

Здесь мы сталкиваемся с очередным историческим парадок­сом: установление плотных взаимоотношений с Антантой по­служило началом разногласий между белогвардейскими лиде­рами и союзниками. «Осложнения с англичанами происходили на почве несомненной двуличности их политики, — свидетель­ствует русский дипломат года Н. Михайловский. — Если одной рукой они поддерживали на юге России Деникина, а в Сибири — Колчака, то другой — явных врагов Деникина и вообще России. Подобно тому как на берегах Балтийского моря наши прибал­тийские окраины находили у Великобритании могущественную поддержку... на берегу Черного и Каспийского морей такую же поддержку встречали и кавказские народы, желавшие отделения. Этот общий тон английской политики expressis verbis был опре­делен самим Ллойд Джоржем в английском парламенте, когда он прямо сказал, что сомневается в выгодности для Англии восста­новления прежней могущественной России»[52].

Как показывают современные исследования, Антанта пооче­редно сотрудничала то с белой армией против Красной, то наобо­рот. Например, по указанию государственного департамента аме­риканские представители в Сибири «нашли общий язык с боль­шевистской властью, предпочитая ее японцам, и большевики в конце концов провожали американские корабли с оркестром»[53].

Англия, Франция и другие интервенты отнюдь не стремились спасать Россию от большевиков, идей которых справедливо опа­сались. Они преследовали исключительно свои геополитические и экономические интересы. Сейчас уже установлено, что в осно­ве «помощи» белым правительствам лежало не только стрем­ление предотвратить расползание революции по всему миру и не допустить потерь от проведенной советской властью нацио­нализации имущества, но по возможности ослабить страну как экономического и политического конкурента. Курс союзников, прежде всего Англии, свелся к отсечению от России молодых го­сударств в Прибалтике и Закавказье под флагом образования так называемого санитарного кордона вокруг РСФСР. Как только эта задача была выполнена, тут же финансовая и материальная под­держка белых армий совершенно прекратилась. Следуя в русле своей прагматической политики, союзники пошли на соглаше­ние с правительством В.И. Ленина.

Доктор исторических наук Н.А. Нарочшщкая по этому пово­ду пишет: «Смысл так называемой интервенции в Россию заклю­чался также совсем не в цели сокрушить большевизм и коммуни­стическую идеологию, но и не в цели помочь Белому движению восстановить прежнюю единую Россию. Главные побуждения были всегда геополитическими и военно-стратегическими, что и объясняет попеременное сотрудничество или партнерство то с Красной армией против белой, то, наоборот, закончившееся в целом предательством Антантой именно белой армии. Политика Антанты явилась образцом неблагородства по отношению к сво­ей союзнице России и отразила отношение к ней как к добыче для расхищения...»[54] Эту точку зрения разделяют и другие ученые. «Интервенты воевали не столько против большевиков, сколько против русского народа, — пишет историк В.В. Галин. — Здесь идеологическая война тесно переплелась с империалистической войной. По сути, интервенция “союзников” стала продолжением немецкой агрессии во время Первой мировой войны, цели и у тех, и у других были одинаковы»[55].

Действуя в заданном направлении, страны Антанты поддер­жали старания элит национальных окраин рухнувшей империи в создании независимых государств, а лидеров Белого движения — в борьбе с большевиками. Но не настолько, чтобы бывшие цар­ские генералы смогли одержать полную победу над противни­ком. Западные правительства не устраивал лозунг белогвардей­ских вождей за «единую и неделимую» Россию приблизительно так же, как и желание большевиков распространить революцию на весь мир. Поэтому интервенты действовали по принципу: взять — больше, дать — меньше. Материальная помощь, пред­ставленная белогвардейским армиям, не являлась столь значи­тельной, как об этом преподносилось в советской исторической науке. К тому же она была не бескорыстной и предоставлялась главным образом в виде товарных кредитов, выделявшихся на оплату поставляемых вооружения и снаряжения. Зарубежных поставок не хватало для снабжения и вооружения войск, в связи с чем деникинские и колчаковские внешнеторговые учреждения закупали у иностранных фирм необходимые военные материалы, либо запасы иностранной валюты, либо вывозя в обмен на зару­бежные рынки сырье, прежде всего зерно. Адмирал А.И. Колчак для закупок оружия, боеприпасов и обмундирования использо­вал золотой запас, депонировав его в зарубежных банках. Гене­рал А.И. Деникин рассчитывался сырьевыми запасами в ущерб населению и промышленности. Вместе поставки и закупки обе­спечили белогвардейские армии всем необходимым лишь напо­ловину'. «Военное снабжение продолжало поступать, правда, в размерах, недостаточных для нормального обеспечения наших армий, но все же это был главный жизненный источник их пита­ния», — писал А.И. Деникин о второй половине 1919 года[56].

За материальную и политическая поддержку в установ­лении военных диктатур союзники поставили перед лиде­рами Белого движения следующие условия: признать неза­висимость государств, образовавшихся на окраинах бывшей империи, и провести ряд демократических реформ. Однако, несмотря на оказываемое давление, белогвардейские лидеры отказывались идти на уступки, что осложняло взаимоотноше­ния между военно-политическим руководством белых армий и интервентами. «Из Парижа нам писали часто: помощь со­юзников недостаточна потому, что борьба Юга и Востока не­популярна среди европейских демократий; что для приобрете­ния их симпатий необходимо сказать два слова: Республика и Федерация, — свидетельствует в мемуарах А.И. Деникин. — Этих слов мы не сказали»[57]. «Вся группа иностранных пред­ставителей чрезвычайно дружно работала над насаждением “истинно-демократических принципов” и над направлением русской правительственной работы в духе “завоеваний ре­волюции”», — пишет генерал-лейтенант В.В. Марушевский, при этом задавая вопрос: «Откуда эти люди могли знать, что нужно исстрадавшейся России?»[58] Нежелание белогвардейских правительств идти на уступки по вопросу признания незави­симости новых государств и уклонение от обещаний провести демократические преобразования постепенно привело Белое движение к международной изоляции (ни одно антибольше­вистское правительство не было де-юре признано союзника­ми) и лишило материальной поддержки из-за рубежа, без ко­торой оно неминуемо должно было «скончаться».

Один из руководителей Белого движения на востоке страны, генерал Д.Л. Хорват, в письме к великому князю Николаю Ни­колаевичу с горечью признавал: «Все наши бывшие союзники преследовали с большевиками собственные эгоистические цели. Никто не помогал России. Сильная, единая Россия никому, кроме русских, не нужна»[59]. Помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал А.П. Будберг в своем «Дневнике» пишет, что в июне 1919 года чехи таскали за собой 600 вагонов, которые были «наполнены машинами, станками, ценными ме­таллами, картинами, разной ценной мебелью и утварью и про­чим добром, собранным на Урале и в Сибири»[60].

Если А.И. Деникин и A.B. Колчак еще могли принимать неко­торые решения, не оглядываясь на интервентов, то Е.К. Миллер и H.H. Юденич оказались в полной зависимости от стран Антанты.

Гражданская война на Севере началась с иностранного воору­женного вмешательства, в результате которого белогвардейская область подпала под полную зависимость англичан. Интервен­ты, оказывая ей материальную помощь, контролировали все сфе­ры жизни и деятельность правительства[61]. И в то же время, как ни парадоксально, вывод войск союзников с Севера способствовал поражению режима Е.К. Миллера.

На Северо-Западе белогвардейцы с самого начала борьбы оказались на чужой территории и выступали в роли просителей. В Прибалтике, где шла борьба за сферы влияния между различ­ными государствами, глава всех союзных миссий английский ге­нерал Гоф выступал в роли единственного распорядителя края и проявлял недоброжелательное отношение к России, а генерал от инфантерии H.H. Юденич вынужден был терпеть его «над» своим штабом[62].

Курс союзников, прежде всего Англии, свелся к отсечению от России молодых государственных образований в Прибалтике и Закавказье под флагом образования так называемого «санитар­ного кордона» вокруг РСФСР. Как только эта задача была выпол­нена, тут же финансовая и материальная поддержка белых армий совершенно прекратилась. Следуя в русле своей прагматической политики, союзники пошли на соглашение с правительством В.И. Ленина.

Даже отношение Франции к белогвардейским режимам, через которых она в случае победы над большевиками намеревалась вернуть прежние долги царской России, оставляло желать луч­шего. По мнению свидетеля переписки между А.И. Деникиным и представителями французского оккупационного командования года Н. Трубецкого, «обе стороны думают только о том, как вы­звать окончательный разрыв между собой»[63].

Говоря современным языком, политика двойных стандартов европейских стран и США в отношении Белого движения явля­лась очевидным фактом и ни для кого не являлась секретом. Ви­димо, поэтому П.Н. Врангель, став во главе Русской армии, как указывает В.Д. Зимина, придерживался универсального внеш­неполитического курса: «Официально ориентируясь на помощь Франции, он не исключал контакты с Германией, хотя старался их не афишировать.. .»[64] Он был готов вести диалог со всеми ради победы над большевиками.

А что же толкало белогвардейских лидеров на тесное сотруд­ничество с Антантой? Прежде всего, разрушенная экономика, ко­торая не смогла обеспечить нужды войны, требовавшей огромных финансовых и материальных затрат. Не имея возможности обой­тись собственными силами, они поставили себя в стратегическую зависимость от интервентов, которые, трудно не согласиться с H.A. Нарочницкой, в тяжелый момент предали белую армию.

Обратим внимание и на следуюгций факт: ограниченные кон­тингенты иностранных войск не Столько приносили белым ар­миям пользы, сколько вреда. Своим присутствием на территории нашей страны они лишь дискредитировали антибольшевистские правительства среди народных масс и давали Советам мощный пропагандистский козырь. Большевистские агитаторы представ­ляли белогвардейцев как ставленников мировой буржуазии, тор­гующих национальными интересами и природными богатства­ми, а свою борьбу — патриотической и справедливой.

Вместе с тем следует отметить, что белые воевали и даже одерживали победы, когда их поддерживали интервенты. И наоборот, терпели поражения после ухода войск интервентов. На­пример, на Севере России, когда после подписания Версальского договора английские войска ушли из Архангельска и Мурманска, через несколько месяцев рухнул белый фронт.

О политике «двойных стандартов» стран Антанты в отноше­нии белых режимов А.И. Деникину и A.B. Колчаку сообщала стратегическая разведка, о чем более подробно пойдет речь в третьей шаве настоящего исследования.

Разведорганы стран Антанты, США и Японии, с одной сто­роны, оказывали поддержку спецслужбам Белого движения в борьбе с большевиками, а с другой — проводили разведыватель­ные мероприятия в основном политического и экономического характера, поддерживали сепаратистские течения, эсеровские выступления и т.д. Особую активность проявляла американская разведка. После высадки войск на Дальнем Востоке в Россию прибыли кадровые офицеры военной разведки, которых распре­делили по городам, расположенным по Транссибирской желез­ной дороге, где они должны были собирать сведения о военном, политическом и экономическом положении Сибири.

При штабе деникинской армии для связи с американским пра­вительством находился специальный представитель США адми­рал М. Келли. Благодаря этому американская военная разведка, важнейшими центрами которой являлись военные миссии США, распространила свои действия на Юг России. Одна миссия на­ходилась при штабе генерала А.И. Деникина, а вторая обосно­валась в Одессе. Разведывательная деятельность последней рас­пространилась на всю Украину, Крым, Дон и Северный Кавказ[65].

Кроме государственных разведорганов на подконтрольных белым территориях действовали неправительственные организа­ции: Комиссия экономической помощи России, Красный Крест, Христианский союз молодых людей (ХСМЛ). Представители XCMJI находились в подчинении штаба американских войск, от­куда они получали директивные указания и куда направляли раз­ведывательные донесения[66].

Можно предположить, что находившиеся за рубежом воен­ные агентуры работали под контролем контрразведок западных стран.

Составной частью Гражданской войны была вооруженная борь­ба национальных окраин бывшей Российской империи за свою не­зависимость, против которой были как красные, так и белые. Исто­рик Ю.Н. Жуков считает, что Гражданская война началась осенью 1917 года на национальных окраинах России, и рассматривает ее как широкомасштабный межнациональный конфликт[67].

Так или иначе, но попытки провозглашения независимости национальными окраинами вызывали отпор как со стороны красных, увидевших в росте национализма угрозу завоеваниям революции, так и белых, сражавшихся за «единую и неделимую Россию». Лозунг единства и неделимости воспринимался на окраинах как противоречащий любым проявлениям националь­ной самодеятельности.

С правительствами государств, образовавшихся на окраи­нах бывшей Российской империи, у лидеров Белого движения складывались непростые взаимоотношения. С одной стороны, серьезным препятствием в национальной политике являлся принцип воссоздания страны в территориальных рамках преж­ней империи. С другой — стремление национальных элит дис­танцироваться от России, их ориентация на западные страны, в которых они видели гарантов своей независимости. Поэтому «самостийные» государства, несмотря на враждебное отноше­ние к большевикам, предпочли уклониться от военной помощи белым, имея все основания опасаться, что в случае победы над Советской Россией А.И. Деникин и A.B. Колчак попытаются си­лой отнять у них независимость.

Генерал А.И. Деникин, отстаивавший идею «единой и неде­лимой», например, не хотел слышать о какой-либо автономии Украины и рассматривал ее земли как «исконно русские». Он даже не признавал понятия «Украина», заменяя его понятиями «Малороссия», «Галичина», «Новороссия».

Своей непродуманной национальной политикой главнокоман­дующий ВСЮР настроил против себя часть украинского народа, что создало Белому движению на Юге России немало проблем.

А.И. Деникин также не признал Горское правительство, ра­зогнал татарское краевое правительство Крыма, оттеснил гру­зинские войска, пытавшиеся захватить Сочинский округ, т.к. социал-демократическое правительство Грузии в лице министра иностранных дел Е. Гегечкори отказывалось признать за коман­дованием Добровольческой армии право выступать от имени России. И. только вмешательство англичан, которые ввели свои «миротворческие» силы, приостановило этот вооруженный кон­фликт. С применением силы белым удавалось склонять на свою сторону горские народы Северного Кавказа, причем их замире­ние было кратковременным. Непродуктивной оказалась полити­ка белых и в отношении Армении и Азербайджана.

Д.В. Лехович справедливо отмечает: «Разногласия с Грузией, ссора с Петлюрой принуждали Добровольческое командование держать заслоном войска на второстепенных участках вместо посылки их на главный фронт — против большевиков»[68].

Во время похода деникинских войск на Москву поляки заня­ли выжидательную позицию, поскольку победа белых, не при­знававшая за Польшей прав на западноукраинские и западнобе­лорусские земли, создала бы для Варшавы ряд проблем. Отказ польского руководства от поддержки П.Н. Врангеля и С.В. Пет- люры взамен на получение территорий на востоке позволил со­ветскому руководству перебросить основные силы Красной ар­мии на юг к 16 ноября 1920 года и разгромить войска Русской ар­мии[69]. Ю. Пилсудский тогда цинично заявил, что не видит смысла помогать П.Н. Врангелю: «Пусть Россия еще погниет лет 50 под большевиками, а мы станем на ноги и окрепнем»[70].

«Непредрешенчество» пронизывало национальную политику и в Сибири. Так, 14 мая 1919 года в ответ на приветствие еврей­ской делегации на одном из приемов Верховный правитель отве­тил следующим образом: «Я против национальной фракции, не имею оснований менять свое отношение к этому вопросу. Объ­ясняю шероховатости, наблюдающиеся в национальных отно­шениях, нервным состоянием страны, особенно в прифронтовой полосе». Он выразил уверенность, что «с общим успокоением страны исчезнет и острота национального вопроса»[71].

Как писал один из участников событий, «вопрос о создании центральной государственной власти, которая, будучи действи­тельной властью, вместе с тем сумела бы учесть все местные осо­бенности и наладить свои отношения с группами, отличающимися центробежными тенденциями, — такой вопрос являлся тоща кар­динальнейшим.. . Правительство Колчака не сумело разрешить его и погибло»[72].

В целом Белое движение потерпело поражение во многом именно потому, что не смогло найти адекватных требованиям времени способов взаимодействия с элитами национальных окраин распавшейся империи.

И.В. Сталин в связи с этим писал: «Не забывайте, что если бы в тылу у Колчака, Деникина, Врангеля и Юденича мы не имели бы так называемых “инородцев”, не имели ранее угнетенных на­родов, которые подрывали тыл этих генералов своим молчали­вым сочувствием русским пролетариям, — товарищи, это осо­бый фактор в нашем развитии: молчаливое сочувствие, его никто не видит и не слышит, но оно решает всё, — и если бы не это со­чувствие, мы бы не сковырнули ни одного из этих генералов»[73].

Исходя из вышесказанного, автор выделяет следующие основные внешние угрозы безопасности белогвардейским госу­дарственным образованиям:

—  дезинтеграционные тенденции, распад страны и образова­ние самостоятельных государств на окраинах бывшей империи;

—  присутствие войск интервентов на территории белогвар­дейских государственных образований;

—  стремление иностранных государств к территориальному расчленению России и захвату природных и материальных ре­сурсов;

—  непризнание западными странами белогвардейских прави­тельств;

—  недостаточная помощь Белому движению со стороны со­юзников;

—  активная внешняя политика Советской России;

—  ведение активных оборонительных и наступательных бое­вых действий соединениями и частями Красной армии;

—  боевые действия многочисленных партизанских и повстан­ческих вооруженных отрядов в тылу белых армий;

—  активная деятельность большевистского подполья, гото­вившего вооруженные выступления, проводившего агитацион­ные и разведывательно-диверсионные мероприятия в тылу и в прифронтовой полосе;

—  красный террор, уничтоживший антибольшевистские под­польные организации, образовавшиеся на территории Советской России;

—г деятельность советских и других спецслужб.

Для нейтрализации угроз во внешней сфере требовались целенаправленные политические, дипломатические, воен­ные и специальные меры. Так, задача разведки заключалась в информационно-аналитическом обеспечении высшего военно­политического руководства и командования объединений, соеди­нений и воинских частей, а контрразведки — в ведении борьбы с военным, политическим, экономическим шпионажем, а также в выполнении функций политического сыска. Белогвардейским спецслужбам пришлось противодействовать не только больше­вистским и эсеровским подпольным организациям, рабочим и крестьянским вооруженным выступлениям, но и вести гласное и негласное наблюдение за союзниками.

Внутренние угрозы

Белое движение представляло собой широкой спектр раз­нородных политических сил — от сторонников реставрации самодержавия до приверженцев буржуазно-демократической республики. Основой их консолидации явилось неприятие боль­шевистской идеологии, советского строя и его экономической модели. По своему составу оно было крайне неоднородным: от бывших крупных земельных собственников и фабрикантов до простого крестьянина и рабочего, от высших военачальников и государственных чиновников до учащихся военных и граждан­ских учебных заведений. Но при всем этом белый лагерь не на­шел опоры среди широких слоев населения.

Главной целью, которую поставили перед собой лидеры Бе­лого движение, являлась военная победа над Советской Россией. Решение других проблем, влиявших на безопасность белогвар­дейских государственных образований (о будущей форме госу­дарственности России и её социально-экономического строя и т.д.), откладывалось на послевоенный период. Однако в ходе во­йны помимо ведения боевых действий на фронтах им пришлось защищать политический строй, суверенитет, независимость и территориальную целостность, а также сохранять политическую и социальную стабильность в обществе.

По нашему мнению, серьезная ошибка, допущенная белыми еще в начале войны, заключалась в «непредрешении» будуще­го политического строя и форм собственности. Окончательное разрешение этих вопросов предусматривалось провести после ликвидации советской власти. «Будущих форм государственно­го строя руководители армии (генералы Корнилов, Алексеев) не предрешали. Ставя их в зависимости от воли Всероссийского Учредительного собрания, созванного по водворении в стране правового порядка, — говорилось в первом политическом об­ращении, составленном А.И. Деникиным. — .. .Я призываю вас всех, кто связан с Добровольческой армией и работает на местах, в этот грядущий час напрячь все силы, чтобы немедля организо­вать кадры будущей армии и в единении со всеми государствен­но мыслящими людьми свергнуть гибельную власть народных комиссаров»[74].

Упоминание об Учредительном собрании и «народоправстве» не могло удовлетворить монархически настроенное офицерство Добровольческой армии. Адмирал A.B. Колчак также отмечал, что идея Учредительного собрания не действует. В то же время монархические лозунги не пользовались популярностью среди интеллигенции, рабочих и крестьянства.

Для неграмотного, аполитичного крестьянства «буржуазные» лозунги были чужды и непонятны. А что было хотеть от безгра­мотных крестьян, если образованные офицеры затруднялись от­ветить на очень важные в тот момент времени вопросы: за что они воюют и что несет белая власть простому человеку? Деревен­ских жителей больше интересовала другая проблема — чья бу­дет земля. От сменивших советскую власть антибольшевистских режимов они ждали разрешения аграрного вопроса, разумеется, в свою пользу. Однако белые, отменив большевистский Декрет

о  земле, так и не смогли предложить закона, удовлетворяюще­го нужды основной массы населения страны, поскольку вожди Белого движения слишком далеки были от простого народа, о нуждах и интересах которого брались судить и за будущее кото­рого собирались воевать. По мнению участника Белого движе­ния подполковника Э.Н. Гиацинтова, несмотря на то, что генерал М.В. Алексеев был сыном простого солдата, он солдат не знал, поскольку «никогда в строю не служил... Это был не Суворов и не Скобелев, которые, хотя и получили высшее военное образо­вание, всю жизнь провели среди солдат и великолепно знали их нужды...»[75] Довольно близко знавший будущего руководителя До­бровольческой армии историк русской журналистики, цензуры и революционного движения, офицер М.К. Лемке еще в середине

1916 года писал, что М.В. Алексеев «не понимает основ граж­данского управления и вообще невоенной жизни страны» и «все берется решать...»[76] Невысокую оценку давали современники и А.И. Деникину. По мнению участника Белого движения H.H. Го­ловина, его строки «грешат тем непониманием народных масс, которое привело затем самого автора... к крушению...»[77] Другой участник Белого движения — генерал П.С. Махров — писал о А.И. Деникине, что он, «как все интеллигенты, мало знал русско­го мужика... не был психологом разношерстной толпы»[78].

Таким образом, можно сказать, что лидеры Белого движения — генералитет распавшейся русской армии — были далеки от про­блем рабочих и крестьян — основной массы населения страны, поэтому в той острой кризисной ситуации стали выразителями интересов дворян и интеллигенции — тех социальных групп, к которым принадлежали сами. Соответственно, проводимая ими политика вызывала недовольство широких слоев населения.

Например, неразрешенным аграрным вопросом оказались недовольны крестьяне. В ответ они были обвинены властями в «склонности к большевизму» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Видимо, царские генералы были не знакомы с выработанными еще генералиссимусом A.B. Суворовым реко­мендациями по подавлению и нейтрализации мятежей, в кото­рых великий полководец «требовал осуществлять умиротворе­ние, а не разорять мятежные земли», советовал не втягиваться в партизанскую войну, «не меньше оружия поражать противника человеколюбием»[79]. Единственным методом разрешения возник­ших социальных противоречий являлся массовый террор, энер­гично проводившийся против всех несогласных с действиями белых режимов в самых разных формах: арестах, безрассудных расстрелах, в т.ч. заложников, рейдах карательных отрядов и погромах. Ответной реакцией населения было широкое парти­занское движение, которое активно использовали в своих целях большевики и эсеры.

Как показывает анализ научно-исследовательской литерату­ры и архивных документов, настроения сельского населения, причины и характер восстаний крестьян в основном стали пред­метом пристального изучения органов контрразведки. Так, по данным колчаковских спецслужб, общая численность партизан в Сибири составляла от 14 000 до 19 000 человек[80]. Советские исследователи называют почти на порядок большую цифру — около 140 000[81]. Для борьбы с партизанскими отрядами адмирал A.B. Колчак направлял боеспособные воинские части. На Юге России массовое партизанское движение вынудило А.И. Дени­кина приостановить наступление на Москву и перебросить часть своих войск под Киев и на подавление махновского выступле­ния. Подобным образом оказался ослабленным белогвардейский фронт и на Севере, что дало возможность частям Красной армии перейти в широкое контрнаступление.

Проводимые в отношении повстанческих отрядов войсковые операции требовали разведывательного обеспечения. Как свиде­тельствуют архивные материалы, деникинские и колчаковские разведывательные органы с целью получения сведений о про­тивнике на «внутреннем фронте» активно использовали конные разъезды, засылали в отряды агентуру, проводили опросы мест­ного населения и допросы пленных партизан.

Не предрешая будущего государственного устройства, бело­гвардейские правительства восстановили частную собствен­ность и свободу торговли, освободили цены на большинство про­дуктов питания, что, скорее всего, отвечало интересам крупных собственников, нежели широких слоев населения. Владельцы предприятий и торговцы, получая огромные правительственные субсидии, использовали их в своекорыстных целях, обогащались сами и коррумпировали обнищавший чиновничий аппарат. Стре­мясь восстановить свои материальные потери, понесенные в ходе большевистских экспроприаций, они ничего не сделали для вос­становления производства, не сулившего им быстрой прибыли, и смотрели на войну с позиций выгодного вложения денег. «Все требовали от власти защиты своих прав и интересов, но очень не­многие склонны были оказать ей реальную помощь, — призна­вал потом А.И. Деникин. — Особенно странной была эта черта в отношениях большинства буржуазии к той власти, которая вос­станавливала буржуазный строй и собственность. Материальная помощь армии и правительству со стороны имущих классов вы­ражалась ничтожными в полном смысле этого слова цифрами. И в то же время претензии этих классов были весьма велики»[82].

Попытки властей на Юге России даже путем репрессивных мер подчинить буржуазию своей воле и заставить ее работать на интересы государства не увенчались успехом. Поразившая государственный и военно-управленческий аппарат, в том числе и спецслужбы, коррупция способствовала росту преступности, сильно подрывала авторитет власти среди населения, чем вос­пользовались в своих целях большевики, эсеры и прочие враж­дебные Белому движению элементы.

Как свидетельствуют архивные документы, грозные приказы также издавались A.B. Колчаком, H.H. Юденичем и Е.К. Милле­ром. Результат оказался фактически нулевым. Высшее военно­политическое руководство так и не сумело побороть хаос в системе государственного и военного управления и удержать ситуацию под контролем, что приводило к обнищанию населе­ния. Жизнь впроголодь, высокая инфляция, низкие заработки и безработица вызывали недовольство аполитично настроенных к режимам рабочих, которые организовывали стачки, предъявляя властям требования экономического характера. В многочислен­ных донесениях агентов контрразведки предоставлены сведения

о  том, что забастовки в большинстве своем возникали из-за па­дения уровня заработной платы и отмены властями 8-часового рабочего дня[83].

В ходе Гражданской войны отчетливо проявилась ментальная черта нашего народа — во всем полагаться на административно- регулирующую роль государства, которое для него «являлось ис­точником порядка, инициатором и двигателем любых перемен, носителем и защитником его благ»[84]. Но белогвардейские режи­мы не оправдали надежд и чаяний широких слоев населения — крестьянства и рабочего класса. Характеризуя работу омского правительства, управляющий министерством иностранных дел российского правительства И.И. Сукин признавал: «...при затя­нувшейся борьбе такая попытка удовлетворить сразу всех стано­вилась мало практичной и вынуждало правительство к бесплод­ной эквилибристике, в которой оно теряло сочувствие каждой группы в отдельности. Все громче поэтому раздавались голоса

о  необходимости сделать выбор, оценить по достоинству все политические и хозяйственные слои населения, которые нужда­лись в правительстве, и повернуть руль в определенном направ­лении... Теряясь в сомнениях и колебаниях, мы искали курса, который позволил бы омскому правительству хотя бы как-нибудь продержаться»[85]. Если судить по отзывам других современников, то омское правительство вряд ли было способно решать стояв­шие перед ним сложные задачи. Моррис отмечал: «Штатские члены правительства были людьми серьезными, политически умеренными, но ни на что не способными». Генерал А.П. Буд- берг утверждал, что адмиралу с таким Советом министров «не выехать на хорошую дорогу; слишком уж мелки, эгоистичны и не способны на творчество и подвиг все эти персонажи, случайные выкидыши омского переворота». Сам адмирал A.B. Колчак гово­рил о своих министрах: «После встречи с ними хочется вымыть руки»[86]. Следует согласиться с мнением современного исследова­теля A.A. Реца, который справедливо подметил, что «стремление во многом организовать власть по старому законодательству пре­допределило ее непригодность к нуждам гражданской войны и имевшимся ресурсам. Прежде всего, это произошло из-за неспо­собности Омска создать четко функционирующую систему орга­нов власти. Это было обусловлено проникновением во властные структуры некомпетентных и корыстных людей»[87].

Так или иначе, «верный курс» не был найден ни A.B. Колча­ком, ни А.И. Деникиным, ни Е.К. Миллером, ни другими «вож­дями». Белые правительства не только не смогли удовлетворить насущные проблемы населения, но и защитить его от произвола, грабежей и бесчинств, инфляции и массовой спекуляции, что вы­звало, мягко говоря, негативную реакцию жителей.

Ощущение безысходности, бесперспективности бытия яви­лось причиной бунтов против властей, которые жестоко подавля­лись силами армии и правоохранительных органов. Единствен­ным методом разрешения возникших социальных противоречий являлся массовый террор, энергично проводившийся против всех не согласных с действиями белых режимов в самых разных формах: арестах, безрассудных расстрелах, в т.ч. заложников, рейдах карательных отрядов и погромах. Любому не согласному с политикой властей навешивался ярлык «большевика», которо­го можно застрелить на месте.

Согласно «Положению о полевом управлении войск в воен­ное время», командующий армией обладал большой властью над населением в прифронтовой полосе. Он имел право выселять не­желательных лиц, проводить трудовые мобилизации, запрещать въезд и выезд лиц в другой регион, назначать общие и частичные реквизиции, «подвергать имущество жителей секвестру»[88]. Но в жизни этим дело не ограничивалось. Нередко командиры войско­вых частей и карательных отрядов, мягко выражаясь, превышали свои полномочия. «Деникинские “добровольцы”, ворвавшись в деревню, принимались за экзекуцию оставшихся в ней крестьян, не делая никакой разницы между мужчинами и женщинами, между взрослыми и детьми, — пишет в своей монографии исто­рик В.В. Галин. — Экзекуция состояла в порке шомполами, по­сле чего карательный отряд удалялся из деревни, реквизировав скот, запасы хлеба и фуража»[89]. Таких примеров, сохранившихся в воспоминаниях участников Гражданской войны, множество, они стали одной из причин враждебного отношения населения к белым властям.

Проявление белыми властями жестокости и насилия считается одной из причин поражения антибольшевистских сил. Но к мас­совому террору прибегали и красные, но сумели победить про­тивника. Почему? Исследователь Гражданской войны профессор A.JI. Литвин считает, что «...дело в целях и последовательности проводимой политики, а не в методах ее осуществления, которые часто выглядели идентичными»[90]. С ученым, на наш взгляд, сле­дует согласиться. В отличие от белых большевики видели перед собой ясные цели (построение государства нового типа, экспорт революции на весь мир), поэтому для победы над многочислен­ными противниками они создали мощный административно­управленческий аппарат, который смог мобилизовать людские и материальные ресурсы, подавить сопротивление противников и недовольство населения[91].

Уместным будет сказать, что о причинах недовольства насе­ления политикой властей спецслужбы неоднократно докладыва­ли белогвардейскому командованию, более того — предлагали меры по снятию социальной напряженности в тылу[92]. Но реко­мендации контрразведки оказались невостребованными.

Таким образом, не разрешенные белыми вождями политиче­ские и социально-экономические противоречия, выразившиеся в поддержке политики большевиков основной массой населения страны, лишили белые армии людских ресурсов, тем самым со­ставив наибольшую угрозу безопасности белогвардейским го­сударственным образованиям. Провозглашенные лозунги рас­ходились с жизненными реалиями, которые сопровождались реставрацией прежних порядков, обнищанием основной массы населения, террором, распродажей иностранцам природных и материальных ресурсов.

Белогвардейские режимы на Юге и в Сибири столкнулись с сепаратизмом, исходившим от казачества.

Правительства казачьих государственных образований Дона и особенно Кубани, добивавшихся автономии и федера­тивного устройства будущей России, вступали в переговоры с интервентами и просили от них политической, финансовой и вооруженной поддержки. Как «самостоятельная держа­ва» Всевеликое войско Донское (ВВД) в лице своего атамана П.Н. Краснова обратилась за «помощью» к немцам, а после ухода кайзеровских войск верхушка донского казачества сме­нила свою «внешнеполитическую» ориентацию с германской на англо-французскую. Лишь под давлением союзников она была вынуждена объединиться с Добровольческой армией. Однако главнокомандующему ВСЮР Донская армия подчи­нялась только в оперативном отношении, «...на ее организа­цию, службу, быт не распространялось мое влияние, — вспо­минал А.И. Деникин. — Я не ведал также назначением лиц старшего командного состава, которое находилось всецело в руках донской власти... и никогда не мог быть уверенным, что предельное напряжение сил, средств и внимания обра­щено в том именно направлении, которое предуказано общей директивой; переброска донских частей в мой резерв и на другие фронты встречала большие затруднения; ослушания частных начальников, как, например, генерала Мамонтова, повлекшее чрезвычайно серьезные последствия, оставалось безнаказанным»[93]. Данное обстоятельство привело к децентра­лизации спецслужб, создавало параллелизм и конкуренцию в работе органов безопасности различной ведомственной под­чиненности, чем активно пользовались большевики и другие противники Белого движения.

Имевшие место разногласия между командованием ВСЮР и казачьими атаманами объясняются различиями политических и военных целей. Если лидеры Белого движения боролись за «еди­ную и неделимую» Россию, то казачество — за автономию. Если белые стремились разгромить большевиков по всей стране, то казаки заботились лишь об охране своего края. Например, после освобождения своей территории от красных войск казачьи части отказались идти на Москву.

Самостоятельность верхов кубанского казачества сыграла ро­ковую роль для белогвардейских армий зимой 1920 года. В ре­шающий момент развернувшихся боевых действий за обладание

Северным Кавказом кубанские войска, поддавшись на провока­цию эсеров о возможном соглашении с большевиками, неожи­данно оголили фронт и тем самым помогли Красной армии раз­громить ВСЮР к весне 1920 года.

Подобной политики придерживалось казачество восточных ре­гионов России. Адмиралу A.B. Колчаку так не удалось подчинить своей власти атаманов. По этому поводу он писал А.И. Деники­ну: «Поддержанные японцами так называемые атаманы Семенов, Калмыков, Гамов со своими бандами образуют враждебную мне группу, и до сих пор вопросы с ними не улажены, так как японцы открыто вмешались и воспрепятствовали мне вооруженной силой привести в повиновение Семенова. Последний является просто- напросто агентом японской политики, и деятельность его грани­чит с предательством»[94].

Пользуясь слабостью омской власти и поддержкой японцев, М. Семенов вынашивал идею создания сепаратного панбуддист­ского государства — «Великой Монголии», которая бы включала Бурятию, Внешнюю и Внутреннюю Монголию и Дальний Вос­ток. В случае своего образования оно отрезало бы Россию от Тихого океана и тем самым создало благоприятные условия для Японии в Азии.

По признанию дипломата русского посольства в Токио Д.И. Аб­рикосова, одной из ключевых причин военного поражения A.B. Колчака являлся открытый конфликт с атаманом Г. М. Семе­новым, который фактически отрезал армию от Дальнего Востока и блокировал поставки вооружения, провианта и амуниции[95].

В то же время следует отметить, что сибирское казачество было самой надежной социальной опорой власти на протяжении всей Гражданской войны. И только после падения Омска в ноя­бре 1919 года казаки отступавшей на восток колчаковской армии покидали фронт, объявляли о своем «нейтралитете», а во время боев за Иркутск в декабре 1919 года выразили намерение выйти из Гражданской войны[96].

Итак, нежелание белых пойти навстречу казачеству и при­знать его права на автономию привело к их взаимному разладу, что в конечном итоге значительно ослабило антибольшевист­ский фронт.

Вражда помешала объединению белогвардейцев с «третьей си­лой» в Гражданской войне—партией социалистов-революционеров (ПСР). Общеизвестно, что многие участники Белого движения главную ответственность за развал государства в 1917 году возлага­ли на эсеров и представителей других социалистических течений. Генерал от инфантерии М.В. Алексеев как-то писал руководителю британской дипломатической миссии в Москве Р. Локкарту, что он «скорее будет сотрудничать с Лениным и Троцким, чем с Савин­ковым и Керенским»[97]. У адмирала А.В. Колчака социалистические партии также вызывали отрицательные эмоции. Он даже большеви­кам поставил в заслугу разгон Учредительного собрания[98].

Эсеры отвечали белогвардейцам тем же. Южное бюро ЦК ПСР, созданное в Одессе в начале 1919 года, в своих инструк­циях предписывало вести решительную борьбу с А.И. Деники­ным всеми средствами, включая террор. Аналогичные задачи ставились в 1920 году партийным организациям, оказавшимся на территориях, занятых польскими и врангелевскими войсками[99]. Однако каких-либо активных действий, создававших серьезную угрозу безопасности белогвардейским режимам на Юге России, эсеры не предпринимали.

В Сибири же недовольные потерей власти социалисты- революционеры проводили агитацию среди населения за под­держание Учредительного собрания и готовили вооруженные выступления против колчаковского режима[100]. Центрами сосре­доточениями эсеровских организаций являлись Владивосток, Иркутск, Томск, Красноярск. «Поставив своей задачей сверже­ние власти Верховного правителя и захват власти в свои руки посредством массовых выступлений до террора включительно и провозглашение лозунга о возобновлении деятельности бывше­го Учредительного собрания, — говорится в докладе начальника отдела контрразведки при штабе Верховного главнокомандую­щего начальнику военно-административных управлений Вос­точного фронта, — партия не удалилась из правительственных сфер адмирала Колчака, а пристроила своих агентов с целью тормозить работу правительства и дискредитировать его в глазах общества»[101].

Следует подчеркнуть, что активная борьба сибирских эсеров с властями, выразившаяся в подготовке вооруженных восстаний и террористических актов в отношении Верховного правителя, держала колчаковскую контрразведку в постоянном напряже­нии, отвлекала значительную часть ее сил и средств от борьбы со шпионажем и большевистским подпольем.

В ноябре 1919 года в Иркутске Всесибирским совещанием земств и городов на коалиционной основе был создан Политиче­ский центр, главной задачей которого являлась подготовка вос­стания против колчаковского режима. При приближении Крас­ной армии к городу Политцентр в конце декабря 1919 —начале января 1920 года захватил власть, которую     затем передал большевикам.

Внутренним угрозам подвергались и воюющие белые армии: коррупция военно-управленческого аппарата; недостаточное финансовое и материально-техническое обеспечение; насиль­ственные мобилизации крестьян; широкий спектр политических взглядов среди генералитета и офицерского состава и др.

Союзнические поставки полностью не покрывали значитель­ной доли того, в чем нуждались белые армии, к тому же часть имущества и снаряжения либо расхищалась со складов[102], либо не доходила до фронта из-за неэффективной работы железно­дорожного транспорта[103]. Офицеры компенсировали нехватку жалованья казнокрадством, продовольствия — грабежом кре­стьян и присвоением трофеев, т.е. превратились в мародеров и торгашей. Нередкими бывали случаи, когда с фронта генералы целыми вагонами отсылали в собственный адрес общегосудар­ственное имущество, отнятое у большевиков. «Военные власти и правительство как-то сквозь пальцы смотрели на это, а когда эти злоупотребления перешли всякие границы, и правительство при­няло меры к прекращению их, то наткнулось на необыкновенное сопротивление со стороны командующих армиями», — свиде­тельствует генерал-майор К.И. Глобачев[104].

«Мы писали суровые законы, в которых смертная казнь была обычным наказанием. Мы посылали вслед за армиями генералов, облеченных чрезвычайными полномочиями, с ко­миссиями для разбора на месте совершаемых войсками пре­ступлений. Мы — и я, и военачальники — отдавали приказы о борьбе с насилиями, грабежами, обиранием пленных и т.д. Но эти законы и приказы встречали иной раз упорное сопротив­ление среды, не восприявшей их духа, вопиющей необходи­мости. Надо было рубить с голов, а мы били по хвостам», — вспоминал А.И. Деникин[105]. Главнокомандующий ВСЮР, бо­рясь с мародерами из солдатской массы, приводил приговоры в отношении преступников незаметно, не предавая их огласке. И поэтому смертная казнь не имела должного психологиче­ского воздействия на морально разлагающуюся армию. Лица же офицерского состава, пользуясь покровительством своих коррумпированных начальников, в большинстве случаев ухо­дили от ответственности.

В белых армиях Юга России около 80 % офицеров являлись сторонниками монархии. Для них даже колчаковский режим в определенной степени являлся изменой монархическим убежде­ниям. Заметим, что ни А.И. Деникин, ни А.В. Колчак не стреми­лись к реставрации прежнего режима.«... они солидаризировались с Февральской революцией 1917 года и либеральной программой парламентской демократии и социальных реформ», — пишет за­падный исследователь Дж. Бринкли[106].

В Сибири же политические взгляды генералитета и офицер­ства были весьма пестрыми: скрытые сторонники монархии, при­верженцы Учредительного собрания и Земского собора, казачьи сепаратисты и лица, придерживавшиеся проэсеровских взглядов. Правые офицерские круги и казачество в ноябре 1918 года сме­стили власть Директории, арестовав левое крыло правительства, и передали ее военному и морскому министру вице-адмиралу А.В. Колчаку. Однако в декабре недовольные «мягкостью» Вер­ховного правителя офицеры готовили уже антиколчаковский переворот. Тогда у них ничего не вышло[107]. К монархизму белые пришли летом 1922 года на Дальнем Востоке, избрав генерал- лейтенанта М.К. Дитерикса Верховным правителем Приморья и воеводой Земской рати.

Кризисная ситуация в обществе, сопровождавшие боевые действия потери, поражение армий на фронтах оказали негатив­ное влияние на морально-психологическое состояние офицер­ского состава. Стрессовое напряжение снималось карточными

играми, кутежами с женщинами и спиртными напитками. Сво­бодное времяпровождение было характерно и для офицеров цар­ской армии, однако во время Гражданской войны оно приняло массовый характер.

Военная контрразведка внимательно следила за политико­моральным состоянием офицерства и широких солдатских масс, настроения которых были неоднородными. Солдаты тыловых частей демонстрировали, как правило, антиправительственные настроения, фронтовики проявляли лояльное отношение к сво­им правительствам, о чем свидетельствуют сводки военной кон­трразведки[108].

Самовольное оставление воинских частей белых армий, по мнению ряда исследователей, носило массовый характер. Таким образом, солдатские массы — будучи далекими от политики на­сильно призванные в армию крестьяне — выказывали свое не­довольство в основном неудовлетворительным снабжением. Количество беглецов, как правило, увеличивалось в период по­ражений и отступлений белогвардейских войск. К поискам де­зертиров привлекались спецслужбы.

Действовавшим с позиции силы лидерам Белого движения не удалось стать объединяющей национальной силой, наладить конструктивное сотрудничество с либеральной интеллигенцией (эсерами, кадетами и меньшевиками), найти поддержку у рабо­чего класса и крестьянства. Осмыслив в эмиграции прошедшие события, А.И. Деникин вынужден был признать: непримиримые противоречия в идеологии, в социальных и экономических взаи­моотношениях между буржуазией, пролетариатом и крестьян­ством лишили белогвардейцев «вернейшего залога успеха — единства народного фронта»2.

Исходя из вышесказанного, можно выделить следующие вну­тренние угрозы безопасности белогвардейским государствен­ным образованиям и армиям:

—  отсутствие единства целей и задач среди различных анти­большевистских сил;

—  политическая нестабильность, слабость власти и корруп­ция органов государственного и военного управления;

—  сепаратистские проявления казачества;

—  неразрешенность земельного вопроса для крестьянства;

—  снижение уровня жизни городского населения;

—  массовый террор властей и армии по отношению к насе­лению;        .

—  усиление социальной напряженности и массовые воору­женные выступления крестьянства;

—  разрушенная экономика, резкое снижение производства, массовая безработица и высокий уровень инфляции;

—  недостаточное финансовое и материально-техническое обеспечение вооруженных формирований;

—  насильственные мобилизации крестьян в армию;

—  широкий спектр политических взглядов среди генералите­та и офицерского состава.

Особо следует отметить, что нейтрализация внутренних угроз в большей степени зависела от разрешения властями острых по­литических и социально-экономических противоречий с опо­рой на поддержку общества, эффективно действующего госу­дарственного аппарата, способного решать сложнейшие задачи. Борьба с противниками режима — политический сыск[109] — воз- латались на органы контрразведки и внутренних дел. Как вер­но подметил после падения царского режима в России бывший товарищ министра внутренних дел П.Г. Курлов: «Нет ни одного правительства в мире, начиная с абсолютной монархии и кончая советской властью большевиков, которое не было бы вынужде­но, в целях своего существования и самосохранения, отказаться от борьбы со своими политическими врагами, признавая направ­ленные против существующей власти действия лиц иных убеж­дений преступлениями, а потому не только карать их на основа­нии уголовного закона, но и в большей части случаев предупре­ждать самое возникновение этих преступлений»[110].

Иными словами говоря, внутренние угрозы безопасности, то есть применение любых форм насильственных действий в отно­шении существующего строя, требуют их пресечения.

Как ни боролись большевики с царской «охранкой», как ни призывал В.И. Ленин уничтожать жандармов и провокаторов, но при строительстве первого социалистического государства выяснилось, что без политического сыска оно существовать не может.

Не могли обойтись без политического сыска и белогвардей­ские государственные образования. Поэтому их спецслужбы за­нимались не только гласным и негласным добыванием инфор­мации о преступных организациях или отдельных лицах, но и активными действиями — обысками, арестами. В тех условиях немалое значение приобретало информационно-аналитическое обеспечение военно-политического руководства и командова­ния разного уровня о настроениях населения и войск с целью предупреждения преступлений и, соответственно, принятия властями адекватной реакции на проблемы внутренней безо­пасности.

Таким образом, безопасность белогвардейских режимов мог­ла быть достигнута только проведением единой государственной политики в данной области, реализацией системы мер политиче­ского, социально-экономического, военного, административного и специального характера, адекватных внешним и внутренним угрозам.

1.2. Разведка и контрразведка в системе органов государственного и военного управления

Вступая в борьбу с Советской Россией и с Германией, белогвар­дейские режимы остро нуждались в обеспечении своей безопасно­сти, т.е. в создании иммунной системы, элементами которой явля­лись армия, спецслужбы и политическая полиция. Поэтому форми­ровалась она в спешном порядке, при остром дефиците времени, людских и материальных ресурсов. В отличие от большевиков, ко­торые «пошли своим путем», возглавившие Белое движение гене­ралы воспользовались опытом распавшейся Российской империи. Тем самым в условиях Гражданской войны был продолжен эволю­ционный путь развития отечественной разведки и контрразведки, как элементов прежней системы безопасности государства.

Прошлое отечественных спецслужб уходит корнями в глубо­кую старину. Не вдаваясь в детали многовековой истории, автор считает нужным отметить лишь основные моменты в диалектике их развития.

Ученые И.И. Васильев и A.A. Зданович условно выделяют три исторические «развилки» в развитии отечественных специ­альных служб. По их мнению, к первой «развилке» относится разделение некогда единой системы безопасности государства на внешнюю и внутреннюю. Обеспечение внешней безопасности сосредоточилось в руках дипломатии и разведки, внутренней — политической полиции[111].

При этом обратим внимание на одно важное обстоятельство: самодержавие приоритетным направлением считало обеспече­ние внутренней безопасности, поэтому возложило эту функцию на одно сильное ведомство — МВД. Разведкой и контрразвед­кой же занимались несколько министерств: военное, финансов, иностранных дел и внутренних дел. Как сбор сведений о других государствах, так и борьба со шпионажем являлись для них вто­ростепенной задачей. Традиционная для России межведомствен­ная разобщенность значительно снижала эффективность обеспе­чения внешней безопасности.

Вторая «развилка» — «выход военной разведки (вместе с кон­трразведкой) из сферы сугубо государственной (политической, дипломатической) на самостоятельные и тем более на лидирую­щие позиции...»[112] — была связана с подготовкой ведущих капи­талистических держав к новому переделу мира, качественным и количественным ростом их армий. В тех условиях возросла роль упреждающей информации о военных приготовлениях вероят­ного противника. «В период до начала Первой мировой войны под эгидой Генеральных штабов большинства европейских стран стала создаваться военная разведывательная служба, ставшая основным источником зарубежной разведывательной информа­ции. Ее возглавляли, как правило, военные, которые обычно под­чинялись военным министрам», — писал много лет спустя один из основателей ЦРУ А. Даллес[113].

В начале XX века из военной разведки организационно и функционально выделится военная контрразведка «в качестве самостоятельного вида службы по защите безопасности воору­женных сил и страны в целом». Обретение самостоятельного статуса контрразведкой ученые И.И. Васильев, A.A. Зданович называют третьей «развилкой» в истории спецслужб[114].

В Российской империи КРО начали формироваться летом 1911 года в управлениях генерал-квартирмейстеров штабов во­енных округов и предназначались для борьбы с военным шпи­онажем. Таким образом, впервые в истории под общим нача­лом — Главного управления Генерального штаба — оказались структуры, занимавшиеся сбором информации о сопредельных странах, и органы, в чьей компетенции находилась борьба со шпионажем.

«Особенностью постановки у нас контрразведки, в отличие от иностранцев, является передача ее в руки всецело военного ведомства, кому и надлежит самому оберегать себя от тайных врагов, а не доверять это дело государственной важности не за­интересованному в нем другому ведомству, такому как Мини­стерство внутренних дел, — писал генерал-майор Н.С. Батю­шин. — Богатая по своим результатам работа нашей контрраз­ведки после русско-японской войны лишь подтверждает это мудрое решение»[115].

Вряд ли такое решение можно назвать мудрым. Начиная с 1908 года перед неоднократно собиравшейся межведомственной комиссией стоял вопрос: при каком министерстве создать кон­трразведку — военном или внутренних дел? В 1910 году побе­дила точка зрения товарища министра внутренних дел П.Г. Кур- лова, предложившего подчинить контрразведку военному мини­стерству Свое решение он мотивировал тем, что Департамент полиции не обладал специальными знаниями организации рус­ской и иностранных армий и вследствие этого не мог эффектив­но руководить контрразведывательной службой[116].

Руководствуясь узковедомственными интересами, второй че­ловек в МВД отверг контрразведку как государственную функ­цию, предоставив ее ведение военному ведомству. «Зачастую самые важные решения рождались именно не с деловой точки зрения, а под влиянием личных воззрений», — писал бывший военный министр Российской империи В.А. Сухомлинов[117].

По всей видимости, в то время умами властителей судеб стра­ны еще не овладела мысль о жизненной необходимости органи­зовать в государственном масштабе единую систему противо­действия подрывной деятельности иностранных спецслужб.

Военная контрразведка формировалась как орган, предназна­ченный для борьбы с военным шпионажем, защиты военных се­кретов, а не как структура, выполнявшая функции обеспечения безопасности армии. Однако опыт начала XX века показал, что вооруженные силы нуждались в защите не только от внешнего врага, военного шпионажа, но и от подрывной деятельности, идущей изнутри от различных антигосударственных сил. Выс­шие государственные чиновники империи так и не смогли раз­глядеть тесно переплетенных между собой внешних и внутрен­них угроз для армии в канун Первой мировой войны.

16   июля 1914 года было принято «Положение о полевом управлении войск в военное время», регламентировавшее «ор­ганизацию высшего управления войсками, предназначенными для военных действий, устройства их тыла, а равно обязанности, права и круг ведения органов и чинов полевого управления», раз­делившее страну на театр военных действий (ТВД) и тыл, и тем самым закладывавшее организационное противоречие, дезорга­низовавшее впоследствии управление армией. «Положением» вводилась должность Верховного главнокомандующего, а при нем создавался штаб, который состоял из следующих управле­ний: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, начальника военных сообщений и военно-морского.

Управление генерал-квартирмейстера, состоявшее из четырех делопроизводств (общего, по службе Генерального штаба, опе­ративного, разведывательно-статистического), занималось разра­боткой боевых операций, сбором и обработкой разведывательных и статистических данных о неприятеле, вопросами прохождения службы офицерами Генштаба на ТВД. Так, в соответствии со ст. 117 «Положения» на генерал-кваргирмейстера фронта воз­лагались следующие обязанности по разведке и контрразведке: «Генерал-кваргирмейстер по общим указаниям начальника штаба организует и руководит делом разведки о противнике и местно­сти, а также принимает меры для борьбы со шпионством; вместе с тем он разрабатывает общие соображения по согласованию ме­роприятий, предпринимаемых в отношении разведки и борьбы со шпионством штабами армий, входящих в состав фронта»[118]. КРО в действующей армии были созданы только в 1915 году.

Вопросами разведки и контрразведки в тыловых районах ве­дали Главное управление Генерального штаба и штабы военных округов.

Февральская революция не оказала разрушительного воз­действия на разведку. Зато Департамент полиции и Отдельный корпус жандармов были разогнаны, а из контрразведки выдво­рялись опытные кадры. После ликвидации этих структур госу­дарство оказалось беззащитным перед леворадикальными пар­тиями, которые дезорганизовывали работу промышленности, транспорта, разлагали фронтовые и тыловые воинские части. Спохватившись, новые власти расширили круг задач контрраз­ведки. 23 апреля 1917 года было утверждено «Временное поло­жение о контрразведывательной службе во внутреннем районе», возлагавшее на контрразведывательные органы не только кон­тршпионаж, но и политический сыск. Затем было утверждено аналогичное положение для контрразведывательных органов на театре военных действий. Постановлением Временного прави­тельства от 17 июля 1917 года определялись права и обязанности чинов сухопутной и морской контрразведывательной службы по производству расследований, а также структура контрразведыва­тельных органов[119].

Таким образом, при Временном правительстве на органы во­енной контрразведки возлагались задачи обеспечения внешней и внутренней безопасности не только армии, но и государства, была предпринята попытка превратить контрразведку в струк­туру с единым руководящим центром. Однако в дальнейший ход событий вмешалась Октябрьская революция.

Большевики разрушили прежнюю систему безопасности. Сначала они сократили численность КРО, ограничили их фи­нансирование, за короткий срок провели кадровую чистку, из­бавляясь от не вызывавших у них доверия сотрудников[120]. Затем пришла очередь и разведки. Военные разведчики в числе других представителей командного состава отстранялись от службы. Вот что писал по этому поводу выпускник Академии Генераль­ного штаба, начальник штаба дивизии В.М. Цейтлин, в 1918— 1919 годах руководивший разведотделом Московского военного округа: «После октябрьского переворота деятельность штабов вообще замерла, в том числе и разведывательная служба. После подписания Брестского мира, благодаря ликвидации всех шта­бов, разведывательная служба прекратилась совершенно, и хотя всевозможные партизанские отряды и вели разведку, но ее никто не объединял, и сведения пропадали»[121].

В период формирования в России антибольшевистских пра­вительств и армий, прежних разведывательных и контрразведы­вательных структур уже не существовало. В хаосе Гражданской войны противники Советской России свои спецслужбы создава­ли фактически с ноля.

Генезис разведки и контрразведки на Юге России проходил в сложной военно-политической обстановке, при накале боль­ших политических страстей, тесно перемешанных с мелкими интригами, мешавшими объединению антибольшевистских сил. Добровольческая армия рождалась в подполье, в полулегальных условиях. Второй особенностью ее строительства явилось то об­стоятельство, что на начальном этапе формировались подразде­ления, а уже потом—части и соединения, которые были сведены в армию — фундамент будущего государственного образования.

В ноябре 1917 года под руководством генерала М.В. Алексеева из офицеров, юнкеров, кадетов, студентов и гимназистов начала формироваться Алексеевская военная организация. 27 декабря

1917 года (9 января 1918 г.) она стала именоваться Добровольче­ской армией. Личные амбиции и острые противоречия между ро­доначальниками Белого движения генералами М.В. Алексеевым и Л.Г. Корниловым сыграли ключевую роль в строительстве аппа­рата военного управления. Как только начали обсуждаться вопро­сы организации и структура руководства Добровольческой армии, Л.Г. Корнилов предъявил ультиматум: или ему принадлежит нео­граниченная власть, или он уедет в Сибирь. М.В. Алексеев опасал­ся, что за Л.Г. Корниловым могут последовать многие, и начатое на Дону дело не будет иметь успеха. Чтобы не допустить раскола армии, генерал-лейтенант А.И. Деникин предложил создать три­умвират Алексеев—Корнилов—Каледин. Первому предлагалось гражданское управление, финансовые вопросы и внешние связи, второму — командование армией, третьему — управление Дон­ской областью. Генерал М.В. Алексеев был назначен Верховным руководителем Добровольческой армии, а Л.Г. Корнилов — ее командующим.

Командующему войсками Добровольческой армии подчинял­ся штаб, состоявший из двух отделов — строевого и снабжения. Как свидетельствует заслуживающий доверия источник — на­чальник разведывательного отделения штаба Добрармии пол­ковник С.Н. Ряснянский — в составе строевого отдела были учреждены разведывательное и контрразведывательное отделе­ния. КРО находилось в подчиненном положении по отношению к разведотделению[122]. По всей видимости, за неимением времени белые генералы не утруждали себя поиском новых схем, взяв за основу «модель» времен Первой мировой войны. Лишь в ноя­бре 1918 года, после структурного реформирования штаба До­бровольческой армии, контрразведывательное отделение было выделено в самостоятельную структуру и вместе с разведыва­тельным отделением непосредственно подчинялось генерал- кваргирмейстеру. Согласно утвержденному А.И. Деникиным 2 ноября 1918 года временному штату, оба подразделения имели в своем составе по 16 человек во главе со штаб-офицерами[123].

Параллельно создавал свой военно-управленческий аппарат и Верховный руководитель Добровольческой армии генерал от инфантерии М.В. Алексеев. 3 июня 1918 года приказом № 1 он учредил военно-политический отдел (ВПО) с функциями поли­тической канцелярии. Главной его задачей являлась координация деятельности политических центров на Юге России и установ­ление контактов с офицерскими союзами. В августе в ВПО было организовано особое отделение (ОО), которое состояло из разве­дывательного и контрразведывательного подразделений[124].

Дуализм власти привел к дублированию функций различны­ми учреждениями, вносил путаницу в деятельность спецслужб. Более того, сотрудники ВПО конкурировали со штабом А.И. Де­никина. На этой почве между командующим Добровольческой армии и руководством отдела возникали разногласия, что и пре­допределило судьбу подразделения «алексеевского штаба» после смерти Верховного руководителя.

Второй Кубанский поход увенчался успехом Добровольческой армии. Войска белогвардейцев в конце лета заняли Екатеринодар, где 18 (31)августа 1918 года генерал М.В. Алексеев утвердил «По­ложение об Особом Совещании при Верховном руководителе До­бровольческой армии». Так было положено начало формированию антибольшевистского правительства на Юге России.

Председателем созданного высшего органа гражданского управления стал М.В. Алексеев, а его заместителями — А.И. Де­никин, А.М. Драгомиров, A.C. Лукомский. После смерти генера­ла М.В. Алексеева должность Верховного руководителя упразд­няется. Генерал А.И. Деникин становится главнокомандующим Добровольческой армией, совместив политическую и военную власть. Помощником главкома по гражданскому управлению он назначает генерала от кавалерии Л.М. Драгомирова, а по военно­му — генерал-лейтенанта A.C. Лукомского[125].

Формирование Особого совещания растянулось на несколько месяцев и было завершено 2 февраля 1919 года. По новому по­ложению в нем насчитывалось 13 управлений: военное, морское, внутренних дел, путей сообщения, финансов, юстиции и др.[126]

В военно-морском отделе (позже разделен на военное и мор­ское управления, а в декабре 1919 года объединен в военное и морское управление) была учреждена часть Генштаба[127]. В ее со­ставе находилось особое отделение, структурно состоявшее из общего и особого делопроизводств и контрразведывательной части (КРЧ), на которое возлагались задачи по ведению загра­ничной военно-политической разведки, организации связи меж­ду заграничными представительствами и военными агентами. КРЧ руководила борьбой со шпионажем и политическим сыском вне зоны боевых действий и за границей, а также осуществляла контроль над выездом за границу и въездом на территорию До­бровольческой армии, а затем и Вооруженных сил на Юге Рос­сии[128]. «Если прежде Генштаб считался мозгом армии, — писал своем в докладе начальник особого отделения части Генштаба полковник В.В. Крейтер, — то сейчас (в годы Гражданской вой­ны. —Авт.), когда ему принадлежат функции политические, фи­нансовые и административные, Генштаб является мозгом всего государства...»[129]

Тем не менее, несмотря на столь амбициозные заявления, Генштаб так и не смог сконцентрировать в себе функции госу­дарственного управления, поэтому подчиненные ему разведы­вательные и контрразведывательные службы имели статус воен­ных, а не государственных органов.

Для сбора и анализа разведывательной информации 8 октября 1918 года была учреждена политическая канцелярия помощника главнокомандующего Добровольческой армии, функционировав­шая до февраля 1920 года. Первоначально в ее штате находилось 11 человек, а затем — 33 человека. Возглавлял подразделение полковник Д.Л. Чайковский[130].

В политической канцелярии обрабатывались сведения по­литического характера, поступавшие из особого отделения ча­сти (отдела) Генштаба, разведывательного отделения штаба главнокомандующего ВСЮР и других структур, в частности, из «осведомительно-разведывательной» организации «Азбука», созданной по инициативе генерала М.В. Алексеева идеологом Белого движения В.В. Шульгиным в Киеве в марте 1918 года (по другим данным — в ноябре 1917 г.). Свое название она полу­чила в силу подпольных условий работы: в целях конспирации каждый ее член имел кличку — букву алфавита. Впоследствии

В.В. Шульгин вспоминал: «Само название... родилось так. Осве­домления я получал от разных лиц. Главный осведомитель был сотрудник “Киевлянина” (газета монархического направления, издававшаяся в Киеве с 1 (13) июля 1864 г. по 3 декабря 1919 г. — Авт.) и член Государственной думы Савенко. Он сказал, что так как он будет и дальше давать сообщения, то хотел бы как-то свое авторство отметить. И будет подписываться “Аз”. Член Государ­ственной думы Демидов... не зная сам того, стал у меня “Буки”. Третьим членом Государственной думы был я, и себе я присво­ил шифр “Веди”. Когда “Азбука” из осведомительной организа­ции выросла в организацию, требующую военной дисциплины, “Веди” стало главою “Азбуки”»[131].

Целями организации провозглашались: «разведка, борьба с большевизмом и украинским сепаратизмом, верность союзникам, приверженность монархии, выяснение политических настроений солдат, офицеров и населения»[132]. Основными задачами «Азбуки» являлись: вербовка и отправка офицеров в Добровольческую ар­мию, пропаганда идей Белого движения, политическая разведка, организация вооруженных восстаний против большевиков, изуче­ние политических настроений офицеров и солдат, а также населе­ния Киева и Одессы.

Организация имела три отделения: в Екатеринодаре при штабе главнокомандующего ВСЮР (В.А. Степанов), в Киеве (полковник В.П. Борцевич — «Фита»), в Одессе (Ф.А. Могилев­ский — «Эфрем»). По данным В.В. Шульгина, организация на­считывала около 50 человек[133].

В начале своей деятельности расходы «Азбуки» покрывались средствами, поступающими от Всероссийского национального центра (ВНЦ) и частных лиц. По данным В.Ж. Цветкова, с лета 1919 года организация была переведена на финансирование из бюджета ВСЮР и «могла бы стать структурой, занятой разведкой на территории Советской России и даже в ближнем зарубежье»[134].

Но, несмотря успешную работу, «Азбука» не смогла получить необходимые для разведывательной и иной деятельности сред­ства, по всей видимости, потому, что она не являлась официальной структурой военно-административного аппарата. Главком ВСЮР старался экономить находившиеся в его распоряжении финансо­вые средства. Так, в апреле 1919 года на докладе председателя Осо­бого совещания по смете расходов генерал А.И. Деникин наложил следующую резолюцию: «Считаю совершенно невозможным для екатеринодарского центра, где есть разведка, контрразведка, про­паганда и прочее осведомление, такой огромный расход»[135]. 3 ноя­бря 1919 года главком ВСЮР распорядился отпустить кредиты на работу «Азбуки» в Киевской области «в самых ограниченных раз­мерах». В декабре было расформировано ее отделение при Став­ке. Однако оно продолжало работать, что вызвало недовольство А.И. Деникина. 13 января 1920 года генерал на рапорт временно исполнявшего должность начальника отделения наложил резолю­цию: «Казенный отпуск на “Азбуку” я давно уже велел прекра­тить. Прошу провести это неукоснительно»[136].

Кутепов

А.П. Кутепов

Тем не менее, несмотря на прекратившееся финансирование, ее таганрогское и константинопольское отделения продолжали свою деятельность в начале 1920 года[137].

Добывавшая ценную информацию для военно-политического руководства Белого Юга «Азбука» так и не стала официальной разведывательной структурой Добровольческой армии, а затем и ВСЮР. Почему — точного ответа историческая наука на сегод­няшний день не дает. Историк В.Г. Бортневский видел причину в том, что она «оказалась в эпицентре постоянного соперничества органов разведки, контрразведки, отдела пропаганды за влияние на формирование и проведение правительственного курса»[138].

По мнению автора, причиной могло послужить неодобри­тельное отношение деникинской Ставки к «Азбуке», вызванное контактами В.В. Шульгина с офицерами британской и француз­ской миссий. Не доверял основателю «Азбуки» и командующий

Русской армией генерал П.Н. Врангель, выдворивший его из сво­ей Ставки[139].

Следует упомянуть еще об одном учреждении—осведомительно­агитационном агентстве при главкоме Добровольческой армии (с февраля 1919 года — отдел пропаганды), получившем в поли­тическом обиходе того времени название ОСВАГ Его сотрудники по совместительству с агитационно-пропагандистской работой со­бирали конфиденциальные сведения о различных организациях и партиях, личной жизни военных и гражданских чинов, политиче­ских деятелей, пытаясь прогнозировать развитие текущих событий. Вот что писал об их деятельности генерал П.Н. Врангель: «Была у “ОСВАГа” и другая, более темная сторона деятельности, так назы­ваемая “информация вверх”, составление секретных сводок, касаю­щихся деятельности политических партий, организаций и отдель­ных лиц. Наиболее секретные из этих сводок в числе двух экзем­пляров представлялись лишь председателю Особого Совещания и самому Главнокомандующему. В них давались сведения о деятель­ности самых ближайших к генералу Деникину лиц»[140]. Эту сторону деятельности ОСВАГа некоторые исследователи отнесли к функ­циям контрразведки[141]. Данное утверждение не в полной мере со­ответствует действительности, поскольку задачи контрразведыва­тельных органов белогвардейских правительств и армий включали в себя как политический сыск, так и борьбу со шпионажем, чего нельзя сказать об ОСВАГе. Поэтому более правильно будет сказать, что это информационное учреждение по совместительству выпол­няло функции политической полиции[142].

На Белом Юге свои спецслужбы создали казачьи вооружен­ные формирования. Так, в составе управления первого генерал- квартирмейстера штаба Всевеликого войска Донского (ВВД), яв­лявшегося и штабом Донской армии, значилось разведыватель­ное отделение. После выделения в июле 1919 года из штаба ВВД штаба Донской армии (приказ № 1133 от 17 июля 1919 года) в состав управления генерал-квартирмейстера вошли разведыва­тельное и контрразведывательное отделения[143].

26 июня 1918 года в составе отдела обер-квартирмейстера штаба Астраханского казачьего войска было создано особое от­деление, подразделявшееся на разведывательную, контрразве­дывательную и агитационную части[144]. По другим данным, особое отделение существовало с декабря 1918 года[145].

Забегая вперед, отметим, что в связи с реорганизацией штаба войска с 1 апреля 1919 года особое отделение было расформирова­но. Функции контрразведки возлагались на вновь созданный кон­трразведывательный пункт при штабе войска. Разведывательная часть была преобразована в самостоятельное разведывательное от­деление[146].

26 декабря 1918 года (8 января 1919 г.) в результате соглашения между командующим Добровольческой армии генерал-лейтенантом А.И. Деникиным и Донским атаманом П.Н. Красновым об объеди­нении сил были образованы Вооруженные силы на Юге России. Они включали в себя ряд оперативных объединений — Доброволь­ческую армию (в январе — мае 1919 г. именовалась Кавказской До­бровольческой), Донскую армию, Кавказскую армию (с мая 1919 г.), Кубанскую армию (с февраля 1920 г.), Крымско-Азовскую Добро­вольческую армию (с июня 1919 года — 3-й отдельный армей­ский корпус), Отдельную Туркестанскую армию, Войска Терско- Дагестанского края (с июля 1919 г. — Войска Северного Кавказа),

Войска Киевской области (с сентября 1919 г.), Войска Новороссии и Крыма (с сентября 1919 года), Черноморский флот, Донской флот, Каспийскую военную флотилию и др.

Таким образом, к началу 1919 года на Юге России сложились вертикаль разведывательных и контрразведывательных органов, замыкавшихся на управление генерал-кваргирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР. Параллельно существовали спец­службы, подчиненные отделу Генштаба Военного управления. Разведывательные органы штаба занимались ведением фронто­вой разведки, а КРО обеспечивала безопасность войск на теа­тре военных действий. Спецслужбы отдела Генштаба добывали стратегическую военно-политическую информацию, а также проводили контрразведывательные и жандармско-полицейские мероприятия в белогвардейском тылу. Забегая несколько вперед, следует сказать и о третьей параллельной структуре — морской контрразведке — особом отделении Морского управления, сфор­мированном в Крыму в октябре 1919 года и имевшем в своем подчинении контрразведывательные пункты (КРП) в Евпатории, Керчи, Симферополе, Севастополе, Феодосии и Ялте[147].

Данная «модель» существовала на протяжении всего периода нахождения у власти А.И. Деникина, т.к. главнокомандующий, по словам исследователя Г.А. Трукана, «...не мог отрешиться от старой, до него созданной при царизме системы управления государством»[148]. Тем самым обеспечение безопасности государ­ственного образования и вооруженных сил было всецело сосре­доточено в военном ведомстве. Вопрос о новом месте разведки в системе органов власти, судя по различным источникам, даже не вставал на повестку дня. Лидеры Белого движения не без осно­вания полагали, что вся разведка должна быть сосредоточена в отделе Генштаба и штабах действующей армии.

Вместе с тем по мере дальнейшего обострения вооруженной и политической борьбы, активизации большевистского подпо­лья, проявления сепаратистских тенденций казачества, роста преступности в экономической сфере, возникновения конфлик­та между государством и обществом и т.д. сложившаяся система контрразведывательных органов становилась все менее эффек­тивной. Проанализировав обстановку, некоторые деникинские генералы и офицеры пришли к выводу о необходимости разгра­ничения функций контрразведки и политического сыска. Пред­полагалось за существовавшими контрразведывательными орга­нами оставить борьбу со шпионажем на фронте, а для ведения политического сыска в тылу создать новое учреждение. В част­ности, генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего ВСЮР генерал-майор Ю.Н. Плющевский-Плющик 15 января 1919 года представил проект создания «Управления по огражде­нию порядка в тылу армии» при помощнике главкома по общему управлению, которое по своей организационно-штатной струк­туре и функциям имело бы сходство с разогнанными Временным правительством губернскими жандармскими управлениями. По мнению генерала Ю.Н. Плющевского-Плющика, новая струк­тура должна способствовать «централизации и планомерности борьбы с преступными элементами»[149].

Какой была реакция лидеров Белого движения на вышеизло­женный проект, остается неизвестным. Но для высшего военно­политического руководства ВСЮР являлось очевидным, что расширение территории и рост преступности требует укрепле­ния местной власти. Одним из предпринятых шагов в данном направлении было создание государственной стражи — военно­полицейской структуры, подчиненной начальнику управления внутренних дел. Закон от 25 марта 1919 года возлагал на нее обе­спечение «...государственного порядка, общественной, личной и имущественной безопасности»[150]. Учредив новую структуру, со­вмещавшую в себе функции уголовной и политической полиции, деникинский режим сделал попытку создать систему безопасно· ста по образцу Российской империи. Но тем самым добиться же­лаемой централизации борьбы с государственными преступле­ниями властям не удалось, поскольку задачи нового учреждения и контрразведки пересекались. На практике обе структуры как бы дублировали друг друга и конкурировали между собой при проведении оперативно-розыскных мероприятий. В своих вос­поминаниях A.C. Лукомский писал, что Особое совещание не­сколько раз ходатайствовало перед А.И. Деникиным о передаче функций контрразведки в уголовно-розыскную часть, которая состояла в основном из чинов судебного ведомства. Но штаб главкома ВСЮР тому противился, «и дело оставалось без изме­нения до конца»[151].

Изучение опыта строительства спецслужб и правоохрани­тельных органов на Юге России наводит на мысль о том, что лидеры Белого движения больше внимания уделяли обеспече­нию внутренней безопасности, нежели внешней. При этом ими не учитывалась взаимосвязь между внешними и внутренними угрозами. Как известно, большевистское подполье и различные политические группировки, не согласные с политикой деникин­ского режима, активно поддерживались извне. Будучи не пона­слышке знакомым с военно-политической ситуацией в регионе, генерал Н.С. Батюшин писал, что в Гражданской войне контрраз­ведке должно быть отведено более важное место, чем в войне с внешним противником, «благодаря легкости проникновения шпионов»[152].

Военно-политическое противостояние поставило перед вновь сформированными контрразведывательными органами более масштабные задачи, нежели они выполняли в годы Первой миро­вой войны. Помимо борьбы с военным шпионажем спецслужбы оказывали противодействие политической и экономической раз­ведке противников и союзников; пропаганде, агитации, террори­стическим и диверсионным акциям большевистского подполья; сепаратизму казачества; спекуляции, коррупции государственно­го и военно-управленческого аппарата, вооруженным выступле­ниям рабочих и крестьян, проявлениям политической неблаго­надежности и т.д. внутри государственных образований. Однако широкие функции — контрразведка и политический сыск — не повлекли за собой организационных изменений. Неповоротли­вая бюрократическая машина, созданная по образцу рухнувшего царского режима, медленно реагировала на динамично меняв­шуюся обстановку.

Представления руководителей Белого движения о государ­ственной безопасности, месте и роли спецслужб в системе ор­ганов власти и военного управления соответствовали тем кон­цепциям, которые существовали еще при царском режиме и в дооктябрьский период 1917 года.

Лидеры Белого движения на Юге России создали беспомощ­ный государственно-управленческий аппарат, не сумевший решить глобальные задачи в кризисных ситуациях. Генерал- лейтенанту А.И. Деникину и его ближайшему окружению так и не удалось сосредоточить в своих руках большие властные полномочия, усилить роль исполнительно-распорядительных органов и т.д. Более того, громоздкой бюрократической машине на определенном этапе оказалось не под силу наладить тесное взаимодействие между спецслужбами различной подчиненности и органами политического сыска, о чем более подробно будет рассказано в последующих главах.

Мемуары участников событий свидетельствуют о хаосе в системе государственного и военного управления, о неспособ­ности высшего руководства держать ситуацию под контролем. «На огромной, занятой войсками Юга России территории власть фактически отсутствовала, — писал генерал П.Н. Врангель. — Не способный справиться с выпавшей на его долю огромной государственной задачей, не доверяя ближайшим помощникам, не имея сил разобраться в искусно плетущейся вокруг него сети политических интриг, генерал Деникин выпустил эту власть из рук»[153]. Учитывая сложный характер взаимоотношений меж­ду двумя генералами, обратимся к биографу главкома ВСЮР Д.В. Леховичу, который не разглядел в А.И. Деникине диктато­ра: «Когда же (с начала 1919 года) армия пополнилась огром­ным количеством мобилизованных офицеров, солдат и пленных красноармейцев, одного морального воздействия было недоста­точно, ибо многие из них смотрели на гражданскую войну как на промысел, как на способ личного обогащения. А в твердом и суровом на вид генерале, чрезвычайно требовательному к себе, не оказалось и следа той особой черты характера, которая свой­ственна истинным диктаторам: расчетливо держаться за власть и подчинять своей воле окружающих людей ценой каких угодно принуждений и жестокости»[154].

По устоявшемуся мнению, генерал А.И. Деникин был «узко­военным» диктатором, видевшим в диктатуре лишь переходную фазу, неизбежную в условиях Гражданской войны. «Хотя Дени­кин и очень порядочный человек, но, несомненно, узкий и ни­какого государственного масштаба не имеет... — писал о глав­нокомандующем ВСЮР полковник A.A. фон Лампе, — это не диктатор и не повелитель, это честный исполнитель, хотя бы и своих собственных решений, но и только»[155].

Следует обратить внимание, что «государственного масшта­ба» не имел почти весь командный состав Добровольческой армии и ВСЮР, поскольку собравшийся на Юге России генера­литет, за редким исключением, ранее не занимал высших руко­водящих должностей в военной иерархии распавшейся русской армии. Только два генерала — М.В. Алексеев и A.C. Луком- ский — до 1914 года служили в Главном управлении Генераль­ного штаба, в Первую мировую в разное время возглавляли штаб Ставки Верховного главнокомандующего. Генерал М.В. Алек­сеев со 2 апреля по 21 мая 1917 года был Верховным главно­командующим Русской армии. По воспоминаниям полковника Б.С. Стеллецкого, генерал М.В. Алексеев «за целую жизнь не написал ничего; армейский офицер, не знающий ни одного ино­странного языка, совершенно лишенный ораторского таланта, он питался идеями своего полкового товарища ген[ерала] Бори­сова — полусумасшедшего аскета, Алексеев не выносил людей с личным “я” и по силе возможности старался их удалить...» Генерал-майор М.А. Иностранцев также считал, что генерал В.Е. Борисов был при М.В. Алексееве «как бы негласным, без­ответственным советником...»[156] Так или иначе, но проявить себя в годы Гражданской войны в качестве Верховного руководителя Добровольческой армии генерал от инфантерии М.В. Алексеев в полной мере не успел, т.к. скоропостижно скончался в октябре 1918 года от воспаления легких.

Генерал-лейтенант А.С. Лукомский, возглавлявший при А.И. Де­никине военное и морское управление, а затем и правительство, но­ваторством не отличался, предложив, как следует из вышесказанно­го, передать функции контрразведки уголовно-розыскной части.

Как отмечают некоторые участники Первой мировой и Граж­данской войн, у большинства генералов и старших офицеров русской армии традиционно отсутствовала инициатива, им были присущи следование шаблонам и инертность мышления. «Ини­циатива. .. в высшем командном составе отсутствовала, причем “чем начальники были старше, тем менее они проявляли ини­циативы, боясь принять на себя самостоятельное решение”, и это было прямым следствием особого подбора людей, — писал буду­щий начальник штаба ВСЮР, а в 1912 году — старший адъютант штаба 13-й пехотной дивизии капитан П.С. Махров, местами ци­тируя К. Гольца. — Люди с сильным характером, люди самостоя­тельные, к сожалению, во многих случаях в России не выдвига­лись вперед, а преследовались: в мирное время такие люди для многих начальников казались беспокойными, казались людьми с тяжелым характером и таковыми аттестовывались. В результате такие люди часто оставляли службу. Наоборот, люди без харак­тера, без убеждений, но покладистые, всегда готовые во всем со­глашаться с мнением своих начальников, выдвигались вперед...»[157] Данную точку зрения разделял и генерал-майор Е.И. Мартынов, считавший, что самостоятельность могла «.. .испортить нормаль­ную карьеру офицера Генерального штаба...»[158] Поэтому не было ничего удивительного в том, что в мирное время по служебной лестнице в русской армии более успешно продвигались слабоха­рактерные, покладистые, соглашавшиеся с мнением начальства офицеры. Такая ситуация не способствовала росту профессио­нализма командных кадров. Вот какую картину повседневной жизни армейского полка начала XX века и ее влияние на офице­ров описал в своем дневнике будущий генерал В.И. Селивачев: «Штаб-офицеры — слепые исполнители воли к[оманди] ра [пол­ка] без отговорок, но и без разума. Не читая ровно ничего по свое­му ремеслу, не интересуясь безусловно военной наукой, а вернее, даже и не зная, есть ли такая, они служат лишь для того, чтобы получать жалованье, а дождавшись предельного возраста, выйти в отставку. Да и немудрено — штаб-офицерский чин достается им уже на склоне лет, когда ум перестает работать, да и интерес к делу и самосовершенствованию пропадает... Ни талант, ни ра­бота, ни способности, ничто не может выделить офицера — все вешай на крюк терпения и количества лет службы!!!»[159] Ни та­лант, ни способности офицеров в мирное время не были нужны их командирам, поскольку их карьера зависела не от результатов ратного труда воинского коллектива, а от субъективного отноше­ния к ним вышестоящих начальников. Зачем рисковать карьерой ради введения каких-либо новшеств, если можно было услуж­ливостью, покладистостью и соглашательством достигнуть зна­чительных служебных высот. «Дух почина, а тем более — дер­зания, чужд современному русскому интеллигенту», — писал генерал-лейтенант В.Е. Флуг, отнеся к интеллигенту офицера[160]. И вот эти типичные черты русского интеллигента, как деликатно отмечает Д.В. Лехович, мешали А.И. Деникину «стать подлин­ным вождем»[161]. Генерал В.Е. Флуг в 1937 году писал генералу В. В. Чернавину о способностях А.И. Деникина, которых не хва­тало для поста главнокомандующего, «а тем более для главного начальника или диктатора обширного края»[162]. Генерал В.В. Чернавин не видел в А.И. Деникине «данных стратега»[163]. Генерал П.С. Махров высказался о главкоме ВСЮР более корректно: «Он был только солдат, но не был политиком»[164].

Е.К. Миллер

Е.К. Миллер

Более резкую и малоприятную оценку всем белогвардейским генералам дал эсер Б. Соколов: «Условия Гражданской войны требуют от ее вождей тех качеств, которыми генералы отнюдь не обладали: они требуют широкого ума, умения понять интересы и желания населения, умения повести их за собой — и все это на­ряду с существенно необходимым талантом стратегическим»[165].

Из многочисленных свидетельств участников Гражданской войны можно прийти к выводу, что бывшие царские генералы и офицеры были готовы идти на смерть, но не сумели в слож­ной социально-политической и экономической обстановке по­вести за собой народ, не смогли ему предложить ничего, кроме лозунгов: «Бей большевиков!», «Даешь единую и неделимую!». Таким образом, менталитет белых лидеров оказался не только «недостатком в борьбе, бывшей политической по своей сути» (П. Кенез)[166], но и отразился на формировании и развитии спец­служб всех белогвардейских правительств и армий. Не утруждая себя инновационными подходами, генералы и офицеры создава­ли разведку и контрразведку по лекалам распавшейся русской армии, тем самым повторяя ошибку, допущенную основателями контрразведки в 1910 году, закрепив ее за военным ведомством.

Не лишним будет сказать, что на заседаниях межведомствен­ной комиссии 1909—1910 годов вместе с вышеописанной схе­мой рассматривалась схема подчинения контрразведки Департа­менту полиции в виде структурного подразделения. Однако она была отклонена, так и оставшись нереализованной при цариз­ме. Но после Октябрьской революции стихийно, в силу крайней жизненной необходимости, именно ее начнут воплощать в жизнь не обремененные стереотипным мышлением большевистские лидеры. ВЧК представляла собой систему, в которой под единым руководством находились местные ЧК (территориальные орга­ны безопасности) и особые отделы (военная контрразведка). Тем самым под контролем одной структуры оказалось и гражданское население, и вооруженные силы страны.

Ради объективности следует отметить, что и в царской армии служили волевые, энергичные генералы и офицеры. Среди них выделяется колоритная личность генерал-лейтенанта П.Н. Вран­геля, которого Д.В. Лехович назвал «врожденным вождем и диктатором»[167]. Стремясь извлечь уроки из поражений адмирала A.B. Колчака и генерала А.И. Деникина, он придавал первосте­пенное значение укреплению дисциплины в армии, налажива­нию ее отношений с населением и проведению мероприятий, которые хотя бы частично удовлетворили интересы крестьян и рабочих.

Новый главнокомандующий ВСЮР в марте 1920 года про­вел переформирование органов военного управления. В струк­туре штаба главкома остались управления 1-го и 2-го генерал- квартирмейстеров, дежурного генерала, начальника военных сообщений, инспектора артиллерии, полевого санитарного ин­спектора и начальника снабжения. Разведывательный отдел во­шел в состав управления 1-го генерал-квартирмейстера. 29 мар­та главнокомандующий Русской армией непосредственно подчи­нил себе, помимо начальника штаба, еще начальников военного и морского управлений и др.[168]

3  мая генерал П.Н. Врангель приказом № 3116 объединил ор­ганы контрразведки штаба главкома, военного и морского управ­ления под руководством начальника военного управления в виде особой части[169]. Стремившийся навести порядок в Крыму и обе­зопасить тыл от советской агентуры и государственных преступ­ников, главнокомандующий 1 июня издал приказ № 3270 о фор­мировании особого отдела при своем штабе «для объединения и руководства деятельностью наблюдательных органов Военного и Морского ведомств, а также политического розыска при управ­лении внутренних дел, каковые с сего числа подчинить назван­ному отделу». Начальником особого отдела назначен генерал- майор Е.К. Климович, бывший директор Департамента полиции в Министерстве внутренних дел царского правительства. По со­вместительству на него возлагались обязанности помощника на­чальника гражданского управления по делам государственной стражи и политического розыска[170].

Таким образом, в конце Гражданской войны на Юге России произошел очередной виток в развитии отечественных спец­служб. Находившиеся ранее под общим руководством (генерал- квартирмейстера, начальника особого отделения) органы развед­ки и контрразведки были разделены. Придавая большое значе­ние обеспечению внутренней безопасности, генерал-лейтенант П.Н. Врангель объединил контрразведку с политической и кри­минальной полицией. Статус нового органа был выше прежних контрразведывательных структур — особого отделения отдела Генштаба и управления генерал-квартирмейстера штаба главко­ма. Особый отдел подчинялся второму лицу в армейской иерар­хии — начальнику штаба.

Командованию Русской армии требовалась информация не только военного, но также политического и экономического характера. Однако изменение задач разведки не отразилось на ее месте в системе военно-управленческого аппарата, по­тому что вся полнота военной и гражданской власти «без вся­ких ограничений» была сконцентрирована в руках генерала П.Н. Врангеля.

В результате чехословацкого мятежа весной—летом 1918 года на огромной территории от Волги до Тихого океана советская власть была свергнута. В Сибири и на Дальнем Востоке начали формироваться новые правительства, состоявшие из представи­телей различных политических сил. Прообразом будущих армий явились подпольные офицерские организации, представлявшие собой кадры бывших Омского, Иркутского, Приамурского воен­ных округов. Генералы и офицеры создавали органы военного управления по образцу и подобию русской армии.

5 июля 1918 года был учрежден штаб военно-сухопутных и мор­ских сил Приморской области, в отделе генерал-квартирмейстера которого находились разведывательное отделение и отделение военного контроля[171]. 18 ноября военно-сухопутные и морские силы перешли в подчинение A.B. Колчака, а 22 ноября они были расформированы в связи с восстановлением Приамурского во­енного округа[172].

В апреле 1918 года создается Уральская армия, в июне Времен­ным Сибирским правительством была сформирована Западно­Сибирская отдельная армия (с июля — Сибирская) и Народная армия КОМУЧа. Следует отметить, что в течение июля—декабря 1918 штаб Сибирской армии по совместительству выполнял функции всех антибольшевистских вооруженных сил в Сибири.

Первоначально в состав Западно-Сибирской армии входило несколько добровольческих полков, а в июле началось формиро­вание корпусов. Органы контрразведки, существовавшие еще до свержения большевиков при тайных офицерских организациях, после переворота преобразовывались в разведывательные отде­ления при штабах гарнизонов, корпусов, командующих войска­ми корпусных районов, и выполняли функции одновременно военной разведки и контрразведки. В армии восстанавливались военно-полевые суды, вводилась смертная казнь за политические преступления. По распоряжению уполномоченного Временного Сибирского правительства все дела политического характера пе­редавались отряду особого назначения, которым командовал чех капитан И.И. Зайчек, а уголовные — подлежали ведению уголов­ной милиции.

Командующий Западно-Сибирской отдельной армией генерал-майор А.Н. Гришин-Алмазов, возглавлявший по совместительству Военное министерство Временного Сибирского правительства, издал приказ о создании разведывательного отделения и отде­ления военного контроля (ОВК) в составе управления генерал- кваргирмейстера штаба армии[173].

Несмотря на то что в Поволжье борьба с большевиками велась под знаменем Комитета членов Всероссийского учредительного собрания (КОМУЧа), где большинство составляли представите­ли левых партий, Народную армию формировали царские офи­церы, которые и воспользовались своим опытом при учреждении военно-управленческих структур.

Главный штаб, созданный 8 июня 1918 года, состоял из канцелярии, оперативного отдела (общего, оперативного, раз­ведывательного, связи и топографического отделений), отдела формирования и устройства войск, отдела ручного оружия, ин­женерного и военно-судного отделов. Последний по совмести­тельству выполнял функции контрразведки. 29 июня Главный штаб упраздняется, а все его функции передаются вновь соз­данному Военному ведомству, куда вошли канцелярия, глав­ный начальник снабжения, управление Генштаба и ряд главных управлений: административными делами, инженерного, военно­судного, военно-санитарного. Находились ли в управлении Ген­штаба органы разведки и контрразведки — однозначно сказать трудно, поскольку документальных подтверждений тому автором не обнаружено. Зато в отделе генерал-квартирмейстера Полево­го штаба армии, штат которого утвержден 30 августа 1918 года управляющим Военным ведомством генерал-майором H.A. Гал­киным, имелись разведывательное и контрразведывательное от­деления. Помимо того, в «целях ограждения интересов порядка и безопасности и предотвращения покушений антигосударствен­ных элементов на государственный строй» 9 августа образовано Министерство охраны государственного порядка[174].

После свержения советской власти в Сибири и на Дальнем Востоке летом 1918 года там восстанавливались прежние военные округа — Омский (Западно-Сибирский), Иркутский (Восточно­Сибирский, Средне-Сибирский) и Приамурский. Однако органы разведки и контрразведки были сформированы лишь в управлении генерал-квартирмейстера штаба Иркутского военного округа[175].

В августе 1918 года начался процесс объединения всех анти­большевистских сил и подчиненных им воинских формирова­ний, завершившийся созданием 24 сентября Уфимской дирек­тории (Всероссийского Временного правительства). В ходе объ­единения вооруженных сил произошла реорганизация системы военного управления, в том числе и спецслужб, которая в итоге также была построена по образцу и подобию царской армии. Во главе стояла Ставка Верховного Главнокомандующего и ее рабо­чий орган — штаб ВГК — для осуществления управления всеми соединениями и частями Сибирской и Народной армий. В состав штаба входили управления 1-го и 2-го генерал-квартирмейстера, главного начальника военных сообщений, а также отделы: ин­формационный, ремонтный, воздушного, военно-морского и речного флота, казачьих войск и др. 12 ноября 1918 года в управ­лении 1-го генерал-квартирмейстера были образованы разведы­вательное и контрразведывательное отделения[176].

Параллельно Уфимская директория создала Военное ми­нистерство на основе слияния Военных ведомств Временного Сибирского правительства и «Народной армии» КОМУЧ. В его компетенции находились кредиты, финансы, полевое казначей­ство, военно-полевые суды, служба духовенства и дела казачьих войск, поэтому создание разведывательных и контрразведыва­тельных органов в министерстве не предусматривалось.

Приказом Всероссийского Временного правительства от 4 ноября 1918 года военным и морским министром был назначен известный полярный исследователь и ученый, в прошлом коман­дующий Черноморским флотом вице-адмирал A.B. Колчак, весь­ма скептически отнесшийся к организации армии, проведенной Директорией: «...министерства не было ...У меня не было ни аппарата, ни средств»[177].

К концу 1918 года ситуация на фронтах складывалась не в пользу белых армий. Они оставили Ижевск и готовились к обо­роне по Уральскому хребту. Большевики собирали силы для уда­ра по северному флангу. После капитуляции Австро-Венгрии чехословаки потребовали их отправки домой. Фронт оказался под угрозой развала. Спасти критическое положение демокра­тическая власть оказалась не в состоянии. В ночь на 18 ноября

1918  года в Омске восстало сибирское казачество, требуя от­ставки Директории и установления сильной власти. Офицеры и казаки арестовали левое крыло правительства — Н.Д. Авктсентьева и В.М. Зензинова. Премьер-министр П.В. Вологодский со­звал экстренное заседание Совета министров, на котором было принято решение передать руководство военному командова­нию. Согласно принятому «Положению о временном устройстве власти в России», эта власть передавалась военному и морскому министру вице-адмиралу A.B. Колчаку, провозглашенному Вер­ховным правителем и Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России и про­изведенному в адмиралы[178].

После прихода к власти адмирала A.B. Колчака вся реальная политическая, административная и даже судебная власть скон­центрировалась в руках военных. Верховный правитель в своем воззвании «К населению России от 18 ноября 1918 года» главной своей целью поставил «создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопоряд­ка...»[179] А.В. Колчак считал, что военная власть, которую он воз­главляет как Верховный главнокомандующий вооруженными си­лами России, имеет верховенство над гражданской. Иной точки зрения придерживался председатель Совета министров П.В. Во­логодский, указывавший на ограниченный характер власти Вер­ховного правителя, т.к. ни один приказ, ни одно распоряжение не претворялись в жизнь, прежде чем проходили через Совмин[180].

В конце ноября 1918 года, когда фронт проходил по линии восточнее Новодзенска, Бузулука, Бугульмы и по Верхнему Ура­лу, обнаружились недостатки военного управления. Адмирал А.B. Колчак и его окружение понимали, что для достижения по­беды над противником важна четкая организация руководства войсками, и начали преобразование штабов.

В ходе реорганизации были проведены разграничения функ­ций управлений и отделов штаба В ГК. Так, разведку и контрраз­ведку передали в управление 2-го генерал-кваргирмейстера. 29 ноября 1918 года формируется Центральное отделение во­енного контроля (ЦОВК), вошедшее в состав разведывательно­го отдела[181]. Однако в ходе дальнейшей реорганизации, 12 апреля 1919 года обе спецслужбы были переданы в состав реформиро­ванного управления генерал-квартирмейстера, куда помимо них еще входили оперативный и общий отделы, канцелярия, автомо­бильный гараж и топографическая часть.

Адмирал A.B. Колчак органы военного управления формиро­вал по образцу и подобию царской армии. 30 ноября 1918 года (приказ военного министра № 16 от 5 декабря 1918 года) был образован Главный штаб военного министерства, в котором со­средотачивались сведения об организации и составе войск, по комплектованию личным составом, их устройству и внутренне­му управлению, подготовке кадров, снабжению всеми видами довольствия и т.д. «Все сделанное уже Ставкой, та живая орга­низационная работа, которая создавала армию, все ее начинания были забракованы, как плод незрелый и не подходящий под узкие старые рамки, — свидетельствует генерал-лейтенант К.В. Саха­ров, в то время генерал для поручений в штабе В ГК. — Была сна­чала сделана попытка подчинить военному министерству все ка­савшееся вооруженных сил, чтобы можно было все подвести под эту ферулу крутящейся этажерки со старинными томами законов и штатов. Но Верховный правитель на это не пошел и разделил сферу власти так: действующая армия с территорией по Иртыш подчинялась (в военном отношении) начальнику штаба Верхов­ного главнокомандующего, все гарнизоны и запасные войска, вся местность к востоку от Иртыша — военному министру»[182]. Таким образом, произошло разграничение сфер влияния фронтовых и тыловых органов военного управления.

Со временем расширялись функции Главного штаба, что при­вело к изменению его структуры. 26 февраля 1919 года в нем были учреждены квартирмейстерский и осведомительный отде­лы. Осведомительный отдел, руководитель которого непосред­ственно подчинялся помощнику начальника Главного штаба, со­стоял из разведывательного отделения, контрразведывательной части, главного цензурно-контрольного бюро и информационно­го отделения. Но в конце апреля, как следует из временного шта­та Главного штаба, разведывательное отделение было передано в квартирмейстерский отдел[183].

В марте 1919 года началась очередная волна реорганизации тыловых военных учреждений. В состав военно-окружного управления входили военно-окружной совет, военно-окружной штаб, управление дежурного генерала, окружной архив, типо­графия и команда штаба. В военно-окружном штабе были созда­ны разведывательное и контрразведывательное отделения[184]. «Од­ним из первых дел нового военного министерства был отказ от корпусных районов и замена их военными округами; массу вре­мени потратили на это и ничего не добились, — считает генерал- лейтенант К.В. Сахаров. — Получились громоздкие штабы: штаб

Иркутского округа имел свыше ста тридцати офицеров, Омского округа — более ста семидесяти. Войск же было только то, что осталось от прежних корпусных районов»[185].

Свои спецслужбы имело и Морское министерство. В состав управления по оперативной части флота входили разведыватель­ное (4 человека) и контрразведывательное (8 человек) отделе­ния[186]. Последнему подчинялись ряд контрразведывательных пун­ктов: при главной базе в Перми, штабах 1-го, 2-го и 3-го дивизио­нов боевых судов, штабе отдельной бригады морских стрелков и двух опорных базах. Военно-морская и речная контрразведка в своей деятельности руководствовалась морскими законами и инструкцией военно-сухопутной и морской контрразведке[187].

Создание правительственной разведки — особого отдела при управлении делами Верховного правителя и Совета министров (далее — управлении делами) было инициировано не профес­сионалами спецслужб, а лицом, далеким от данной сферы дея­тельности — помощником директора пресс-бюро отдела печа­ти Б.Л. Деминовым (более подробно о нем будет рассказано в следующем параграфе). На допросах в Полномочном предста­вительстве ВЧК по Сибири автором идеи он назвал главноуправ­ляющего делами Т.В. Бутова. Сегодня опровергнуть или под­твердить эти сведения не предоставляется возможным. Вместе с тем приведенные современными исследователями документы свидетельствуют о том, что разработчиком документов являлся именно Б.А. Деминов.

Приблизительно во второй половине марта 1919 года он под­готовил доклад и объяснительную записку к штатам и смете осо­бого отдела. В докладе важнейшей задачей текущего момента было названо «широкое развитие дезорганизующей деятельно­сти» в советском тылу. Для ее ведения автор документа пред­ложил создать при управлении делами специальный орган — особый отдел по делам дезорганизации неприятельского тыла с «целью разрушения психики его (противника. — Авт.) воору­женных сил, дискредитирования объединяющей идеи, усиления народного недовольства, подготовки восстаний и пр.». Автор доклада обозначил следующие направления деятельности осо­бого отдела: взаимодействие с антисоветским подпольем в тылу красных войск; расстройство советского тыла — разрушение промышленности и транспорта, возбуждение недовольства орга­низациями восстаний; разложение Красной армии.

Изложенные в документах предложения нашли поддержку со стороны главноуправляющего делами Г.Г. Тальберга, который поручил заняться дальнейшей разработкой проекта руководству пресс-бюро отдела печати'.

Опуская описание проблем, с которыми пришлось столкнуться Б. А. Деминову при реализации своей идеи, отметим, что начало формированию особого отдела при управлении делами было по­ложено предположительно в мае 1919 года. Обратим внимание: без рассмотрения Советом министров Положения об особом от­деле и его штатов[188]. Вызывает недоумение отсутствие упоминания об особом отделе во временном штатном расписании управления делами, утвержденного Советом министров 6 июня 1919 года[189].

Существующее подзаконно подразделение без четко пропи­санных нормативными актами задач позволяло его руководству заниматься различными видами деятельности: разведывательной, разведывательно-диверсионной, информационно-аналитической и информационно-пропагандистской.

По версии историка В.И. Шишкина, временные штаты особо­го отдела, вероятнее всего, были утверждены 28 июня 1919 года. Отдел состоял из руководства (управляющий, чиновник для особых поручений, делопроизводитель и журналист), общего (заведующий, его помощник, секретарь и машинистка), полити­ческого, специального (начальник, помощник, 6 «агентов мест­ных») и двух прифронтовых отделений, а также инспекторской части. Последняя включала в себя инспектора, 3 курьеров для связи, 4 представителей при штабах объединений, а также аген­туру — заведующего, его помощника и 8 «агентов зарубежных». В середине августа структура, штаты особого отдела и денеж­ные оклады подверглись изменениям. Например, в центральном отделении вводилась должность ответственного руководителя. Лица, ее занимавшие, предназначались для работы в Советской России. К 20 августа в Особом отделе (без технического персо­нала, оренбургского и семипалатинского отделений) числилось 69 человек[190].

В начале ноября 1919 года часть сотрудников особого отдела во главе с Б. А. Деминовым выехали из Омска в Красноярск, где планировалось развернуть работу отдела. Однако на новом месте дислокации, в ситуации хаоса и развала работы тыла, особый от­дел уже функционировать не смог и прекратил свое существо­вание[191].

Особый отдел при управлении делами Совета министров — первый в истории отечественных спецслужб специальный орган, созданный в правительстве страны для «дезорганизации враже­ского тыла». В дореволюционной России таких структур не было даже в годы Первой мировой войны.

Историк В.И. Шишкин, изучивший цели создания, структу­ру, кадровый состав и основные направления деятельности этого уникального в своем роде подразделения, не относит его к разно­видности спецслужб, указывая на его обособленное положение[192]. Однако внимательное изучение военно-управленческих струк­тур позволяет найти некоторое функциональное сходство между особым отделом управления делами с осведомительным отделом Главного штаба или управлением 2-го генерал-квартирмейстера при ВГК, выполнявшим функции разведки, контрразведки, про­паганды, осведомления (о нем мы будем говорить чуть ниже). Нечто подобное создал Б.А. Деминов, но только подчинявшееся не военным, а гражданским властям. Наблюдаются некоторые сходства особого отдела с шульгинской «Азбукой».

В сфере обеспечения безопасности государственного образо­вания колчаковский режим пошел по пути Российской империи. Для осуществления политического сыска, борьбы с политиче­скими преступлениями Совет министров правительства 7 марта 1918 года принял решение о создании особого отдела государ­ственной охраны при управлении милиции МВД. На подкон­трольной белогвардейцам территории формировались губерн­ские, областные, уездные, городские управления государствен­ной охраны во главе с начальниками управлений[193].

Создавая новый орган, правительство не позаботилось о раз­граничении функций между политической полицией и контрраз­ведкой, что привело к дублированию и параллелизму в работе между двумя структурами.

Адмирал A.B. Колчак, став Верховным правителем, сконцен­трировал в своих руках власть на фронте и в тылу, обладал чрез­вычайными полномочиями. Однако в Сибири, так же как и на Юге, диктатура не была воплощена на практике в «чистом виде», а являлась номинальной. Косвенным подтверждением тому яв­ляется созданная им по образу и подобию царской армии систе­ма военного управления, которая оказалась нежизнеспособной в годы Гражданской войны. Когда три армии — Западная, Сибир­ская и Южная — успешно продвигались на запад, выяснилось, что система высшего военного управления начала давать сбои из- за соперничества между собой центральных учреждений. Тому подтверждением, в частности, являются трения между Ставкой и Военным министерством, мешавшие эффективному управлению войсками в сложной обстановке Гражданской войны. По свиде­тельству барона А.П. Будберга: «...отношения между Ставкой и Военным министерством самые враждебные; обе стороны зорко шпионят друг за другом и искренне торжествуют и радуются, если супротивник делает промахи и ошибки»[194]. Это противостоя­ние передавалось и войскам. Понимая всю опасность сложивше­гося положения, адмирал A.B. Колчак издал приказ, в котором категорически потребовал «прекращения розни, недоброжела­тельства и стремления выискать промахи других и повелеваю каждому заниматься порученным ему делом»[195].

Кроме того, действующие самостоятельно атаманы и окружа­ющие их банды занимались грабежами, разбоями, дезорганизо­вывали армию, чем подрывали доверие населения к власти. «Для того, чтобы объединить под своим крылом все эти разрозненные формирования, необходимо было подчинить казачество цен­тральному военному аппарату управления, но с предоставлени­ем ему своеобразного самостоятельного центрального органа, — пишет историк Л.Н. Варламова. — Сложилась ситуация, когда правительство было вынуждено идти на компромисс, считаясь с настроением кругов, в руках которых, так или иначе, значитель­ная вооруженная сила»[196].

Существовавшая в тот период времени система высшего во­енного управления отрицательно сказывалась и на работе спец­служб, о которой более подробно будет рассказано в последую­щих главах.

Чтобы урегулировать отношения между штабом Верхов­ного главнокомандующего и Военным министерством, а так­же вовлечь в ряды правительственных войск казачество, в мае 1918 года были начаты новые реорганизации органов военного управления, результатом которых, по мнению А.П. Будберга, «является создание невероятно громоздкой Ставки, вбирающей в себя часть отделов военного министерства»[197].

Между тем обстановка на фронте усложнялась. В тот период войска Южной группы Восточного фронта продолжали контрна­ступление. Череда тактических операций красных привела к по­тере Екатеринбурга (14 июля) и Челябинска (24 июля). Особен­но значимым стало поражение белых войск под Челябинском, где были истрачены последние резервы, а в плен попало около 15 тыс. человек. Продвижение красных войск сдерживало лишь обострение дел на Южном фронте, где мощное наступление раз­вернул А.И. Деникин.

Таким образом, все вышеперечисленные и другие обстоятель­ства говорили о необходимости реформы в армии, что также ста­ло очевидным для A.B. Колчака и его ближайших помощников. 25 июня 1919 года приказом начальника штаба ВГК № 558 была объявлена структура новой системы центрального военного управления, во главе которой стоял адмирал A.B. Колчак и Став­ка. Его ближайшими помощниками являлись начальник штаба и военный министр. Штаб ВГК, Военное министерство и Главное управление по делам казачьих войск объявлялись высшими ор­ганами военного управления[198].

Вопросы разведки, контрразведки и военного контроля как в действующей армии, так и в тыловых военных округах, а так­же цензуры, печати, осведомления[199] и пропаганды, возлагались на управление 2-го генерал-квартирмейстера при ВГК, которое было окончательно сформировано к 9 июля 1919 года. В его со­став вошли разведывательный, контрразведки и военного контро­ля, осведомительный отделы, а также главное военное цензурно­контрольное бюро, канцелярия, особое отделение и технический подотдел[200].

Как следует из вышесказанного, многочисленные реоргани­зации не отразились на положении разведки и контрразведки в военно-управленческом аппарате. Они по-прежнему структурно находились в подчинении 2-го генерал-квартирмейстер штаба ВГК. Генерал-майор П.Ф. Рябиков по этому поводу писал следу­ющее: «.. .контрразведка должна вести свою работу в самом тес­ном контакте с разведкой; для успешного разрешения задач, вхо­дящих в круг ведения контрразведки, необходимо основательное знакомство с организацией шпионажа и с задачами, которые по­ручаются тайным агентам; с другой стороны разведка, выбирая сотрудников, имея дело с массой людей, недостаточно извест­ных, должна всегда всесторонне выяснить в контрразведке, не является ли данное лицо... подозрительным по шпионажу или не имеет ли оно каких-либо подозрительных связей...»[201] Приве­денные в последующих главах примеры подтверждают правоту точки зрения генерала П.Ф. Рябикова. Тесная взаимосвязь внеш­них и внутренних угроз требовали координации деятельности обеих спецслужб. Вместе с тем органы разведки и контрразвед­ки оставались третьеразрядными элементами штабных структур различных уровней, что в определенной степени затрудняло до­ведение важной информации руководителями спецслужб до выс­шего военно-политического руководства.

Правда, начальник разведки ежедневно докладывал оперативно­разведывательные данные начальнику штаба Верховного главно­командующего генерал-майору Д.А. Лебедеву, сводки сведений с той же периодичностью телеграфом рассылались в штабы армий и другие учреждения. Иное положение было у контрразведки. Как следует из воспоминаний генерал-майора ПФ. Рябикова, только он имел право еженедельного доклада А.В. Колчаку: «Доклады были для меня весьма трудными и неприятными, особенно учиты­вая нервозность адмирала и его весьма легкую раздражаемость... адмирал, видимо, не вполне понимал сущность контрразведки, смешивая ее функции с розыскными»[202].

Важно также отметить, что частые реорганизации, прово­димые военачальниками, мало знакомыми с методами работы органов контрразведки, вносили путаницу в их организацию и деятельность.

К концу лета 1919 года положение на фронте значительно из­менилось. Инициатива перешла к Красной армии. После взятия Челябинска ей открылась дорога в глубь Сибири. 6 августа вой­ска Восточного фронта стали преследовать колчаковцев в двух направлениях: 3-я армия — на Ялуторовск, Тюмень, 5-я — вдоль железной дороги Челябинск — Курган. Отсутствие координации в деятельности фронтов, большие потери в живой силе и техни­ке, усталость войск и отсутствие резервов усугубляли положение колчаковской армии. Громоздкая система центрального военного управления оказалась малопригодной в создавшихся условиях. «Отсюда-то и получалось, что из 800 тысяч ртов в строю оказа­лось всего 70 тысяч бойцов, которые обслуживали: штаб главно­командующего, пять штабов армий, штабов корпусов и 35 шта­бов дивизий, — свидетельствует генерал-лейтенант Д.В. Фила- тьев. — А в то же время у красных против нас действовала одна армия, из 3—4 дивизий и 2—3 конных бригад, и эта сравнитель­ная горсточка и разбила в конце концов наши толпы обозных и обратила в бегство многочисленные штабы с их тучей перепис­чиц, при которых нередко возились в обозе и их родители»[203].

Приказом № 762 от 10 августа 1919 года было объявлено о расформировании штаба Восточного фронта. Распоряжением начальника штаба ВГК от 17 августа был вновь сформирован Походный штаб фронта, в составе которого находился разведы­вательный отдел, а при нем — контрразведывательная часть[204].

Осенью 1919 года территория, контролируемая войсками А.B. Колчака, значительно сократилась. Вопросы снабжения, мобилизации и прочие, находившиеся в ведении штаба ВГК, требовали решения на месте, поскольку ситуация на фронте еже­дневно менялась. Но вместо упрощения организации колчаковцы продолжали увеличивать количество штабных структур — Юж­ной группы, отдельного конного корпуса, инспектора доброволь­ческих формирований и инспектора стратегического резерва.

Высшее военно-политическое руководство все же понимало: чтобы сохранить остатки армии, необходимо создать сильный штаб фронта, поскольку именно этот орган мог быстро реагиро­вать на постоянно менявшуюся обстановку.

1 октября 1919 года был издан приказ начальника штаба ВГК № 1184 об образовании из Ставки и Походного штаба ВГК управ­лений Восточного фронта: полевого управления артиллерии фрон­та, полевого инспектора инженеров фронта, главного начальника военно-административного управления, осведомительного управ­ления и личного конвоя главкома армиями Восточного фронта. Разведывательный отдел вошел в состав управления генерал- квартирмейстера штаба фронта, а контрразведывательный от­дел штаба ВГК был переподчинен главному начальнику военно­административного управления фронта. Заметим, что генерал- квартирмейстер непосредственно подчинялся начальнику штаба фронта, а главный начальник военно-административного управ­ления — главнокомандующему фронтом[205].

Но такая система просуществовала недолго. К началу 1920 года армия А.В. Колчака была полностью разгромлена. Как известно, 4 января адмирал сложил с себя все полномочия, передав верхов­ную власть А.И. Деникину, а военную и гражданскую власть на территории восточной окраины — Г.М. Семенову.

Место спецслужб в системе органов власти колчаковского ре­жима зависело от форм и методов противодействия противнику. Возглавившие Белое движение профессиональные военные в силу своего менталитета отдавали предпочтение вооруженным методам борьбы, а не политическим. В связи с чем и разведка, и контрразведка были прочно связаны с армией, которая, по мне­нию белогвардейских военачальников, должна была сыграть основную роль в победе над Советской Россией.

После разгрома колчаковской армии на территории, занятой белыми войсками, образовались два независимых друг от друга правительства. Во Владивостоке в январе 1920 года власть пе­решла в руки Приморской областной земской управы, которая сформировала Временное правительство Приморской области. В Забайкалье в середине февраля 1920 года главнокомандующим и главой правительства стал генерал-лейтенант Г.М. Семенов. Каждое из этих государственных образований сформировало армии и военно-управленческие аппараты. Штаб командующего войсками Российской восточной окраины (с 27 апреля—Дальне­восточная армия) и штаб войск Приморской области располага­ли разведывательными и контрразведывательными отделениями, подчиненными генерал-квартирмейстеру[206]. Приказом от 30 мар­та 1920 года войсковая контрразведка ДВА была построена по схеме, установленной временным положением о контрразведы­вательной и военно-контрольной службе на ТВД[207].

На дальнейшее развитие белогвардейских спецслужб в регионе значительно повлияли боевые действия Народно-революционной ар­мии Дальневосточной республики. Под ударами красных белогвар­дейцы в октябре 1920 года покинули Забайкалье и отступили в по­лосу отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД).

В апреле 1921 года части белой Дальневосточной армии были перевезены на территорию Приморья в качестве «вооруженно­го резерва милиции Приамурского государственного образова­ния». 26 мая ее командование совершает военный переворот, в результате которого к власти пришло Приамурское временное правительство. В составе вновь созданного управления военно­морского ведомства учреждены органы разведки и контрразвед­ки, традиционно подчинявшиеся генерал-квартирмейстеру.

25 мая из войск, оказавшихся в подчинении атамана Г.М. Се­менова, была образована Гродековская группа под командовани­ем генерал-майора Н.И. Савельева. Разведывательное отделение вошло в состав управления генерал-квартирмейстера, а осведо­мительный отдел и контрразведывательный пункт — военно­политического отдела штаба. После подчинения группы Времен­ному Приамурскому правительству в ее штабе было учреждено управление начальника политического розыска, состоявшее из отделений разведки, контрразведки, военного контроля и мили­ции[208]. Временное Приамурское правительство имело свою кон­трразведку — информационное отделение административного отдела МВД во главе с жандармским полковником В.А. Булахо­вым. Приказом от 15 июня 1922 года его расформировали и на его месте создали информационный отдел со штатом примени­тельно к губернским жандармским управлениям. В это же время во Владивостоке был учрежден районный охранный отдел, кото­рому подчинялись все охранные отделения[209].

Военные неудачи, которые потерпели войска Приамурского временного правительства (Белоповстанческой армии) в боях с НРА ДВР, вызвали острые разногласия среди офицерского соста­ва, вылившиеся в начале июня 1922 года в вооруженное стол­кновение между сторонниками С.Д. Меркулова и недовольными его политикой офицерами-монархистами. В целях достижения компромисса Приамурское временное правительство назначило генерал-лейтенанта М.К. Дитерикса командующим войсками и флотом. 22 июня во Владивостоке был созван Земский собор, избравший генерала правителем Приамурского земского края. Правительственные войска переименованы в Земскую рать. В ее штабе, в составе управления 1-го генерал-квартирмейстера, нахо­дились разведывательное и контрразведывательное отделения[210].

Осенью 1922 года аппарат разведки и контрразведки был объединен с аппаратом Министерства внутренних дел. Общее руководство осуществлял генерал-майор В.А. Бабушкин[211]. По не­которым данным, генерал-лейтенант М.К. Дитерикс имел лич­ную разведку, в которой служили полковник Боткин, капитан Барский, поручик Кальвмнас, гардемарин Чепицкий, Ф.П. Ари- стопулло и студент Дюков.

В октябре группа войск под командованием И.П. Уборевича овладела Спасском и открыла путь на Владивосток, после чего М.К. Дитерикс эвакуировал остатки Земской рати из Владиво­стока в Китай. Находясь в эмиграции, часть былого белого воин­ства продолжала борьбу с Советской Россией в тесном контакте с японскими спецслужбами.

На Востоке России просматриваются три периода строитель­ства белогвардейских спецслужб, тесно связанных с основными событиями Гражданской войны. На начальном этапе на огром­ной территории Сибири и Дальнего Востока независимо друг от друга шло формирование белогвардейских правительств, армий и их органов безопасности. Второй этап характеризуется объе­динением разрозненных вооруженных формирований и их спец­служб под командованием адмирала A.B. Колчака. В результате ряда организационно-штатных преобразований разведка и кон­трразведка действующей армии и тыла объединяется под общим руководством 2-го генерал-квартирмейстера штаба ВГК, что, безусловно, являлось позитивным шагом. На третьем этапе происходит распад всей прежней системы государственного и во­енного управления и образование «карликовых» по масштабам белогвардейских режимов. Как раз на завершающем этапе вой­ны происходит объединение органов разведки, контрразведки и политического сыска. Их слияние связано с пересечением их функций. Архивные источники свидетельствуют, что разведка по совместительству добывала сведения контрразведывательно­го характера.

На Севере России Гражданская война имела свои особенно­сти. Во-первых, свержение советской власти и формирование белогвардейских государственных органов, армии и спецслужб произошли при активном вмешательстве интервентов, в первую очередь англичан. «Ни в армиях Колчака, ни у Деникина, ни у Врангеля влияние представителей иностранных держав не ска­зывалось в той мере, как это было на севере», — пишет команду­ющий русскими войсками Северной области генерал В.В. Мару- шевский[212]. Северная область не была суверенной и самостоятель­ной. Союзники, обеспечивая область всем необходимым отнюдь не бескорыстно, контролировали все жизненные сферы в регио­не. Во-вторых, февральские и октябрьские события не оказали столь разрушительного воздействия на ранее существовавший на Севере порядок, в том числе и на местные спецслужбы.

После переворота в ночь с 1 на 2 августа 1918 года больше­вистскую власть в Архангельске свергла подпольная организа­ция, возглавляемая капитаном 2-го ранга Е. Чаплиным[213]. 2 авгу­ста в городе было образовано Верховное управление Северной области (ВУСО) из депутатов Учредительного собрания и не­скольких членов городской думы, которое приступило к фор­мированию армии и органов военного управления. Уже 7 авгу­ста утверждается штат штаба командующего вооруженных сил

ВУСО, а 30 августа формируется военный отдел с функциями министерства. Командующий действующими русскими сухо­путными и морскими силами Северной области в оперативном отношении подчинялся Высшему Союзному командованию, а в административном и хозяйственном — ВУСО через военный от­дел. В состав последнего вошли отделение Генерального штаба и военно-регистрационное отделение (ВРО), которое возглавил начальник военно-морского контроля Целедфлота (Беломорско­го КРО) коллежский асессор М.К. Рындин.

Однако ВУСО просуществовало недолго. 6—9 сентября 1918 года офицеры во главе с тем же Е. Чаплиным, недовольные «демократической» демагогией и падением дисциплины, совер­шили переворот и арестовали членов Верховного управления. После переворота, 12 сентября, военный отдел был переимено­ван в Управление командующего войсками Северной области, куда вошли разведывательное и военно-регистрационное отде­ления.

На Севере белогвардейские военачальники не придержива­лись традиционных схем строительства органов военного управ­ления и, соответственно, спецслужб. Разведка, занимавшаяся добыванием сведений в интересах военного командования, на­ходилась в составе отделения Генштаба управления командую­щего войсками Северной области, а после его реорганизации

3  сентября 1919 года в штаб главнокомандующего всеми русски­ми вооруженными силами на Северном фронте — в подчинении генерал-кваргирмейстера[214].

Функции военно-регистрационного отделения (контрразвед­ка и политический сыск), а также внутриполитическая ситуация в регионе, в определенной степени повлияли на его положение в системе органов управления.

Сведения о перевороте адмирала A.B. Колчака и отъезд в январе 1919 года главы правительства Н.В. Чайковского в Па­риж усилили политическое размежевание в области. Обстановка усложнилась из-за прибытия в Архангельск генерал-лейтенанта Е.К. Миллера, занявшего пост генерал-губернатора. Левые кру­ги расценили это назначение как установление контрреволю­ционного курса, считая его типичным «российским военным диктатором»[215].

Генерал принял ряд мер для обеспечения безопасности ре­жима. В частности, 1 февраля 1919 года он добился переподчи- нения военно-регистрационного отделения военной канцелярии генерал-губернатора[216], что явилось своевременным шагом. Уси­лившееся общественное недовольство привело в феврале — марте 1919 года к серии антиправительственных выступлений, организованных представителями левых социалистических кру­гов. В столь нестабильной политической ситуации Е.К. Миллер решил повысить статус контрразведки. На основании секретного приказа генерал-губернатора № 65 от 23 апреля 1919 года про­изошло переименование отделения в Военно-регистрационную службу (ВРС)[217].

6 августа 1919 года Верховный правитель назначил генерал- лейтенанта Е.К. Миллера главнокомандующим войсками Север­ного фронта. Уже 11 августа он упраздняет военную канцеля­рию генерал-губернатора, а ее дела и личный состав передает фронтовым органам военного управления. 3 сентября Военно­регистрационная служба перешла в подчинение генерал- квартирмейстера штаба фронта[218].

После перемирия с Германией стал вопрос об уходе интер­вентов из Северной области, поскольку отпала надобность в антигерманском фронте и охране Архангельского и Мурманско­го морских портов. 31 июля 1919 года Великобритания заявила о выводе своих войск, а 26—27 сентября интервенты покинули Архангельск[219]. Все функции союзной контрразведки перешли к Военно-регистрационной службе.

Август и сентябрь 1919 года прошли в Архангельске в острых дискуссиях о возможности продолжения сопротивления больше­викам после ухода союзников. В итоге было принято решение о продолжении борьбы с Советской Россией на фронтах.

В феврале 1920 года, по мере освобождения войск с других фронтов, красные решили разгромить армию Е.К. Миллера и на­чали наступление. На одном из важных участков линия фронта оказалась прорванной, что стало началом катастрофы для белых. 19—21 февраля части 6-й советской армии заняли Архангельск. Началась эвакуация белогвардейских формирований из города[220]. К концу месяца армия Е.К. Миллера перестала существовать. Ее остатки нашли себе прибежище в скандинавских странах.

На Северо-Западе России Гражданской войне были присущи свои особенности. Белое движение зарождалось и развивалось здесь в сложной военно-политической обстановке и находилось в полной политической, военной и экономической зависимости от интервентов и в некоторой степени — от Прибалтийских го­сударств.

Зарождение первых белогвардейских частей началось осенью 1918 года при материальной и финансовой помощи германских интервентов. В октябре на добровольческой основе был сформи­рован Отдельный Псковский добровольческий корпус Северной армии под командованием генерал-майора А.Е. Вандама. В со­ставе отдела обер-квартирмейстера штаба корпуса создается раз­ведывательное отделение[221].

В штабе корпуса было и контрразведывательное отделение, однако точной даты его формирования установить не удалось.

После поражения белых под Псковом в конце ноября 1918 года остатки корпуса отступили на эстонскую территорию и перешли под начало главнокомандующего вооруженными и сухопутными силами Эстонии генерал-майора И.Я. Лайдонера.

В мае части Северного корпуса начали наступление на Пе­троград. 1 июня он был переименован в Отдельный корпус Се­верной армии. В связи с выходом корпуса из подчинения эстон­ского командования приказом № 123а от 19 июня 1919 года его переименовали в Северную армию (с 1 июля 1919 г. — Северо­Западная армия)[222].

9 августа КРО штаба Северо-Западной армии передано в под­чинение начальника разведывательного отделения штаба Северо­Западного фронта, а 31 августа возвращено в штаб армии[223].

В сентябре белогвардейцы начали новое наступление на Пе­троград. Приказом по Северо-Западному фронту № 77 от 2 октя­бря генерал от инфантерии H.H. Юденич вступил в командова­ние Северо-Западной армией, вслед за чем, 9 октября, последо­вала реорганизация военно-управленческого аппарата. По штату разведывательное и контрразведывательное отделения вошли в состав отдела генерал-квартирмейстера штаба Северо-Западной армии[224].

Следует сказать и о попытках создания спецслужб Северо­Западным правительством, состав которого определился лишь к 24 августа 1919 года в количестве 12 министерств, в том чис­ле военного, морского и внутренних дел. Как следует из схемы организации главного командования, Военного министерства и МИД, в составе Военного ведомства находилось отделение внешних сношений, которому подчинялось разведывательное отделение[225]. Из рапорта начальника отделения контрразведки кол­лежского советника Фитингофа генерал-квартирмейстеру штаба Северо-Западной армии генерал-майору Б.С. Малявину известно об особом отделе Военного министерства, который возглавлял генерал-майор В.А. Владимиров[226]. Подтверждений тому в дру­гих источниках не встречается. А генерал В.А. Владимиров, о котором будет сказано в следующем параграфе, согласно данным исследователей Белого движения С.В. Волкова и H.H. Рутыча, занимал другие должности.

Скудность сведений о правительственных спецслужбах мож­но объяснить тем, что практическая деятельность правительства, как пишет историк A.B. Смолин, «...с момента его образования и до ликвидации не вышла, в основном, из стадии формирования штагов министерств, подготовки проектов различных законопо­ложений и решения мелких вопросов... За три с половиной ме­сяца существования правительства главным для левокадетских министров был вопрос: кто над кем стоит? Армия над правитель­ством или правительство над армией?»[227]

Между армейским командованием и правительством посто­янно шли трения, которые являлись серьезным препятствием для консолидации сил в борьбе с большевиками.

Боевые действия, которые вела Северо-Западная армия под Петроградом с советскими войсками, закончились для нее се­рьезным поражением. Остатки белых войск отошли на террито­рию Эстонии, где были расформированы в январе 1920 года.

На северо-западном направлении действовало еще одно белогвар­дейское объединение — Западная добровольческая армия. Основой ее формирования явился Западный добровольческий корпус имени графа Келлера. 5 сентября 1919 года все белогвардейские войска на территории Прибалтики были сведены в Западную добровольче­скую армию под командованием генерала-самозванца П.Р. Бермонта-Авалова, входившую в состав Северо-Западного фронта.

15  сентября в отделе генерал-квартирмейстера штаба армии были сформированы разведывательное и контрразведыватель­ное отделения.

В октябре в связи с невыполнением П.Р. Вермонтом-Аваловым приказов главнокомандующего всеми русскими вооруженными силами на Северо-Западном фронте и враждебным выступлени­ем латышских войск 9 октября 1919 года войска Западной добро­вольческой армии были исключены из состава Северо-Западного фронта.

Ввиду ухода армии из России в Германию 2 декабря 1919 года она была упразднена, а воинские части, находящиеся в подчи­нении П.Р. Бермонта-Авалова, стали Именоваться «Войсковой группой генерал-майора князя Авалова».

Установить точную дату расформирования группы не удалось из-за отсутствия соответствующего документального материала[228].

Таким образом, на Северо-Западе, где независимо друг от друга действовали две белогвардейские армии, структура их спецслужб была фактически одинаковой. Разведывательные и контрразведывательные органы создавались по образцу соответ­ствующих структур дореволюционной России и за годы Граж­данской войны не претерпели организационных изменений.

Гражданская война закончилась разгромом антибольшевист­ских армий и, соответственно, белогвардейских политических ре­жимов. Но в исторической перспективе Белое движение отнюдь не потерпело полного поражения. Оказавшись в изгнании, оно продолжало вести борьбу с Советской Россией. Неотъемлемой частью противостояния военно-политической эмиграции с боль­шевистским строем становится борьба их спецслужб, развернув­шаяся в различных регионах мира в 20—30-х годах XX века.

Таким образом, на основе сравнительно-исторического анали­за автором выявлены характерные особенности формирования и эволюции белогвардейских спецслужб в разных регионах России. Так, на Юге и в Сибири были образованы органы и фронтового, и тылового военного управления, имевшие параллельно действо­вавшие разведывательные и контрразведывательные службы, тогда как в других регионах — только фронтовые. На Севере, в отличие от других армий, разведка и контрразведка в течение по- лугода подчинялись разным структурам: разведка — отделению Генштаба управления командующего войсками Северной об­ласти, военно-регистрационное отделение (служба) — военной канцелярии генерал-губернатора. В российском правительстве (A.B. Колчака) был создан самостоятельный разведывательный орган — особый отдел управления делами. У генерала А.И. Дени­кина, в отличие от адмирала A.B. Колчака, функции политической и экономической разведки выполняла формально независимая от властных структур разведывательная организация «Азбука».

Несмотря на то что разведывательные и контрразведывательные структуры белогвардейских правительств и армий имели разных отцов-основателей, в них, образно выражаясь, просматриваются черты одной матери—царской армии. «Генетическое сходство» им передали генералы и офицеры, которые в силу своих знаний, слу­жебного опыта и менталитета создали военно-административный аппарат по образцу русской армии времен Первой мировой войны. «В принципе по-иному и быть не могло, — справедливо отмеча­ет историк В.Д. Зимина. — “Белая” государственность являлась прямой наследницей государственности имперской, потому что интегрировала в своем существовании все слабости последней, логически доведенные до крушения в 1917 г.»[229].

Созданные по образцу спецслужб Российской империи, ор­ганы контрразведки не в полной мере соответствовали тем масштабным задачам, которые им приходилось решать в ис­следуемый период. Тесная взаимосвязь внешних и внутренних угроз безопасности белогвардейским режимам явилась толчком к объединению спецслужб и органов внутренних дел. Однако расширение функций относительно долгое время не влекло за собой кардинальных организационных изменений. Только на за­вершающем этапе Гражданской войны наметилась тенденция к созданию специальной службы, объединившей под единым на­чалом три функции — разведку, контрразведку и политический сыск. В Крыму произошло объединение военной контрразведки и органов политического сыска, а на Дальнем Востоке (Гроде- ковская группа войск, Земская рать) — разведки, контрразведки и органов внутренних дел.

По какому пути стали бы развиваться вновь образованные белогвардейские спецслужбы? История не дает нам ответа, по­скольку на тот период времени Белое движение потерпело окон­чательное военное поражение. В то же время история советских органов безопасности свидетельствует о наметившейся в конце Гражданской войны тенденции к образованию единой обще­государственной специальной службы. Подтверждением тому является история ВЧК, учрежденной для выполнения функций политического сыска — борьбы с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. Создание в конце 1918 года особых отделов сви­детельствует об объединении функций контрразведки и полити­ческой полиции. В 1919 году на особый отдел были возложены задачи по ведению разведки, а в 1920 году — создан Иностран­ный отдел ВЧК (политическая разведка). Объединением трех функций под общим руководством с высоким статусом в системе органов государственного управления закладывался фундамент одной из сильнейших спецслужб мира.

1.3. Подбор, расстановка и обучение кадров

Сила спецслужб любого государства определяется рядом фак­торов, в том числе надежностью и профессионализмом кадров. Исследователи А.Г. Шаваев и С.В. Лекарев справедливо счита­ют, что эффективность деятельности спецслужб также зависит от соответствия квалификации сотрудников и их морально­нравственных качеств решаемым задачам, а также от умения ру­ководителей использовать способности своих сотрудников для выполнения обязанностей в режиме «устойчивого равновесия»[230].

Подбор, расстановка и обучение кадров для разведки и кон­трразведки — это длительная и кропотливая работа, которая дает положительные результаты лишь в политически стабильных и экономически развитых странах. В периоды же социальных ка­таклизмов, являющихся следствием экономического и политиче­ского кризисов, кардинально изменяются условия жизнедеятель­ности государственно-управленческого аппарата. В динамично меняющихся общественных процессах прежняя система работы с кадрами уже не действует.

В годы Гражданской войны как большевистской России, так и белогвардейским государственным образованиям пришлось за­ново создавать свои органы безопасности в условиях хаоса, глу­бокого социального, политического и идейно-нравственного рас­кола. Обстановка тех лет наложила определенный отпечаток на подбор и подготовку кадров спецслужб. И если большевистское правительство во главе с В.И. Лениным «пошло своим путем», то Белое движение, как свидетельствуют архивные документы, в значительной степени воспользовалось опытом Российской им­перии. С этой точки зрения является целесообразным обратить внимание на систему подбора и подготовку кадров спецслужб царской России.

В начале XX века в ряде ведущих стран мира разведка пре­вратилась в самостоятельную отрасль социальной деятельности и потребовала специальных знаний и навыков. Однако в Рос­сийской империи не существовало учебных заведений, готовя­щих разведчиков. Даже в Николаевской академии Генерального штаба[231] этому вопросу не придавалось серьезного значения. «По объему весь материал темы “разведывательная служба” (изуча­лась в рамках раздела “Ведение военных действий (операций)” дисциплины “Стратегия”. —Авт.) в части агентурной разведки был довольно ограничен, порой поверхностен, фрагментарен и давал скорее “пищу” для размышлений, нежели закладывал се­рьезную базу знаний по данной проблеме, — пришел к выводу историк спецслужб М. Алексеев. — Потому-то слушатели акаде­мии, как правило, без должного внимания и интереса относились к этому курсу»[232]. По свидетельству русского дипломата, военного агента во Франции и Скандинавских странах генерал-лейтенанта А.А. Игнатьева, «в академии нас с тайной разведкой даже не знакомили. Это просто не входило в программу преподавания и считалось делом “грязным”, которым должны были занимать­ся сыщики, переодетые жандармы и другие подобные темные личности»[233]. Как видим, представление о разведывательной де­ятельности у части даже наиболее образованного офицерства русской армии было ошибочным. По существу, слушатели, как следует из воспоминаний, не видели разницы между разведкой и контрразведкой, хотя оба направления были нацелены на ре­шение общей задачи — обеспечение безопасности государства. Могло ли быть иначе, если в библиотеке академии по разведке значилось всего лишь несколько книг, большая часть из которых была переводными изданиями? Однако ни одна из них не могла служить практическим руководством для постановки и органи­зации разведывательной работы. Предполагалось, что освоение новых обязанностей офицерами Генштаба будет осуществляться в ходе практической деятельности[234]. Отметим, что изучение ино­странных языков в академии также было не обязательным[235].

Выслужив после окончания обучения необходимый команд­ный ценз, выпускники получали назначение на штабные долж­ности, в том числе в разведывательные структуры и военными агентами (атташе) за границу. Перед назначением кандидаты в центральный аппарат проходили специальную проверку: органы Департамента полиции негласным путем изучали их характер, образ жизни, имущественное положение и пр.[236].

Зачисление в штат вовсе не означало, что вся дальнейшая служба офицеров будет связана с разведкой. Как правило, через некоторое время они получали назначение на другие штабные или командные должности. С последних «генштабистов» могли направить в разведку. Эта была обычная практика перемещений по службе офицеров в царской армии.

Даже в годы Первой мировой войны военное руководство Российской империи, не считаясь с профессиональным опытом разведчиков, назначало их на другие должности. Например, бу­дущий 2-й генерал-квартирмейстер штаба Верховного главно­командующего (A.B. Колчака) и генерал-майор П.Ф. Рябиков, прослуживший четыре года в центральном аппарате разведки, столько же лет — преподавателем Николаевской военной ака­демии, а затем более года — в добывающих разведывательных подразделениях действующей армии, был назначен команди­ром 199-го пехотного Кронштадтского полка. И лишь в феврале 1917 года вновь возвращен в разведку[237].

Проанализировав работу русской разведки в годы Первой ми­ровой войны, разведчик и военный педагог К.К. Звонарев при­шел к выводу, что в военном ведомстве существовал несерьез­ный подход к подбору кадров для центрального аппарата, пери­ферийных органов и военных агентур[238].

Несколько иначе комплектовались руководящими кадрами ор­ганы военной контрразведки. 8 июня 1911 года военный министр В.А. Сухомлинов утвердил «Положение о контрразведыватель­ных отделениях», в котором указывалось, что во главе каждого КРО должны находиться штаб- или обер-офицеры Отдельного корпуса жандармов, подготовленные «своею предыдущею служ­бою к предстоящей им деятельности». При этом начальники кон­трразведывательных отделений оставались в списке офицерско­го состава ОКЖ и числились «в командировке»[239].

Главное управление Генштаба предоставило право окружным генерал-квартирмейстерам самостоятельно выбирать кандидатов на должности начальников отделений, известных им «с отлич­ной стороны». Но в действительности далеко не все армейские генералы могли компетентно судить о профессиональной квали­фикации сотрудников политической полиции. Жандармское же начальство рекомендовало штабам подчас далеко не самых спо­собных своих офицеров. Это выяснилось лишь в ходе практиче­ской деятельности последних, и военное командование было вы­нуждено подыскивать других кандидатов. Так, к лету 1914 года сменились 7 из 11 начальников КРО[240].

И все же, несмотря на недостатки, использование специали­стов оперативно-розыскной деятельности в целом было пра­вильным решением. Как отмечал генерал-майор Н.С. Батюшин, благодаря привлечению «опытных в политическом сыске жан­дармских офицеров контрразведка значительно скорее встала на ноги, чем не имевшая у себя поначалу опытных руководителей тайная разведка. К началу Великой войны мы имели кадры опыт­ных контрразведчиков.. .»[241]

На дальнейшую судьбу чинов царских спецслужб решающее влияние оказали революционные события 1917 года. Пришед­шее к власти Временное правительство расформировало ДП и ОКЖ, подвергнув репрессиям их сотрудников, изгнало из воен­ной контрразведки бывших жандармов. Советская власть так­же избавились от ненадежных кадров прежнего режима[242]. Чины контрразведки, политической полиции и жандармерии в период социальных потрясений оказались наиболее гонимой категорией офицерского корпуса распавшейся империи. Условно их судьбы можно разделить на четыре группы: перешедшие на службу к большевикам в качестве консультантов; участники Белого дви­жения; скрывшиеся и не принимавшие участия в борьбе; репрес­сированные советской властью.

Большевиками были расстреляны бывшие министры вну­тренних дел И.Л. Горемыкин, А.Д. Протопопов, А.Н. Хвостов и Б.В. Штюрмер, директор Департамента полиции С.П. Белецкий, вице-директор ДП М.Н. Веригин и многие другие рангом пониже.

Н. Кравец (Ника) в 1920 году опубликовал «Воспоминания жандармского офицера», где привел статистику репрессирован­ных сотрудников Отдельного корпуса жандармов: «.. .из 1000 че­ловек бывших офицеров корпуса свыше 500 человек было рас­стреляно большевиками еще после первого покушения на Лени­на, свыше 200 с лишним — эвакуировались за границу, и я мог бы назвать их по фамилиям, часть убита в Гражданскую войну, перейдя в строй, и часть пропала без вести. Я думаю, что человек 50 и служат, хотя по фамилиям знаю лишь генерала Комиссарова. Что правда — это то, что к большевикам перешло много унтер- офицеров и филеров...»[243] Исследователь С.В. Леонов называет большую цифру — 125 «старослужащих», или 16 % от общей численности центрального аппарата ВЧК (август 1918 года). Ученый пишет, что чекисты использовали старых специалистов в качестве консультантов, шифровальщиков, перлюстраторов и т.п.[244] Нахождение на службе у большевиков бывших сотрудников царских спецслужб подтверждается документом колчаковской контрразведки[245].

После Октябрьской революции оказались перед жизненным выбором и кадровые сотрудники военной разведки. Большая часть из них не приняла советскую власть и боролась против нее на стороне Белого движения. Но немало военных разведчиков оказалось и на службе в Красной армии. Среди них — генералы А.A. Балтийский, М.Д. Бонч-Бруевич, П.П. Лебедев, A.A. Са- мойло, полковники А.Н. Ковалевский, Б.М. Шапошников и др. Разлом прошел даже по аристократическим семьям. Так, быв­ший резидент военной разведки во Франции П.А. Игнатьев стал эмигрантом, а его родной брат Алексей, тоже сотрудник развед­ки, перешел на службу к большевикам и дослужился до генерал- лейтенанта Советской армии.

Исследователь М. Алексеев в своем труде «Военная разведка России» привел биографические сведения 86 русских разведчи­ков. По его данным, из 86 человек 28 служили в белой армии (из них 9 — в Межсоюзническом бюро во Франции), 16 — в РККА, судьба 36 человек исследователю неизвестна, остальные обосно­вались за границей[246].

В основе размежевания офицерского корпуса лежат причины как социально-политического, идейно-нравственного, сословно-клас- совош характера, так и семейно-бытового, материального и т.д.

Несмотря на то что в Белом движении участвовало немало со­трудников спецслужб прежнего режима, его разведывательные и контрразведывательные органы испытывали кадровый голод, осо­бенно на квалифицированных специалистов. Причем сложности возникали не только с подбором оперативного состава, но и руко­водителей различных рангов: генерал-кваргирмейстеров, началь­ников разведывательных и контрразведывательных отделений.

В царской, а затем и в белых армиях основным требованием при назначении на должности генерал-кваргирмейстеров явля­лась принадлежность кандидатов к корпусу офицеров Генераль­ного штаба.

По «Положению о полевом управлении войск в военное время» 1914 года генерал-кваргирмейстер занимался не только планиро­ванием боевых операций, но и объединял «деятельность всех лиц, учреждений и войсковых частей, приданных к штабу для связи и разведки», руководил «делом разведки о противнике и местности», а также принимал меры «для борьбы со шпионством», разрабаты­вал «общие соображения по согласованию мероприятий, прини­маемых в отношении разведки и борьбы со шпионством...»[247]

На практике перегруженные текущей штабной работой генерал-квартирмейстеры осуществляли лишь общее руковод­ство спецслужбами, особенно не вникая в детали и тонкости их деятельности. При этом надо принять во внимание, что до своего назначения подавляющее большинство должностных лиц дан­ной категории обладали лишь поверхностными теоретическими знаниями о разведке и контрразведке или имели незначительный практический опыт. Как показывают подсчеты, проведенные ав­тором по биографическим справочникам H.H. Рутыча и «Энци­клопедии Гражданской войны» С.В. Волкова, из 22 белогвардей­ских генерал-квартирмейстеров только 6 служили в этой должно­сти в Первую мировую войну. При этом опыт четырех генералов исчисляется незначительными временными рамками. Например, генерал-квартирмейстер штаба ВГК генерал-лейтенант М.И. Зан- кевич был назначен генерал-квартирмейстером ГУГШ только в марте 1917 года. Ранее он служил военным агентом в Румынии (1905—1910) и в Австро-Венгрии (1910—1913).

Генерал-кваргирмейстер штаба главнокомандующего ВСЮР генерал-лейтенант П.С. Махров (февраль—март 1920 г.) с сентября 1914 года служил старшим адъютантом в оперативном отделении генерал-квартирмейстера штаба 8-й армии, а затем до сентября 1916 года исполнял должность генерал-кваргирмейстера той же армии. Позже командовал 13-м Сибирским стрелковым полком.

В сентябре 1917 года вступил в должность генерал- квартирмейстера 12-й армии, затем исполнял должность началь­ника штаба командующего Юго-Западным фронтом.

Генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего ВСЮР (январь 1919—февраль 1920 г.) полковник (с 10 февраля 1919г. — генерал-майор) Ю.Н. Плющевский-Плющик в 1917 году испол­нял должность 2-го генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего.

Генерал-кваргирмейстер штаба командующего Северо-Западной армией генерал-майор Б.С. Малявин (июль — ноябрь 1919 г.) с июля 1915 года по ноябрь 1916 года являлся начальником отделе­ния в управлении генерал-квартирмейстера главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта[248].

Только два человека имели более-менее значительный служеб­ный опыт: генерал-майор Н.И. Ефимов, в Первую мировую войну служивший генерал-квартирмейстером штаба Приамурского во­енного округа[249], а также вышеупомянутый генерал-майор П.Ф. Ря- биков, с декабря 1917 года исполнявший должность 2-го генерал- кваргирмейстера ГУГШ.

Судьба этого талантливого разведчика, ученого и педагога по понятным причинам долгое время оставалась неизвестной. И лишь благодаря стараниям современных историков достоя­нием широкой общественности стал сложный жизненный путь генерал-майора П.Ф. Рябикова.

Родился Павел Федорович 24 марта 1875 года в семье ка­дрового военного — подполковника русской армии. Образова­ние получил в Полоцком кадетском корпусе. В военную службу вступил 1 сентября 1893 года. Через три года — в 1896 году — окончил Константиновское артиллерийское училище и был на­правлен в 13-ю артиллерийскую бригаду. 12 августа 1895 года ему было присвоено первое офицерское звание подпоручика, а 8 августа 1898 года — поручика.

В 1901 году П.Ф. Рябиков окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. В том же году (23 мая) он получил воинское звание штабс-капитан и назначение в Вилен­ский военный округ. С 29 декабря 1901 года по 7 ноября 1902 года он состоял старшим адъютантом при штабе 3-го армейского кор­пуса, с 7 ноября 1902 года по 7 июля 1903 года — обер-офицером для особых поручений при штабе 3-го армейского корпуса. В этот период службы (6 апреля 1903 года) ему присваивается очеред­ное воинское звание — капитан. В период с 7 июля 1903 года по 6 июля 1904 года он являлся помощником столоначальника Глав­ного штаба. Участвовал в Русско-японской войне 1904—1905 го­дов в качестве обер-офицера для поручений при управлении генерал-квартирмейстера 2-й Маньчжурской армии[250].

Осенью 1905 года П.Ф. Рябиков был назначен помощником делопроизводителя управления генерал-квартирмейстера Гене­рального штаба в части 2-го обер-квартирмейстера ГУГШ. Па­раллельно со службой по части военной разведки и контрразвед­ки он отбывал так называемое цензовое командование ротой в лейб-гвардии Финляндском полку.

1 августа 1910 года началась блестящая карьера П.Ф. Ряби- кова как военного ученого и академического преподавателя. Этим днем датируется его прикомандирование к Владимирско­му военному училищу для преподавания военных наук. 8 авгу­ста 1911 года он получил чин полковника и был назначен штаб- офицером, заведующим обучающимися в Императорской Нико­лаевской военной академии слушателями.

Патриот России П.Ф. Рябиков принял самое активное участие в Первой мировой войне в качестве руководителя подразделений во­енной разведки и контрразведки. С ноября 1914 года по сентябрь

1914 года он состоял в должности старшего адъютанта разведы­вательного отделения штаба 2-й армии. С 19 сентября 1915 года по февраль 1916 года служил начальником разведывательного от­деления управления генерал-квартирмейстера штаба Северного фронта. Полковник Рябиков отличился и непосредственно в бое­вых действиях, с 16 февраля 1916 по январь 1917 года, командуя 199-м Кронштадтским пехотным полком. За проявленную отвагу он был награжден орденом Св. Георгия 4-й ст.[251].

Сразу после Февральской революции 1917 года П.Ф. Ряби­ков отзывается с фронта в Петроград и назначается помощни­ком 2-го обер-квартирмейстера (по разведке) отдела генерал- квартирмейстера ГУГШ. За особые заслуги в организации во­енной разведки и образцовую службу 31 марта 1917 года он был произведен в чин генерал-майора.

Уже после Октябрьской революции — с декабря 1917 года по апрель 1918 года—П.Ф. Рябиков исполнял должность 2-ш генерал- квартирмейстера ГУГШ[252].

Заступив в эту должность, он, прежде всего, отправил шиф­рованные телеграммы всем военным атташе с призывом продол­жить работу. Поступившие ответы в большинстве своем были отрицательными — военные атташе не желали сотрудничать с советской властью. Тем не менее генерал скрыл ответы от комис­сара и продолжал руководить разведкой. Под его руководством по-прежнему обрабатывались сводки и шифровки с фронтов, а также от сохранивших верность своей родине части военных ат­таше, поддерживались отношения с союзниками и т.п.

Однако по мере того как становилось понятно, что новая власть утвердилась всерьез и надолго, среди сотрудников развед­ки началось политическое расслоение. Так, полковник A.B. Ста­ниславский фактически перешел на службу во французскую разведку (2-е бюро Генштаба Франции), за что позднее получил орден Почетного легиона. В то же время среди рядовых сотруд­ников нашелся чиновник, который выкрал телеграммы военных атташе из шифровальной части и передал их большевикам. В ре­зультате этого инцидента новое правительство приняло решение об отзыве ряда военных атташе — из Швеции, Дании, Англии, Италии и Японии. Большевики хотели назначить на эти посты своих людей, но генерал Н.М. Потапов отговорил их, предложив свои кандидатуры из числа «опытных» представителей ГУГШ. Разумеется, большая часть протеже Н.М. Потапова пошла по пути своих предшественников и вскоре изменила советской вла­сти[253].

С учетом обстановки в стране и в мире, сложившейся к дека­брю 1917 года, под руководством П.Ф. Рябикова была разработа­на «Программа по изучению иностранных государств», согласно которой организации и ведению разведки подлежали не только бывшие противники России по Первой мировой войне, но также Англия, Франция, Швеция, Япония, Китай, США и другие стра­ны. В этой связи был подготовлен проект реорганизации службы разведки[254].

По всей видимости, разочаровавшись позорными итогами Брестского мира, Павел Федорович вернулся на штатную пре­подавательскую работу в Академии Генерального штаба (АГШ). После оставления большевиками Екатеринбурга и Казани П.Ф. Рябиков окончательно решил присоединится к их противникам.

После защиты диссертации генерал был назначен экстраор­динарным профессором Военной академии Генштаба[255]. В конце мая 1919 года генерал-майор П.Ф. Рябиков назначается на долж­ность 2-го генерал-квартирмейстера Ставки ВГК. В этой долж­ности он прослужил почти четыре месяца. 2 октября 1919 года генерал был назначен начальником штаба Восточного фронта.

Обратим внимание, что для большинства генералов и офицеров белых армий назначение на должности генерал- квартирмейстеров штабов являлось очередной и порой крат­ковременной (на несколько месяцев, а то и меньше) ступенькой служебной карьеры. Далее они получали назначение на другую должность, либо зачислялись в резерв. «Засиживались» едини­цы. Полковник Д.Н. Сальников непродолжительное время являл­ся генерал-квартирмейстером штаба Добровольческой армии. Характеризовался отрицательно, имел пристрастие к алкоголю. С ноября 1918 года по март 1919 года командовал полком, потом был откомандирован в Сибирь[256].

Чуть более года (с ноября 1918 года по февраль 1920 г.) генерал-квартирмейстером штаба Добровольческой армии и ВСЮР являлся генерал-майор Ю.Н. Плющевский-Плющик. 15 января 1919 года он предлагал разграничить функции ор­ганов военной контрразведки и политического сыска. Проект генерал-квартирмейстера так и остался нереализованным. Ве­роятно, Ю.Н. Плющевскому-Плющику не хватило настойчиво­сти для достижения цели. По словам П.Н. Врангеля, генерал- квартирмейстер «проявлял полное отсутствие самостоятельно­сти», постоянно ссылался на мнение вышестоящих начальников[257]. Хорошо знавший генерал-квартирмейстера штаба главкома ге­нерал В.В. Чернавин характеризовал его как очень порядочного человека и добросовестного работника, «но с очень средними способностями и без всякой инициативы». В 1937 года В.В. Чер­навин в письме П.С. Махрову писал о деникинской кадровой политике в годы Гражданской войны: «А ведь была у Деники­на полная возможность подобрать к себе в Ставку выдающихся офицеров Генерального] штаба, талантливых, добросовестных опытных. Выбор у него был большой, но нужны были “свои”. Вообще я пришел к заключению, что большим даром является умение выбирать помощников и сотрудников, нет, этим даром ни Деникин, ни Романовский не обладали».[258]

Генерал-майора Ю.Н. Плющевского-Плющика в должности гене­рал-квартирмейстера главнокомандующего ВСЮР сменил генерал- майор П.С. Махров. После его назначения в марте 1920 года началь­ником штаба ВСЮР, генерал-квартирмейстером стал генерал-майор Г.И. Коновалов.

Вышеупомянутый генерал-майор Н.И. Ефимов с февраля 1918 года до прихода к власти Временного Приамурского прави­тельства возглавлял генерал-квартирмейстерскую службу штаба Приамурского военного округа, после чего состоял в резерве чи­нов командного состава Хабаровского гарнизона[259].

Таким образом, анализ биографических данных показывает, что хорошо знакомых с деятельностью разведки и контрразвед­ки генерал-квартирмейстеров в белых армиях насчитывались единицы. Они в первую очередь пытались поставить на соответ­ствующий требованиям времени уровень работу органов безо­пасности.

Начальниками разведывательных органов Белого Юга в боль­шинстве своем назначались офицеры Генерального штаба. По­чему именно эта категория военнослужащих считалась наиболее пригодной для руководства спецслужбой? Каких-либо докумен­тов, обосновывающих данное кадровое решение, кроме времен­ных штатов, автору в государственных архивах обнаружить не удалось. Поэтому пришлось обратиться к трудам теоретиков и практиков отечественных спецслужб того времени. «Для сбора сведений нужны совершенно иного типа работники, чем те, на которых ложится оценка и изучение этих сведений, — писал во­енный ученый, профессор полковник A.A. Зайцов. — Можно сказать, что работа по организации сбора сведений требует со стороны наиболее квалифицированных штабных работников, т.е. офицеров Генерального штаба, лишь общего руководства в смысле ее направления и наблюдения. Работа эта требует не столы«) широкого военного кругозора и общей военной подго­товки, сколько чисто специфической к ней пригодности. Тратить на нее офицеров Генерального штаба нецелесообразно. Совер­шенно иначе обстоит вопрос с изучением полученного материа­ла и его оценкой. Эта работа целиком ложится, в особенности оценки и выводов, на наиболее квалифицированных офицеров штаба, то есть офицеров Генерального штаба. Поэтому чем штаб выше, тем большее число офицеров Генерального штаба должно входить в состав разведывательных отделений штабов»[260].

Практик, руководитель австро-венгерской военной разведки М. Ронге больше ценил в разведчиках такие качества, как «трез­вая оценка и последовательность, знание людей, компетентность в специальности, знакомство с неприятельской организацией и знание языков», а также здравый смысл и осторожность[261].

Для сравнения процитируем выдержку из работы «Канва аген­турной разведки», принадлежащей перу воевавшего на стороне красных в качестве начальника разведывательного отделения штаба Западного фронта выпускника ускоренных курсов Акаде­мии Генштаба А.И. Кука, касающуюся требований, предъявляе­мых к руководителям тайной разведки:«.. .широкое и всесторон­нее образование, широкий кругозор и личная инициатива, объ­ективность в суждениях и заключениях, знаток и фанатик своего дела, умение снискать к себе уважение и доверие, безусловная преданность своему правительству, работоспособность, энергия и настойчивость, такт и выдержка, молчаливость, безукоризнен­ность поведения и безусловная честность, особенно в денежных делах и в хранении тайн»[262].

Пожалуй, точку зрения полковника А.А. Зайцова разделяли и генералы, стоявшие у истоков белогвардейских спецслужб. Но по­скольку формирование Добровольческой армии вначале носило случайный характер, зачастую определяясь индивидуальным под­ходом лиц, отвечавших за ее комплектование, не удалось избежать ошибок и просчетов в решении кадровых вопросов. Так, первым начальником разведывательного отделения назначили полковника артиллерии В.П. Баркалова. Абсурд был очевиден, и его заменили подполковником (позже — полковником) С.Н. Ряснянским, руко­водившим ранее дивизионной разведкой на Румынском фронте.

Сергей Николаевич Ряснянский родился 1 октября 1886 года в дворянской семье. Окончил Петровско-Полтавский кадетский кор­пус, Елисаветградское кавалерийское училище. В 1912—1914 го­дах учился в Императорской Николаевской военной академии, пре­кратил обучение в связи с началом Первой мировой войны. После перевода в Генштаб служил старшим адъютантом штаба 10-й ка­валерийской дивизии, помощником старшего адъютанта 9-й ар­мии и являлся прикомандированным к разведывательному отделу Ставки. Принял активное участие в создании Добровольческой армии, где возглавил разведывательное отделение. Потом получил назначение представителем Добровольческой армии в Киеве, где был взят с поличным германской контрразведкой и около двух ме­сяцев провел в Лукьяновской тюрьме. В своих воспоминаниях он признал свою «никчемность в вопросах конспирации»[263].

В 1918 году должность начальника разведывательного отде­ления штаба Добровольческой армии поочередно с С.Н. Ряснян­ским занимал полковник Б.И. Бучинский, выпускник Киевского кадетского корпуса, Николаевского кавалерийского училища и Николаевской военной академии. В 1916 году он исполнял долж­ность начальника штаба 107-й пехотной дивизии, а в 1917 году был старшим адъютантом отделения генерал-квартирмейстера штаба 5-й армии.

В июле 1918 года Б.И. Бучинский возглавил разведку Доброволь­ческой армии, а в октябре — контрразведку. В феврале 1920 года его снова назначили начальником разведотделения управления генерал- квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР[264].

Разведывательные органы нижестоящих органов военного управления также возглавляли генштабисты: Крымско-Азовской армии, а затем одноименного отдельного корпуса (3-го армейско­го) — полковник Т.А. Аметистов, Донской армии — полковник А.В. Добрынин, разведывательного отделения штаба войск Ку­банского казачьего войска — полковник А.М. Бойко, центрально­го разведывательного пункта при штабе войск Новороссийской области в Одессе — полковник В.Н. Арнольдов. Генштабисты служили и на других должностях в разведывательных органах: полковник В.М. Мельницкий — помощником начальника раз­ведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР, полковник П.Т. Мацнев — старшим адъютантом разведывательного отделения отдела обер-квартирмейстера штаба командующего войсками в Терско- Дагестанском и Астраханском краях, а полковник М.А. Медве­дев — помощником старшего адъютанта этого отделения[265].

Заметный след в истории деникинской разведки оставил полков­ник (по другим данным — подполковник) В.Д. Харгулари. О нем сохранилось немного сведений. Известно, что родился он 24 мая 1877 года. Окончил Московское военное училище в 1901 году, был выпущен подпоручиком в 8-й Туркестанский стрелковый батальон. Позже служил в 9-м Сибирском стрелковом полку. Участвовал в Русско-японской войне. В 1913 году по 1-му разряду окончил Импе­раторскую Николаевскую военную академию. По выпуску из акаде­мии приказом по Генеральному штабу № 8 за 1914 год прикоман­дирован к 4-му Сибирскому стрелковому полку на полтора года для командования ротой. Участвовал в Первой мировой войне. Воевал, по всей видимости, храбро, поскольку был награжден Георгиевским оружием. 2 февраля 1915 года капитан В.Д. Харгулари назначен старшим адъютантом штаба 1-й Сибирской стрелковой дивизии, с июня 1916 года служил штаб-офицером для поручений при штабе 10-го армейского корпуса, с 21 октября 1917 года состоял в распо­ряжении начальника штаба Западного фронта. С 1918 по 1920 год служил в разведывательном отделении штаба главнокомандующего ВСЮР. Приезжал нелегально в Москву для налаживания связи с подпольными антисоветскими организациями и получения от них разведывательных сведений политического и военного характера[266]. По некоторым данным, в 1920 году покончил жизнь самоубийством в екатеринодарской тюрьме[267].

Руководящий состав правительственных разведывательных органов также комплектовался офицерами Генерального штаба. Так, начальником особого отделения части Генштаба Военно­го и Морского отдела с 1 октября 1918 года являлся полковник

В.В. Крейтер, в прошлом кавалерист, начальник штаба брига­ды. К нему помощником по разведке был назначен полковник П.Г. Архангельский, а заведующим агентурой (с 13 октября) — капитан (затем — полковник) К.К. Шмигельский. После назначе­ния полковника В.В. Крейтера начальником штаба дивизии осо­бое отделение возглавил полковник П.Г. Архангельский. Кроме начальника в ОО служили еще четыре генштабиста: помощники начальника полковники Н.В. Ерарский и К.К. Шмигельский, за­ведующий агентурой штабс-капитан Б.М. Сессаревский и на­чальник контрразведки капитан Невядомский[268].

В 1920 году правительственную разведку поочередно воз­главляли действительный статский советник В.Г. Орлов и кол­лежский советник Ф.И. Верисоцкий[269], судьба которого нам неиз­вестна.

Колоритная персона В.Г. Орлова заслуживает того, чтобы рас­сказать о ней поподробнее.

В.Г. Орлов родился в 1882 года в Зарайском уезде Рязанской губернии в дворянской семье. Закончил юридический факультет Варшавского университета. Затем служил в Московском окруж­ном суде. Добровольно поступил на военную службу и был на­правлен в действующую армию в Маньчжурию. Участвовал в Русско-японской войне. В 1906 году демобилизовался из армии по состоянию здоровья в звании прапорщика крепостной артилле­рии и был назначен судебным следователем в Лодзь. В 1911 году занял должность следователя в Варшаве, где занимался рассле­дованием политических преступлений и «шпионских дел». С на­чалом Первой мировой войны В.Г. Орлов получил назначение в артиллерийскую часть, затем — переводчиком в разведыва­тельный отдел штаба главнокомандующего Северо-Западным фронтом. В 1915 году он был прикомандирован к Верховной следственной комиссии, где вел дело жандармского полковника С.Н. Мясоедова, обвиненного в шпионаже в пользу Германии.

2  апреля 1916 года назначен на должность военного следователя по особо важным делам при штабе ВГК. Благодаря его квали­фицированным действиям было осуждено большинство членов крупной организации австрийской разведки. Затем В.Г. Орлов вошел в состав специальной оперативно-следственной комис­сии, возглавляемой генерал-майором Н.С. Батюшиным, предна­значавшейся для расследования дела банкира Д. Рубинштейна, сахарозаводчиков А. Доброго, И. Бабушкина, А. Гопнера, под­рывавших, по версии контрразведывательных и следственных органов, снабжение фронта и тыла продовольствием. Летом 1916 года В.Г. Орлов был назначен заместителем руководителя КРЧ Ставки.

После Октябрьской революции он получил задание от гене­рала от инфантерии М.В. Алексеева создать в Петрограде, Мо­скве и других городах подпольную разведывательную органи­зацию, предназначавшуюся для обеспечения формировавшейся белой армии военной и политической информацией, а также для вербовки и переправки офицеров в белые армии. В январе 1917 года он появился в Петрограде под именем Б.И. Орлинско- го и по рекомендации М.Д. Бонч-Бруевича был назначен главой уголовно-следственной комиссии, затем возглавил Центральную уголовно-следственную комиссию при Совете комиссаров Сою­за коммун Северной области, получив мандат от Ф.Э. Дзержин­ского, «уполномочивающий вести борьбу с контрреволюцией, исходящей извне». Находясь в этой должности, он вел активную антисоветскую подпольную деятельность, находясь в контакте с представителями английской и французской разведок. По дан­ным историка A.A. Здановича, «организация Орлова» насчиты­вала почти восемь десятков сотрудников, проникших во многие советские учреждения. Оказавшись на грани провала, В.Г. Ор­лов бежал из Петрограда в Польшу, а затем перебрался на Юг России, где в феврале 1919 года получил назначение на долж­ность начальника КРО штаба Добровольческой армии Одесского района. После эвакуации белых войск из Одессы переехал в Кон­стантинополь, а оттуда — в Екатеринодар, где внес свой вклад в реорганизацию белогвардейских спецслужб, в создание особого отделения, которое занималось разведкой и контрразведкой вне зоны боевых действий. Затем стал заведовать «особо секретной разведывательной политической сетью на западной границе Со­вдепии». Летом 1920 года он убыл в секретный вояж по Европе[270].

О дальнейшей судьбе В.Г. Орлова будет рассказано ниже.

Большинство начальников отделений ранее к разведке не име­ли никакого отношения. Парадокс ситуации заключался в том, что в это время в белогвардейских армиях Юга России находи­лись кадровые сотрудники разведки прежнего режима, занимав­шие другие должности в органах военного управления[271]. Но по­пыток со стороны командования привлечь их к работе в разведке не наблюдалось. Ставшие во главе Белого движения царские ге­нералы руководствовались прежними подходами к решению ка­дровых проблем в армии, в частности к перемещению по службе офицеров Генерального штаба. В соответствии с бытовавшими тогда воззрениями, даже получившие ценный опыт организации и ведения агентурной разведки в условиях Гражданской войны офицеры назначались на другие руководящие посты в штабах и даже командирами частей.

Кстати, подобная практика существовала и в советской воен­ной разведке, где с 1918 по 1922 год сменилось 6 руководите­лей[272].

Следует подчеркнуть, что назначение на должность началь­ников разведывательных служб офицеров Генштаба в целом себя оправдало. Обладая широким военным кругозором, они квали­фицированно анализировали и оценивали поступавшую к ним военную и военно-политическую информацию. Сводки сведе­ний, представленные штабам, являются убедительным тому до­казательством.

Помимо генштабистов в деникинской разведке служили стро­евые офицеры и чиновники. Исходя из ситуации с руководящи­ми кадрами, с большой долей вероятности можно предположить, что оперативный состав разведывательных органов в основе своей комплектовался из офицеров военного времени, поскольку кадровый офицерский корпус, получивший систематическое во­енное образование и являвшийся носителем традиций русской армии, был почти полностью выбит за три года Первой мировой войны.

Помимо офицеров военного времени в разведку шли люди разных профессий, социального происхождения, политических взглядов, пола и возраста, в том числе и подростки. В основном их объединяла ненависть к большевикам. Вот что писал по этому поводу юный белогвардейский разведчик А. Долгополов: «Поче­му, собственно говоря, я и подобные мне юнцы добровольно шли на эти отчаянные, полные смертельной опасности командировки в пасть врага, врага беспощадного, жестокого и хитрого? Обыкно­венная служба в армии, бесконечные бои и походы, недосыпания уже не вызывали ничего, кроме сознания неизбежности. Хотелось сделать что-то необычайное, как-то прославиться, ускорить по­беду над врагом. Лишняя пуля, выпущенная или полученная, не играла никакой роли. Жажда необычайных приключений и под­вигов — захватить в плен Троцкого, убить Ленина, взорвать крас­ный бронепоезд — волновала пылкие головы идейной молодежи. Фронт и тыл Красной армии усиленно охранялся, и ЧК арестовы­вала всех, захваченных в прифронтовой полосе. Тысячи русских патриотов погибли в попытках пробраться в Добровольческую ар­мию, десятки разведчиков погибли, не выполнив своих заданий, но для молодости нет ничего невозможного!»[273]

Как показывает исторический опыт, одного юношеского за­дора и желания сражаться с противником было недостаточно для выполнения заданий в тылу красных войск. О низкой ква­лификации деникинских разведчиков и агентов писал в сере­дине 1919 года резидент белогвардейской разведки в Харькове. Он докладывал, что отправляемые в советский тыл агенты были малоподготовленными и провалились из-за своей неопытности. В этом же документе говорилось о благоприятных условиях ра­боты во вражеском тылу, поскольку «сыск поставлен у больше­виков отвратительно»[274]. Отдельные удачные в целом походы в тыл противника, скорее всего, являлись результатом благоприятного стечения обстоятельств, нежели профессионализма.

Можно предположить, что среди деникинских разведчиков встречались подходившие для агентурной работы, находчивые, честные, проницательные, хорошо знавшие психологию людей и, что немаловажно, аккуратные «в денежном отношении» со­трудники[275], к тому же получившие навыки оперативной работы в ходе практической деятельности и добившиеся позитивных ре­зультатов в работе.

Вот несколько примеров. Как следует из доклада начальника разведотделения управления генерал-квартирмейстера штаба войск Киевской области от 16 декабря 1919 года, начальник разведыва­тельного пункта № 1 капитан Павловский за короткий срок сумел набрать хороших агентов, насадить резидентов и получать сведе­ния, соответствующие действительности. Назначенный начальни­ком разведывательного пункта № 2 чиновник А.И. Гуйтов, рабо­тавший ранее в разведке штаба Добровольческой армии и имевший отличные рекомендации, сумел насадить агентуру в петлюровских организациях и в короткий срок дать ряд ценных сведений[276].

Белогвардейское командование отдавало себе отчет в том, что назначенные на различные должности в разведывательные отделения строевые офицеры, а также агенты нуждаются в пере­подготовке. С этой целью создавались школы разведчиков. Одна из них была сформирована в Евпатории. В ней читались лекции по их поведению на неприятельской территории, пребыванию в общественных местах, на собраниях и митингах. Будущих аген­тов учили вести дискуссии политического характера, знакомили с правилами перехода через линию фронта и т.д. По окончании одного курса им присваивалось звание «ходока». Закончившие два курса агенты имели право получать серьезные задания с командировками в глубокий тыл противника. Прошедшие три курса обучаемые могли быть назначены начальниками разведы­вательного органа[277]. Сколько разведчиков и агентов было выпу­щено из школы, автору установить не удалось.

Начальник разведывательного пункта № 2 штаба Кавказской армии разработал проект программы школы агентов. На обуче­ние он предлагал отвести 84 часа. За это время обучаемые долж­ны были получить общие сведения о ведении разведки, изучить организацию вооруженных сил противника по видам и родам войск, инженерное дело, топографию, географию и «политиче­скую грамоту».

Предлагалось 12 часов учебного времени отвести на теорети­ческий курс (изучение службы агента) и 14 — на практические занятия[278]. Был ли реализован на практике данный проект частич­но или в полном объеме, однозначно сказать сложно.

В 1920 году врангелевские разведчики уже мало верили в побе­ду запертой в Крыму Русской армии, считали войну проигранной и поддались всевозможным человеческим слабостям и порокам. «При разведывательном отделе собралась публика, которая толь­ко получает деньги, кутит, занимается казнокрадством, — давал показания уполномоченному Особого отдела ВЧК Кавказского фронта перебежчик. — Люди, посылаемые в Россию, ненадежны, ибо мало офицеров, которые бы верили в дело Врангеля. Органи­заторы труд агентов не оплачивают, а деньги присваивают себе на случай отплытия»[279]. С оценкой чекистов солидарен и К.И. Глоба- чев, считавший большинство агентов разведки, приезжавших из Крыма в Константинополь, мошенниками и двойниками. «С их стороны преследовалась единственная цель — получить покруп­нее сумму для командировки и скрыться за границу, где они себя чувствовали в недосягаемости», — считал генерал[280].

5 (18) октября 1920 года был составлен список офицеров Генерального штаба, служивших в армии генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля. Судя по дате, он, вероятнее всего, был последним документом такого рода, т.к. в ноябре остатки Русской армии эвакуировались в Турцию. Список содержит краткие сведения на 484 человек и подразделяется на три подгруппы: генералы; штаб- и обер-офицеры; штаб- и обер-офицеры, не переведенные в Генеральный штаб. Из них к разведке имели отношение 32 че­ловека.

ОсобоеотделениеотделаГенштабавозшавлялполковникА.В. Станиславский, помощниками у него были полковник Л.П. Александров и подполковник В.Н. Ставрович.

Начальником разведывательного отделения штаба главнокоман­дующего Русской армии служил полковник В.И. Сизых, его помощ­никами — полковники Е.Б. Плотников и Г.И. Шлидт. В распоряже­нии начальника отделения находились полковник И.С. Нефедов и капитан В.А. Якименко, прикомандированными к отделению — подполковник Э.Б. Болецкий и полковник М.К. Мунтянов.

В нижестоящих разведорганах также служило немало геншта­бистов. Так, штаб-офицером по зарубежной агентуре штаба ар­мии (1-й или 2-й, точно не удалось установить. —Авт.) служил полковник Г.И. Дементьев, старшим адъютантом разведыватель­ного отделения штаба 2-й армии — полковник Н.Е. Каблицкий. Среди руководителей разведки корпусного и дивизионного звена также находилось много генштабистов.

В должности заведующих разведкой служили: штаба 1-го кор­пуса — капитан В.К. Модрах, штаба 2-го корпуса — подпол­ковник Н.Ф. Соколовский, штаба Керченского укрепрайона и Керченской крепости — полковник М.И. Золотарев, штаба Мар­ковской дивизии — штабс-капитан Л.П. Бендер, Дроздовской дивизии — есаул С.А. Богородицкий, штаба 1-й кавалерийской дивизии — штаб-ротмистр Х.В. Доможиров, штаба 34-й пехот­ной дивизии — полковник М.Е. Максимович, штаба 2-й кавале­рийской дивизии — полковник Л.В. Пермяков, штаба Корнилов­ской дивизии — капитан А.Ф. Столяренко, штаба 7-й пехотной дивизии — полковник И.И. Фалилеев, штаба 13-й пехотной ди­визии ротмистр А.И. Шульгин, и.д. штаба 6-й пехотной диви­зии — капитан М.П. Фесик, штаба Терско-Астраханской брига­ды — штаб-ротмистр М.В. Хабаев.

Разумеется, должности военных агентов занимали генштаби­сты: в Сербии — генерал-лейтенант В.А. Артамонов, в Швейца­рии — генерал-лейтенант С.А. Головань, в Италии — полковник князь А.М. Волконский, в Швеции, Дании и Норвегии — полков­ник Д.Л. Кандауров, в Берлине — полковник А.А. фон Лампе, в Греции — полковник В.Н. Поляков[281].

Напротив фамилии вышеупомянутого полковника В.Д. Харту- лари стоит запись: «Прикомандирован] к о[тделу] генкварглав[а] (в секр[етной] командировке]»[282]. По всей видимости, в штабе Русской армии не знали о гибели разведчика в апреле 1920 года.

Список свидетельствует о том, что к концу Гражданской вой­ны руководящее звено белогвардейской разведки на Юге России отчасти удалось укомплектовать офицерами Генерального шта­ба, что соответствовало существовавшему сначала в царской, а затем и в белой армии подходу — руководить разведорганом должен генштабист.

К сожалению, немногочисленные источники не дают полно­го представления о кадровом составе, профессиональных каче­ствах сотрудников и агентов белогвардейской разведки на Юге России. По всей видимости, при отступлении и эвакуации армии руководители спецслужб уничтожили или увезли с собой наибо­лее ценные документа, справедливо опасаясь, что они попадут в руки красных и тем самым подвергнут опасности находившихся в Советской России агентов.

Контрразведывательные органы на Юге России создавались на основе «Временного положения о контрразведывательной службе на ТВД» от 17 июля 1917 года. Над этим документом специалисты работали в апреле, когда шли гонения на офицеров Отдельного кор­пуса жандармов, в том числе и контрразведчиков, и поэтому он от­ражал в себе дух того времени. Комиссия под председательством генерал-квартирмейстера Главного управления Генштаба генерал- майора Н.М. Потапова, действуя в русле политики Временного пра­вительства, предложила начальников контрразведывательных орга­нов и их помощников назначать из числа офицеров Генштаба или офицеров, имевших юридическое образование. Лица, служившие ранее в охранке или жандармерии, не могли быть назначены даже чинами для поручений и наблюдательными агентами[283]. Данной по­зиции придерживался и генерал-лейтенант А.И. Деникин.

«Мне было сказано, что главком не может согласиться на прием меня в Добрармию, так как этому мешает “совокупность прежней моей службы по политическому розыску”, то есть при царском режиме и за последнее время в Киеве и Одессе», — пи­сал бывший начальник Петроградского охранного отделения генерал-майор К.И. Глобачев[284]. Позже он получил назначение на должность начальника КРО штаба командующего войсками Но­вороссийской области и пробыл в ней не более 10 дней. В марте 1920 года генерал возглавил Ялтинский паспортный пропускной пункт, а в мае принял пункт в Константинополе[285].

Бывший руководитель Особого отдела и экс-дирекгор Депар­тамента полиции МВД генерал Е.К. Климович также не получил должности в штабе Добровольческой армии. И лишь с назначе­нием генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля главнокомандующим Русской армии он возглавил особый отдел штаба[286].

Различные источники свидетельствуют о том, что и другие офицеры Отдельного корпуса жандармов, оказавшись в Добро­вольческой армии, также не получили назначение в контрраз­ведывательные органы. Как видим, политическое недоверие к представителям дореволюционных органов безопасности оди­наково проявляли не только красные, но и белые. «Эффект, по­рожденный компанией дискредитации политической полиции в период нахождения у власти Временного правительства, про­должал действовать, настолько мощная волна недоверия зароди­лась тогда даже в умах военных, — объясняет ситуацию историк A.A. Зданович. — Единичные случаи зачисления в Доброволь­ческую армию жандармов, конечно, были, но они, в основном, служили не по своей специальности»[287].

На наш взгляд, не последнюю роль в отторжении жандармов командованием Белого Юга сыграло неоднозначное и противоре­чивое отношение русского общества к органам государственной безопасности в дореволюционном прошлом. Значительная часть граждан империи относились к ним либо безразлично, либо как к необходимой детали государственного механизма. В то же вре­мя либерально настроенная интеллигенция видела в жандармах неких монстров-шпиков, достойных лишь презрения, «...го­лубой мундир, ото всех других военных своим цветом отлич­ный, — писал в XIX веке современник A.C. Пушкина, русский мемуарист Ф.Ф. Вигель, — был как бы одеждой доносчиков, производил отвращение даже тех, кои решились его надевать»[288]. «Бенкендорф образовал целую инквизиционную армию наподо­бие тайного общества полицейских масонов, которое от Риги до Нерчинска имело своих братьев-шпионов и сыщиков», — писал в Лондоне А.И. Герцен о шефе жандармов и начальнике III от­деления Собственной Его Величества канцелярии. Между тем А.Х. Бенкендорф, по свидетельству современников, сам пре­зирал «доносчиков-любителей, зная очень хорошо, что в руках подлецов донос часто бывает орудием мести»[289], и им противодей­ствовал. Любопытный факт: с 1827 по 1846 год за ложные доно­сы в Сибирь было сослано 358 человек[290]. Но либералы не утруж­дали себя установлением истины. Когда дворяне и разночинцы стали расшатывать государственные устои своим участием в раз­личных антиправительственных организациях, тогда они, «как всякие интеллигентные люди», считали правилом хорошего тона презирать жандармов и формировать о них негативное мнение в обществе. Отчасти «интеллигентные люди» в этом преуспели — «благородные» семейства считали для себя неприемлемым отда­вать своих дочерей замуж за жандармов, «...многие в обществе не любили жандармов, службу их бранили и говорили о них, что они все доносчики, — писал шеф Дворцовой охраны А.И. Спиридович. — Это неприязненное отношение к жандармам я встре­тил тогда же в семье почтенного присяжного поверенного, на до­чери которого я хотел жениться. Русский человек, сын генерала, севастопольского героя, мой будущий тесть не хотел и слышать, чтобы его зять был жандармом»[291].

Истории известны многие факты негативного отношения к представителям ОКЖ и со стороны армейских чинов. Так, глава одного благополучного семейства в генеральских погонах про­тивился выдаче замуж дочери за жандармского офицера. Неко­торым господам армейским офицерам портил настроение сам факт присутствия жандармов в «благородном обществе»[292], чей социальный облик виделся им несовместимым с людьми из «по­рядочной компании». По свидетельству подполковника царской армии и Маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова, ког­да армейский офицер переходил на службу в отдельный корпус жандармов, «товарищеских проводов часть не устраивала, а за­тем с ним вообще прекращались всякие отношения»[293].

Причина негативного отношения армейцев к жандармам от­части кроется в подконтрольности и, как следствие, зависимости вооруженных сил от органов безопасности.

Армия доказала свою верность Отечеству, чего нельзя сказать о ее лояльности к власти. На протяжении столетия (1725—1825) гвардия являлась активной участницей «дворцовых переворо­тов», свергая с престола одних самодержцев и возводя на трон других. После того как офицеры-декабристы совершили неудач­ную попытку военного переворота, угрожавшего уже самому институту монархии, над армией был установлен политический контроль силами органов безопасности. Такая мера оказалась не лишней. В начале 1880-х годов правоохранительными органами была ликвидирована военно-революционная организация «На­родная воля», членами которой состояло свыше 400 офицеров армии и флота. По мнению историков А. Колпакиди и А. Севера, если бы военно-революционная организация существовала не­зависимо от «Народной воли», то Третьему отделению потре­бовалось бы приложить большие усилия для ее вскрытия, т.к. «встретило бы серьезное сопротивление со стороны офицерско­го корпуса. Недолюбливали... жандармов в Вооруженных силах Российской империи»[294]. С исследователями в этом вопросе сле­дует согласиться: тесные товарищеские отношения внутри офи­церских коллективов были серьезным препятствием для проник­новения в их среду жандармов, чей социальный облик виделся ими несовместимым с людьми из «порядочной компании».

В период революции 1905—1907 годов правительству уда­лось подавить революционное движение силами армии благо­даря лояльности к власти офицерского корпуса. Однако участие воинских частей в полицейских акциях, осуществление поли­тического контроля над военнослужащими вызвало негативное отношение со стороны армейского генералитета и офицерства к сотрудникам «охранки» и ОКЖ[295].

«После японской войны и первой революции, невзирая на выяснившуюся лояльность офицерского корпуса, он был, тем не менее, взят под особый надзор сыскных органов, и командирам полков периодически присылались весьма секретные “черные списки” “неблагонадежных” офицеров, для которых закрывалась дорога к повышению, — писал генерал А.И. Деникин. — Тра­гизм этих списков заключался в том, что оспаривать обвинение было почти безнадежно, а производить свое негласное расследо­вание не разрешалось». Будучи перед войной командиром Ар­хангелогородского полка, ему «лично пришлось вести длитель­ную борьбу со штабом Киевского округа по поводу назначения двух отличных офицеров — командиром роты и начальником пулеметной команды. Явная несправедливость их обхода подо­рвала бы их военную карьеру и веру в себя, да и лета бы тяже­лым бременем на мою совесть, а объяснить неуцостоенным, в чем дело, — нельзя было. С большим трудом удалось отстоять этих офицеров.

Через два года оба они пали смертью храбрых в боях Первой мировой войны»[296].

У жандармов была иная точка зрения на проблему. Они не без оснований считали, что военные тоже были не без греха. Ценные на этот счет наблюдения оставил жандармский офицер П.П. За­варзин, рассказав читателям, почему большинство командиров всех рангов индифферентно реагировали на раскрываемые ор­ганами безопасности факты неблагополучия в частях, револю­ционной пропаганды, тайных организаций с участием военных. «Психология же некоторых генералов того времени была не­сложна и у большинства из них совершенно одинакова: “Ника­кой политики нет и не должно быть, а если на нее указывают шпионы и жандармы, то они врут или сами вносят разврат в сол­датскую среду”». Таким образом, командование пыталось пре­пятствовать выносу сора из избы. «Если же дело явно выходило наружу, то командир части считался не соответствующим своему назначению», — заключает П.П. Заварзин[297]. С жандармом согла­сился и армейский генерал A.C. Лукомский: «В нашей армии с незапамятных времен вплоть до катастрофической революции 1917 года неправильное понимание “чести полка”, “чести мун­дира” заставляло культивировать принцип не сметь выносить сор из избы»[298].

Грамотные, образованные представители двух силовых струк­тур смотрели на проблему межведомственных взаимоотношений по-разному и даже не пытались понять друг друга, по-своему отстаивая «честь мундира». Две системы, предназначенные для обеспечения внешней и внутренней безопасности государства, подчас не имели общего языка. В этом, на наш взгляд, заключа­ется глубинная драма царского режима, которая в итоге способ­ствовала его поражению.

Генералитету и офицерству трудно было понять, что армия, проявлявшая свои лучшие качества в открытой войне с внешним врагом, оставалась совершенно беззащитной перед различными антигосударственными разрушительными элементами, которые действовали против нее тайными методами. Обезопасить армию могла только структура, обладавшая специфическим методами противодействия враждебным силам, в данном случае таковой являлись Отдельный корпус жандармов и Департамент полиции. Однако применяемые ими агентурные методы оказались непри­емлемыми для менталитета армейского генералитета и офицер­ства, не понимавших сущности органов безопасности и, в част­ности, — сути оперативно-розыскной деятельности. Ситуацию усугубляла также грубая, скверная работа отдельных чинов гу­бернских жандармских управлений, заложившая в генетическую память военных только горькую досаду и разочарование от их действий, желание всячески им противодействовать.

«Мне известны были случаи ухода из полков прекраснейших офицеров, вследствие совершенно недостоверных сообщений Министерства внутренних дел войсковому начальнику о подо­зрении в принадлежности их к враждебным правительству пар­тиям, — писал генерал В.А. Сухомлинов, командовавший в то время войсками Киевского военного округа. — Хотя подобные сведения сообщались секретно, но, тем не менее, они делались известными в офицерском кругу. В результате, при полнейшей неосновательности подозрений, ни в чем не повинные офицеры покидали полки». Далее В.А. Сухомлинов писал, что парализо­вать вредное влияние жандармов он не имел возможности, для чего, по его мнению, «требовалась большая реформа всего го­сударственного аппарата, чтобы появилась возможность вовсе отказаться от корпуса жандармов. При этом затрагивалось так много интересов правительственного надзора, что я не видел вы­хода проведения реформы хотя бы частично и вынужден был ра­ботать совместно с этим несовершенным инструментом»[299].

Понятно, что «новаторские» суждения В.А. Сухомлинова от­казаться от ОКЖ можно не принимать всерьез. Однако следу­ет согласиться с тем, что Отдельный корпус жандармов являл­ся «несовершенным инструментом», чего не хотели признавать жандармы. Вместо того чтобы его совершенствовать, либераль­но мыслящий товарищ министра внутренних дел генерал-майор В.Ф. Джунковский помог военным «не выносить сор из избы» — 13 марта 1913 года запретил внутреннюю агентуру в воинских частях. К чему это привело, красноречиво свидетельствует рево­люционный 1917 год.

Несмотря на то что в ОКЖ служило немало сотрудников, кто правильно понимал назначение этого учреждения и заслуживал уважения, генерал А.И. Деникин смотрел на офицеров Отдель­ного корпуса жандармов однобоко, лишь как на доносчиков, не понимая истинного назначения органов безопасности. В своих мемуарах он убежденно пишет, что «система сыска создавала нездоровую атмосферу в армии»[300].

Но ведь А.И. Деникин, будучи в годы Первой мировой вой­ны армейским генерал-квартирмейстером, т.е. руководивший разведкой и контрразведкой, должен был понимать сущность спецслужб, видеть разницу между политической полицией и контрразведкой[301]. Однако такого не случилось по вполне баналь­ной причине. Генерал С.А. Щепихин, служивший вместе с бу­дущим главкомом ВСЮР в штабе 8-й армии, пишет, что гене­рал А.И. Деникин тяготился должностью генкварарма (генерал- квартирмейстера армии. — Авт.), «рвался из штаба, хотя бы на бригаду»[302].

Негативное отношение к спецслужбам и их сотрудникам со­хранилась у генерала и в годы Гражданской войны: «Генерал- квартирмейстер штаба, ведавший в порядке надзора контрраз­ведывательными органами армий, настоятельно советовал при­влечь на эту службу бывший жандармский корпус. Я на это не пошел и решил оздоровить больной институт, влив в него новую струю в лице чинов судебного ведомства. К сожалению, практи­чески это можно было осуществить только тогда, когда отсту­пление армий подняло волны беженства и вызвало наплыв “без­работных” юристов. Тогда, когда было уже поздно.. .»[303]

Такое однобокое и предвзятое отношение к органам безопас­ности может быть простительно поручику или штабс-капитану, но никак не боевому генералу и крупному военачальнику. В том- то и беда русских генералов, что они вступали в сражения, не овладев всеми современными средствами ведения войны, к чис­лу которых относились разведка и контрразведка.

В белогвардейских штабах Юга России не признавали не только жандармов, но даже некоторых высококлассных кон­трразведчиков. Так, бежавший из Петрограда в Новочеркасск генерал-майор Генштаба Н.С. Батюшин не получил назначения, соответствующего своей специальности и квалификации. Вы­сококлассный разведчик и контрразведчик занимал второсте­пенную должность управляющего делами комитета снабжения Крымско-Азовской армии.

В эмиграции генерал в отместку за свое унижение писал: «Образцом отрицательной постановки контрразведки является ее работа в Добровольческой армии. Причиной тому было неже­лание использовать опыт сведущих лиц императорского режима в лице хотя бы уцелевших чинов жандармского корпуса»[304].

Исключением из существовавшего правила, как уже было сказано выше, явилось назначение начальником КРО статского советника В.Г. Орлова.

Мы не можем однозначно сказать, что во главе всех армейских контрразведывательных отделений стояли офицеры Генерального штаба. Согласно алфавитному списку генералов, штаб- и обер- офицеров Генштаба ВСЮР, к 15 июня 1919 года начальником КРО штаба главкома являлся полковник Б.И. Бучинский, началь­ником КРО штаба Донской армии—подполковник В.П. Кадыкин. Автор-составитель справочника «Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917—1922 гг.» A.B. Ганин до­пускает существование и других списков, которые, возможно, на­ходятся за пределами России[305]. Иными документальными данны­ми автор настоящего труда не располагает. Поэтому можно допу­стить, что КРО, подчиненные штабу главкома ВСЮР, возглавляли как генштабисты, так и армейские офицеры.

Не знакомые с практикой оперативно-розыскной деятельно­сти начальники отделений, по всей видимости, в большинстве своем не представлявшие, какими личными качествами, знани­ями и умениями должны обладать сотрудники контрразведки[306], назначали своими помощниками юристов, ранее служивших юрисконсультами акционерных обществ или на таможне, опера­тивными сотрудниками — строевых офицеров, наблюдательны­ми агентами — нижних чинов. Например, личный состав сева­стопольского КРП комплектовался из армейских обер-офицеров комендантского батальона. Севастопольский и керченский пун­кты особого отделения Морского управления (морская контрраз­ведка) формировались из мичманов военного времени и прапор­щиков по Адмиралтейству. Само Особое отделение, созданное в октябре 1919 года, формировалась из флотских офицеров и гардемаринов. Среди них были три профессионала оперативно­розыскной деятельности — старший лейтенант А.П. Автономов, прапорщик по адмиралтейству В.П. Бравчинский и чиновник Н.К. Герцфельд1.

По данным архивных документов, КРО комплектовались людьми случайными, зачастую совершенно некомпетентными, не имевшими соответствующей квалификации для правильной организации работы агентуры и проведения дознания, не могу­щими понять ни задач контрразведки, ни способов их решения2.

Комиссия генерал-майора Васильева и полковника В.А. Про­коповича, проверявшая в середине августа 1919 года комендант­ские управления и связанные с ними структуры в Крыму, пришла к следующему выводу о личном составе местной контрразведки: «Личный состав в большинстве случаев был совершенно несо­ответствующий, теперь начинает улучшаться, но и сейчас имеет много совершенно неподготовленных к работе в контрразвед­ке...»[307]

Дилетантский подход к организации контрразведки началь­ника КРО Добровольческой армии полковника Л.Д. Щучкина (по всей видимости, ставшего прообразом полковника Щукина в киноромане «Адъютант его превосходительства») негативно отразился на деятельности спецслужбы. Так, из КРП, который возглавлял штабс-капитан Полиевктов, согласно инструкции Л.Д. Щучкина, 9 наблюдательных агентов были уволены, се­кретные сотрудники отчислены. Вся работа пункта базировалась на сведениях «заявителей». В результате такой «системы» лишь 13—15 % заявлений проверка признала справедливыми, осталь­ные оказались ложными доносами лиц, сводивших личные сче­ты, либо большевиков, желающих подорвать авторитет власти[308].

По мнению В.В. Шульгина, контрразведка, возглавляемая пол­ковником Л.Д. Щучкиным, «представляла из себя банду убийц и грабителей», среди которых большевистские агенты «плавали, как у себя дома». Идеологу Белого движения с помощью коман­дующего войсками Киевской области генерала А.М. Драгомиро- ва удалось заменить «злосчастного» полковника неким Сульжи- ковым, ранее служившим в судебном ведомстве. Правда, ставка на юриста также оказалась неудачной, поскольку тот, «так же как и Щучкин, но в несколько меньших масштабах, чинил расправы и беззакония, но, опасаясь снятия с должности, регулярно делал мне доклады о деятельности контрразведки». В.В. Шульгин вы­нужден был примириться с существовавшими беззакониями, по­скольку в случае снятия Сульжикова сомневался в том, что удаст­ся найти ему достойную замену[309].

Отсутствие системы подбора кадров, коррупция во всех эше­лонах власти способствовали проникновению в белогвардей­ские органы безопасности авантюристов, мошенников, жуликов, промышлявших шпионажем личностей, зачастую являвшихся агентами нескольких спецслужб. Среди них был некто штаб- ротмистр де Бади, получивший благодаря протекции должность начальника контрразведывательного пункта во Владикавказе, а затем скрывшийся с крупной суммой казанных денег, докумен­тами и шифром[310].

А.И. Деникин пишет, что в одесскую контрразведку устро­ился «какой-то чин, именовавшийся» его родственником и тем самым «приобретший служебный иммунитет»[311].

Вызывает немало вопросов убийство коррумпированного чи­новника (по другим данным — полковника) Кирпичникова. По одной из версий, начальника одесской контрразведки убили под­польщики, по другой — бойцы партизанского отряда Ж. Белого. Белогвардейский разведчик полковник H.H. Козлов считает, что чиновник был приговорен к расстрелу на собрании сотрудников белогвардейских и английской спецслужб[312].

Пронизавшая весь белогвардейский государственный аппарат коррупция явилась следствием ряда объективных причин: разру­шенной промышленности и финансовой системы, разлаженной организации снабжения. Вызванная инфляцией нехватка денег на фронтах ощущалась особенно остро. Жалованье офицерам и нижним чинам задерживалось по два-три месяца. Вместо при­обретения продуктов «цивилизованным» способом части были вынуждены прибегать к реквизициям. В «самоснабжении» не от­ставали от армейских чинов и не имевшие устойчивых мораль­ных принципов сотрудники спецслужб, пришедшие в контрраз­ведку с целью наживы и поэтому, как правило, занимавшиеся хищением выделенных денежных средств, фабрикацией дел и откровенным вымогательством. «Выезд из Одессы был запрещен без особых разрешений, — писал белогвардейский контрразвед­чик С.М. Устинов. — Тысячи несчастных, случайно застрявших в Одессе при последней эвакуации, спешили вернуться к себе домой и осаждали пароход, но контрразведка с оружием в руках преграждала им путь. .. .Более догадливые, чтобы не проживать­ся в Одессе, платили сразу контрразведке на пароходе и таким образом избегали напрасных долгих мытарств. Портовая кон­трразведка набирала таким образом сотни тысяч. Это был какой- то легализованный грабеж уезжающих»[313].

Контрразведчики даже «изобрели» свой «способ самоснаб­жения» — «ловлю большевиков», присвоение имущества и де­нег арестованных. Например, начальник Екатеринославского КРО есаул Щербаков проводил незаконные обыски и выемки с целью присвоения отобранного, освобождал за подкупы аресто­ванных. При занятии города махновцами бежал с любовницей в Ростов-на-Дону. Генерал A.C. Лукомский приказал их аресто­вать, но беглецы скрылись в Харькове[314].

Уже будучи эмигрантом, он писал: «На службу в контрраз­ведку, нормально, шел худший элемент, а соблазнов было много: при арестах большевистских деятелей обыкновенно находили много награбленных драгоценностей и крупные суммы денег; так как ответственным большевистским деятелям грозила смерт­ная казнь, то, за свое освобождение, многие из них предлагали крупные взятки; за получение разрешения на выезд за границу многие также предлагали крупные суммы. Наконец, вообще ха­рактер деятельности органов контрразведки открывал широкое поприще для всевозможных злоупотреблений и преступных действий»[315].

Действия нищих, беспринципных дилетантов, использовав­ших грубые, жестокие, далекие от законности методы работы, вызывали недовольство и нарекания как со стороны немногих профессионалов спецслужб, так и местного населения, дискре- датировали Белое движение, о чем писал в эмиграции генерал-майор Н.С. Батюшин[316].

Население под словом «контрразведчик» подразумевало гра­бителя, человека без стыда и совести, ведущего беззастенчивый образ жизни и ни перед чем не останавливавшегося для дости­жения своих корыстных целей. Эта фраза отнюдь не является одним из идеологических клише советской исторической или ху­дожественной литературы. Такую оценку давали морально раз­ложившимся, не имеющим соответствующей профессиональ­ной квалификации подчиненным руководители белогвардейских спецслужб.

Среди причин такого поведения офицеров контрразведки можно назвать отсутствие объединявшей и всем понятной идео­логии Белого движения, деформацию морально-нравственных ценностей миллионов людей в ходе Гражданской войны. «Со­циальные, экономические, политические переломы, радикаль­нейшие перемены, огромные потери, смена всего жизненного уклада, крушение привычных устоев и понятий, возникновение новых, небывалых отношений, когда тот, кто был ничем, стано­вится всем, и, напротив, кто был всем, превращается в ничто, — пишет академик Ю.А. Поляков. — Таким образом, произошло и невиданное психологическое потрясение»[317]. Мировоззрение людей, прошедших Первую мировую войну, переживших две революции, вступивших в Гражданскую войну, основывалось на психологии военного времени, которая в дальнейшем стала неотъемлемой чертой профессионального облика сотрудников спецслужб. «В среде офицерства, выброшенного на улицу, в это время начинает вырабатываться весьма недостойный тип агента политического и уголовного розыска, который, в большинстве случаев не имея под собой никакой идейной подкладки, является просто профессией, — характеризовал сотрудников спецслужб того времени генерал-майор К.И. Глобачев. — Впоследствии этот тип перерабатывается в контрразведчика для Белого движе­ния и чекиста — для красного. Многим из такого рода агентов полная беспринципность позволяет в равной степени служить обеим сторонам и продавать ту, которая в данный момент менее опасна и выгодна. Это так называемые дублеры. Таким образом, создались целые контингенты офицеров-контрразведчиков, кото­рые своим поведением только позорили контрразведывательные органы Белого движения во время Гражданской войны»[318].

Здесь целесообразно отметить, что для чекистов были харак­терны некоторые «болезни», присущие белогвардейским кон­трразведчикам. Авторитет Ф.Э. Дзержинского влиял в основном на сотрудников центрального аппарата. «Далеко не все чекисты могли удержаться от присвоения конфискованного имущества или выкупа за арестованного, заложника, — пишет историк

С.В. Леонов. — Когда подобные случаи становились известны руководству, чекистов беспощадно расстреливали или выгоняли без права работать в ЧК»[319]. Следует также отметить, что контрраз­ведчики «батьки» Н.И. Махно из убийств и пыток тоже сделали «прибыльную статью своего доходного бюджета»[320].

Высшее командование Белого движения знало о незаконных действиях контрразведчиков и пыталось бороться с этим позор­ным явлением. Так, в 1919 году в Одессе штат контрразведки пришлось полностью обновлять, причем в октябре всех чинов портовой контрразведки арестовали за взяточничество[321]. Любо­пытный факт: осенью 1919 года в одесской контрразведке слу­жил будущий советский поэт Э.Г. Багрицкий, неоднократно ме­тавшийся из одного враждующего лагеря в другой[322].

По приказу коменданта севастопольской крепости 15 июля 1919 года «за плохую работу, взяточничество и присвоение де­нег» был арестован начальник «самочинного» крепостного кон­трразведывательного отделения полковник С.И. Руцинский. Со­стоявшийся в августе 1920 года военно-полевой суд приговорил его за присвоение чина полковника (на самом деле техника кре­постной артиллерии) к четырем годам каторжных работ[323].

Суровые меры, которые главнокомандующий требовал при­менять по отношению к преступным элементам из контрразвед­ки, к положительным результатам не привели. «Борьба шла с ними одновременно по двум направлениям — против самозва­ных учреждений и против отдельных лиц, — писал А.И. Дени­кин. — Последняя была низкорезультативна, тем более что они умели скрывать свои преступления и зачастую пользовались защитой своих, доверяющих им начальников. Надо было или упразднить весь институт, оставив власть слепой и беззащитной в атмосфере, насыщенной шпионством, брожением, изменой, большевистской агитацией и организованной работой разложе­ния, или совершенно изменить бытовой материал, комплектовав­ший контрразведку»[324].

Понимая, что органы контрразведки нуждаются в обновлении кадров, главнокомандующий ВСЮР так и не согласился с пред­ложением генерал-майора Ю.Н. Плющевского-Плющика при­влечь на службу бывших офицеров жандармерии.

Таим образом, система подбора и расстановки кадров кон­трразведки штаба главкома ВСЮР, являясь детищем Граждан­ской войны, с присущей ей анархией, произволом, коррупцией, жестокостью, беззаконием и беспринципностью, негативно от­разилась на обеспечении безопасности белогвардейских армий на Юге России.

Несколько иной подход к подбору кадров был в контрразве­дывательной части особого отделения отдела Генштаба Военно­го управления, где руководителями назначались офицеры, имев­шие опыт прокурорско-следственной и оперативно-розыскной деятельности.

Первым начальником КРЧ был капитан A.C. Дмитриев, имев­ший 12 лет следственного и прокурорского стажа. С августа 1917 года он являлся помощником начальника КРО штаба Ру­мынского фронта. Когда создавался военно-политический отдел при Верховном руководителе Добровольческой армии, A.C. Дми­триев возглавил контрразведку. Руководить КРЧ отдела Геншта­ба Военного управления его пригласили в ноябре 1918 года[325].

Его сменил полковник Р.Д. Мергин. Еще будучи слушателем Академии Генштаба, в ноябре 1917 года он вступил в военную организацию Петроградского отдела Национального центра и занимал должность начальника контрразведывательного отде­ления при штабе организации. В апреле 1918 года он выезжал на Кавказ со специальным поручением. Член особого совеща­ния при Ставке главнокомандующего ВСЮР В. Степанов высоко оценил морально-нравственные и профессиональные качества этого офицера: «В качестве Н[ачальни]ка Разведывательного от­деления кап.[итан] Мергин обнаружил выдающиеся способно­сти. Под его руководством была организована крепкая и надеж­ная сеть осведомителей, доставляющих чрезвычайно обширный и ценный для того времени материал.

Будучи идеально честным, исполнительным и преданным своему долгу офицером, капитан (ныне полковник) Мергин оставил после себя на редкость доброе воспоминание»[326]. Полков­ник Р.Д. Мергин 2 декабря 1919 года сдал должность начальника КРЧ действительному статскому советнику В.Г. Орлову[327].

КРЧ особого отделения отдела Генштаба Военного управле­ния руководили опытные специалисты своего дела. На службу они подбирали опытных, преданных служебному долгу чинов, которые в трудной ситуации не поддались всеобщему поры­ву к грабежам и злоупотреблениям служебным положением. Иные сотрудники, чтобы не влачить нищенское существование, честно уходили из органов контрразведки. В качестве довода приведем выдержки из письма капитана A.C. Дмитриева вы­шестоящему начальнику, в котором он обосновывал причины оставления своего поста: «...Прибыл я сюда из Одессы, имея целую сеть сотрудников, освещающих Киев, Одессу и Крым. Все это были люди опытные, весьма интеллигентные и, глав­ное, преданные делу и любящие свою Родину. Не получая в те­чение нескольких месяцев никакой материальной поддержки, они вынуждены были искать себе службу на стороне и пере­стали обслуживать меня...

Привезенные мною с собой служащие, изнуренные непо­сильной, весьма неблагодарной и плохо оплачиваемой работой удерживались лишь благодаря личным хорошим отношением и надеждой на лучшее будущее. Но, видимо, они потеряли и на­дежду, и сердце, ибо часть уже ушли, а оставшиеся два чиновни­ка усиленно просят о переводе их в другие, конкурирующие со мною и положением учреждения. Таким образом, аппарат авто­матически прекращает свое существование...»[328]

Но пессимистичный прогноз автора письма не оправдался, хотя текучка кадров в КРЧ была значительной. Так, если 2 де­кабря 1919 года в контрразведывательной части насчитывалось 16 человек (5 офицеров, 3 чиновника, 7 солдат и 1 вольноопре­деляющийся), то 13 января 1920 года в нем осталось 9 сотрудни­ков: 3 офицера, 5 чиновников и 1 солдат[329].

Подчинявшиеся КРЧ паспортно-пропускные пункты воз­главляли: константинопольский — полковник Томас, феодосий­ский — полковник Кутепов, одесский — полковник Ковтунов (Ковтунович), севастопольский — полковник Ростов, новорос­сийский — полковник Русинов, с декабря 1919 года — полков­ник Р.Д. Мергин, керченский — полковник Голдринов[330].

Возглавив Русскую армию, генерал-лейтенант П.Н. Врангель провел некоторые кадровые перестановки в органах контрраз­ведки и политического сыска. Как уже было сказано выше, кон­трразведку и государственную стражу возглавил генерал-майор Е.К. Климович. Заместителем к нему назначили бывшего на­чальника московского уголовного розыска А. Кошко, начальни­ком особого отделения Морского управления стал бывший жан­дармский офицер старший лейтенант А.П. Автономов, севасто­польский КРП в начале мая 1920 года возглавлял жандармский полковник А.И. Будогоский[331].

Одновременно принимались некоторые меры к очистке спец­служб от нежелательных элементов. Известны факты предания провинившихся офицеров суду[332].

Был разоблачен агент наблюдательного пункта 1-го корпуса Русской армии М. Коваленко (на самом деле грабитель и налет­чик по кличке «Кислица»), присвоивший во время обыска в квар­тире счетовода Г. Ухина деньги и личные вещи хозяев[333].

«Хорош был выбор контрразведчиков, — с сарказмом писал в своих мемуарах генерал-лейтенант Я.А. Слащев, — из которых один убит по грязному делу своими, другой убегает за границу с казенными деньгами, а третий уличается в присвоении вещей казненного и потом сознается в ряде других преступлений по грабежам, вымогательству и убийству»[334].

Введение прокурорского надзора над деятельностью контрраз­ведки способствовало оздоровлению атмосферы в КРО. Однако, несмотря на проведенную чистку, в составе органов контрразвед­ки до конца войны оставалось немало лиц с подозрительной репу­тацией, не исключавшей их принадлежности к большевикам[335].

После разгрома армии П.Н. Врангеля, более 300 контрраз­ведчиков было арестовано сотрудниками особого отдела фрон­та, возглавляемого Е.Г. Евдокимовым[336], часть бывших офицеров спецслужб, оказавшись в эмиграции, активно участвовала в борьбе с Советским Союзом.

Комплектование разведывательных и контрразведывательных органов на Востоке России имело свои особенности. Во-первых, формирование органов военного управления осуществлялось за счет офицеров антибольшевистских подпольных организаций, костяк которых составляли кадры бывших военных округов — Омского, Иркутского и Приамурского. Во-вторых, по своему ка­чественному составу офицерство в Сибири отличалось в худшую сторону по сравнению с югом. В-третьих, не обремененные «демо­кратическими» предрассудками генералы на руководящие должно­сти в контрразведку принимали чинов Отдельного корпуса жандар­мов. В-четвертых, сказывалось присутствие войск Чехословацкого корпуса.

После свержения советской власти в Сибири в силу нахож­дения там чехословацкого корпуса в белогвардейских армиях ощущалось влияние чешских офицеров. Например, перешед­ший на русскую службу капитан (затем — полковник) И.И. Зай- чек 10 июля 1918 года был назначен начальником отделения военного контроля управления генерал-квартирмейстера штаба Западно-Сибирской отдельной армии. Но поскольку он не являл­ся специалистом в области оперативно-розыскной деятельности, то помощниками к себе взял бывших жандармов — полковников Н.Н. Козлова и Н.Н. Субботина[337] — бывшего начальника Томско­го губернского жандармского управления.

Потомственный дворянин Витебской губернии H.H. Суббо­тин родился 20 февраля 1864 года. Окончил Екатеринбургское Алексеевское реальное училище, Елисаветградское кавалерий­ское юнкерское училище. Военную службу он начал 2 августа 1885 года в 21-м Драгунском Белорусском Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича полку «рядо­вым на правах вольноопределяющегося П разряда». Жандарм­скую службу начал 18 ноября 1890 года с прикомандирования к Московскому жандармскому дивизиону «для испытания по службе и перевода в оный впоследствии». 23 ноября 1894 года H.H. Субботина прикомандировали к штабу ОКЖ. С 1895 года служил в ряде губернских жандармских управлений (ГЖУ) и жан­дармских полицейских управлений железных дорог (ЖПУЖД). Временно заведовал рядом управлений и их отделений. При этом благодаря своему ответственному отношению к делу и завидной энергии он везде считался особо ценным работником. Как отме­чалось в письме от 1 февраля 1913 года начальнику Казанского ГЖУ начальника Минского ГЖУ, прикомандированный к по­следнему H.H. Субботин осуществил двадцать два дознания и одну «переписку в порядке охраны», причем «все эти дознания произведены им настолько удовлетворительно, что ни одно из дознаний возвращено не было». Известно также, что за произ­водство этих дознаний в апреле 1909 года он получил благодар­ность от прокурора Виленской судебной палаты. Руководство Казанского ГЖУ считало подполковника H.H. Субботина «высо­ким» профессионалом политического розыска[338].

По воле обстоятельств профессионалы H.H. Козлов и H.H. Суб­ботин были вынуждены подчиняться дилетанту И.И. Зайчеку. Но недолго. Сначала чеха назначили руководителем контрразведки в Ставке. А после конфликта с директором Департамента мили-

ции Верховный правитель в марте 1919 года уволил его со служ­бы. Адмирал со временем избавился и от других иностранцев, участвовавших в политических интригах, заменив их русскими офицерами.

«Наличие в аппарате государственной безопасности ино­странцев было как положительным, так и негативным фак­тором, — утверждает историк А.А. Рец. — Положительным моментом было то, что офицеры Чехословацкого корпуса и офицеры-сербы на тот момент представляли собой настроен­ную против большевиков группу. В то же время, они были сла­бо знакомы со спецификой работы органов безопасности и не были в достаточной мере знакомы со спецификой российских, в целом, и сибирских, в частности, условий, что сводило их роль в таких структурах близким к нулю. Поэтому чаще всего сербов и чехов использовали в основном как вспомогательный элемент для проведения арестов и обысков или при допросах арестован­ных лиц»[339].

Кадровый костяк контрразведывательного органа штаба ВГК составляли профессионалы оперативно-розыскной деятель­ности. ЦОВК в ноябре 1918 года возглавил жандармский полков­ник Н.П. Злобин.

Николай Павлович Злобин родился в 1871 году. Окончил полный курс Кронштадтского реального училища, ремеслен­ные курсы в Санкт-Петербурге, Алексеевское военное учили­ще. В 1902 году был переведен в Отдельный корпус жандармов. С октября 1915 года по август 1917 года являлся помощником начальника разведотдела и начальником контрразведывательно­го отделения штаба главнокомандующего армиями Северного фронта. В 1918 году возглавлял разведку штаба отдельного от­ряда, действовавшего против большевиков на Волге[340]. Генерал- майор П.Ф. Рябиков характеризовал его как очень опытного и знающего свое дело офицера, который «.. .давал достаточно пра-

вильные картины и о работе большевиков, и о деятельности раз­личных партий на территории Сибири»[341].

Помощниками начальника отдела были назначены ротмистр В. Кафаров — обер-офицер для поручений при коменданте Став­ки, титулярный советник Е. Афанасьев — помощник начальни­ка КРО при штабе 6-й отдельной дивизии Средне-Сибирского корпуса, полковник A.B. Караулов — бывший начальник Тиф­лисского, Нижегородского и Южного охранных отделений. Пол­ковник Н.В. Кучин, офицер для поручений ЦОВК, до революции являлся помощником начальника ряда губернских жандармских управлений[342]. Контрразведку в Челябинске возглавил полковник Гиацинтов, служивший до февраля 1917 года в Петроградском охранном отделении. После разгрома колчаковской армии, он оказался в Приморье. Возглавляя КРО 3-го («каппелевского») корпуса, он применял пытки к арестованным подпольщикам[343].

При комплектовании КРЧ Главного штаба туда были переве­дены 18 офицеров и чиновников ЦОВК. Подполковник A.B. Ка­раулов возглавил центральное отделение военной контрразвед­ки. Чинами для поручений стали ротмистр Н.В. Колодезников, полковник Н.В. Кучин, подполковник М.Г. Яковлев, надворный советник Фомичев; заведующим регистрационным бюро — гвардии ротмистр JI.H. Канабеев[344]. Другие должности в контрраз­ведывательной части занимали офицеры командного профиля, окончившие военные училища, реже — юридические факульте­ты университетов.

Контрразведывательную часть возглавил отставной жандарм­ский генерал-майор В.А. Бабушкин. Его судьба типична для офицеров ОКЖ: закончил 2-е Военное Константиновское учили­ще по 1-му разряду, военную карьеру начал в лейб-гвардии Фин­ляндском полку, служил в управлении начальника жандармского округа, возглавлял ряд губернских жандармских управлений. В отставку ушел 30 сентября 1917 года, а 23 марта 1918 года был зачислен в армию адмирала A.B. Колчака[345].

После расформирования КРЧ часть ее чинов была переведе­на в центральное отделение военной контрразведки и военного контроля управления 2-го генерал-квартирмейстера при ВГК. 9 сотрудников во главе с начальником остались в резерве[346]. Их дальнейшая судьба неизвестна.

Полковник A.B. Караулов затем служил заведующим агенту­рой особого отдела управления делами. По оценке сменившего его на этом посту Я.Д. Гусева, у офицера «сохранилась пун­ктуальность, но не осталось воли». В конце января 1920 года А.B. Караулов вместе с Б.А. Деминовым и еще двумя сотрудни­ками особого отдела был арестован чекистами 5-й армии, в мар­те умер в красноярской тюрьме[347].

На руководящие должности в округах также назначались бывшие контрразведчики и жандармы. Так, начальником от­деления военного контроля при штабе Приамурского военного округа восстановлен капитан (с октября 1918г. — подполковник) М.С. Алексеев. Военный контроль при штабе Иркутского воен­ного округа с 1918 года возглавлял подполковник В.А. Булахов, служивший ранее в Отдельном корпусе жандармов[348], «человек крайне деятельный и энергичный».

В то же время следует отметить, что кадровый костяк много­численных контрразведывательных и военно-контрольных отде­лений и пунктов составляли строевые офицеры. Как следует из архивных документов, процесс комплектования низовых струк­тур был хлопотным и сложным. Основных причин тому суще­ствовало две.

Во-первых, служба в контрразведке являлась непривлекатель­ной по материальным соображениям. Ее чины получали такие же оклады, как и у офицеров штабов и тыловых частей, хотя по сравнению с ними подвергались большему риску, особенно в тех районах, где активно действовало подполье. Например, во время ликвидации большевистского восстания 22 декабря 1918 года в Омске агентов обстреляли большевики. Начальник кузнецкого КРП подполковник Маматказин погиб на ст. Кольчугино в апреле 1919 года. В ночь на 15 июля был убит осведомитель А. Орлов, который ездил по селам и собирал сведения о большевиках. При­командированный к КРП Томского артиллерийского дивизиона агент Н. Власов получил ранение. Вероятно, существуют и дру­гие случаи гибели и ранений сотрудников и агентов.

Оценивая степень сложности работы чинов контрразведки, генерал-майор П.Ф. Рябиков писал, что постоянные сведения о различных заговорах и шпионаже держали сотрудников в на­пряженном состоянии, так как в случае осуществления противо­правных акций ответственность ложилась на них[349].

Чтобы привлечь военнослужащих в органы контрразведки и удержать кадры, личному составу стали выдавать 50-процентную денежную надбавку из сумм, предназначавшихся на секретные расходы[350].

По приказу 2-го генерал-квартирмейстера от 25 июля 1919 года за раскрытие преступных организаций, выявление и поимку их ру­ководителей, а также обнаружение складов оружия и боеприпасов полагалась денежная премия в размере от 5000 до 10 000 руб.[351]

Однако решить проблему с комплектованием контрразведы­вательных и военно-контрольных подразделений путем увеличе­ния денежных надбавок полностью не удалось.

Во-вторых, серьезным препятствием при комплектовании спецслужб являлось негативное отношение к контрразведке со стороны ряда командиров и начальников различных рангов. «.. .к сожалению, у некоторых чинов в штакоре (штабе корпу­са. — Авт.) установился взгляд на отделение контрразведки как на что-то постороннее и имеющее значение меньшее от других отделений штаба», — говорится в докладе начальника КРО при штабе 2-го Степного отдельного Сибирского корпуса есаула Бу­лавинова в мае 1919 года[352].

Историк Е.В. Волков в своей монографии приводит факт, когда командир одной из частей подполковник Турсов запретил прибывшим в полк контрразведчикам собирать информацию о настроениях личного состава. Командующий 3-й армией генерал К.В. Сахаров в одном из своих приказов отмечал, что некоторые воинские начальники не понимают роль контрразведки, тормо­зят ее деятельность, и требовал от командиров отдельных частей назначать одного офицера, ответственного за такой род деятель­ности. Из-за чего, как пишет Е.В. Волков, между высокопостав­ленными офицерами и командующим возникла неприязнь[353].

Противодействие контрразведке отмечалось как со стороны образованных генштабистов, так и со стороны быстро сделав­ших карьеру армейских офицеров, закончивших лишь военные училища или надевших погоны в годы Первой мировой войны. В то же время имели место факты бесконтрольного формирова­ния контрразведывательных органов малообразованными атама­нами, командирами частей и прочими «правителями». Поэтому проблема понимания роли и значения спецслужб для обеспечения безопасности кроется не только в общем кругозоре офицерства, его способности масштабно, по-государственному мыслить, но и в его менталитете. В Сибири он был таким же, как на Юге, да и по всей России. И если высшее военно-политическое руковод­ство назначало бывших жандармов на руководящие должности в контрразведывательных органах, это вовсе не значит, что офи­церский корпус колчаковской армии относился к сотрудникам спецслужб с бблыпим почтением, нежели в деникинской. Чего только стоят едкие высказывания барона А.П. Будберга по это­му поводу! А у него, надо полагать, были единомышленники на всех ступенях армейской иерархии. Причина неоднозначного, а порой и негативного отношения офицерского корпуса к органам безопасности кроется не только в его «генетической памяти», нежелании иметь над собой контролирующий орган, но также и в превышении контрразведками, особенно «самостийными», своих полномочий.

Ради объективности следует отметить, что контрразведка ино­гда сама действовала вне рамок правового поля, арестовывала не­виновных, применяла в отношении их пытки и тем самым дава­ла повод для нелестных высказываний со стороны должностных лиц в ее адрес. Военный министр барон А.П. Будберг по этому поводу писал: «Здесь контрразведка — это огромнейшее учреж­дение, пригревающее целые толпы шкурников, авантюристов и отбросов покойной охранки, ничтожное по производительной работе, но насквозь пропитанное худшими традициями прежних охранников, сыщиков и жандармов.

Все это прикрывается самыми высокими лозунгами борьбы за спасение родины, и под этим покровом царят разврат, наси­лие, растраты казенных сумм и самый дикий произвол»[354]. Оценки личного состава контрразведывательных органов белогвардей­ского высокопоставленного чина определенным образом совпа­дают с оценкой советской агентуры. По ее данным, в КРО штаба 3-й армии «набилась самая разношерстная публика, часто со­вершенно неграмотная, которая стремится только к тому, чтобы побольше набить свой карман... Из 10 офицеров контрразведки 7 обязательно находятся под судом»[355]. Ранее не имевший отноше­ния к контрразведке прапорщик Берендиев брал взятки, злоупо­треблял алкоголем и отличался болтливостью. Знавшего дело и любившего выпить старшего филера Зуева можно было купить «за порядочную взятку». Делопроизводитель Сергеев за взятки предоставлял заинтересованным лицам нужные сведения. Пра­порщик Попов был уволен из контрразведки за пьянство. Под следствием оказался прапорщик Жевченко за взяточничество, а также за оскорбление болгарских и сербских офицеров.

Однако советская агентура давала и другие оценки личным качествам белогвардейских контрразведчиков. Например, пер­вый помощник начальника владивостокского КРО ротмистр Головачевский характеризовался как «честный, неподкупный и исполнительный» сотрудник. Второй помощник — полковник в отставке по фамилии то ли Сафонов, то ли Сосфонов — также считался исполнительным и честным.

По разным причинам считая контрразведку инородным те­лом в органах военного управления, некоторые должностные лица воинских учреждений и частей всячески препятствовали переводу отобранных руководителями спецслужб кандидатов в органы безопасности. Кроме того, командиры частей по вполне понятным причинам не хотели отдавать в контрразведку хорошо подготовленных офицеров. Уступая просьбам настойчивых на­чальников отделений, они отдавали не подобранных военнослу­жащих, а по большей части тех, от кого сами хотели избавиться. «И как всегда, в подобных случаях приходится качество заме­нять количеством», — докладывал есаул Булавинов[356].

Отобранные из строевых офицеров кандидаты, не имевшие никакого представления об оперативно-розыскной деятельности, нуждались в переподготовке, которая осуществлялась на создан­ных при штабе ВГК краткосрочных курсах, куда направлялись офицеры, окончившие военные училища и прослужившие в вой­сках не менее 3-х лет.

В трехнедельный срок они изучали государственное право, организацию и делопроизводство контрразведывательных и военно-контрольных органов, положение о шпионаже и родственных ему явлениях, способы борьбы с большевизмом, тай­нопись и пр. По окончании курсов и после успешной сдачи вы­пускного экзамена особой комиссии офицеры переводились в контрразведывательные и военно-контрольные органы и назна­чались на должности офицеров для поручений. Слушатели, не выдержавшие экзамена или оказавшиеся по своим нравственным и деловым качествам не соответствующими службе в контрраз­ведке, откомандировывались в свои части без права вторичного командирования на курсы[357].

Наспех подготовленные контрразведчики высоким профес­сионализмом не отличались. Но им противостояли такие же ди­летанты — красные разведчики, функционеры оппозиционных партий, подпольные большевистские организации и партизаны, что делало равными шансы на победу в тайной войне. Для при­мера приведем социальный состав агентуры советской военной разведки конца 1918 — начала 1919 года. Из «89 зарегистриро­ванных агентов 43 были рабочими, 11 — техниками, 19 — при­казчиками, 9 — бухгалтерами, 2 — журналистами, оставшиеся

5  представляли прочие специальности»[358]. Так что обеим противо­борствующим сторонам учиться приходилось на войне.

Отсутствие системы подбора кадров, неопытность некоторых руководителей контрразведывательных структур способствовали проникновению враждебных элементов в органы безопасности. Например, когда начальник иркутского отделения военного кон­троля капитан Смирнов через прессу приглашал желающих слу­жить в военном контроле, этой возможностью воспользовалась партия эсеров, командировав к нему трех своих видных членов, которые были приняты[359].

Не сразу выяснилось также, что и в контрразведывательные органы Омска проникли служившие ранее у большевиков быв­ший начальник милиции 4-го участка Уфы Улитин и братья Бу- ланкины. Начальник КРО иггабс-капитан Аскалонов характери­зовал их как неблагонадежных и продажных сотрудников[360].

В связи с тем что колчаковские власти принимали на служ­бу бывших офицеров ОКЖ и контрразведки царского режима, наиболее подготовленным в профессиональном отношении яв­лялось руководящее звено контрразведывательных и военно­контрольных органов. «Справедливость требует сказать, что лично мне, как генерал-квартирмейстеру, ни разу не пришлось обнаружить в работе старших чинов контрразведки... ни каких- либо личных интересов, ни каких-либо провокаторских деяний по опорочиванию... военных и гражданских чинов... — харак­теризовал своих подчиненных генерал-майор П.Ф. Рябиков, — руководители контрразведки вели свое дело в преданности Верховному правителю и в постоянном стремлении охранения существующего строя и порядка как от действий противоправи­тельственных организаций и групп, так и от шпионажа, пропа­ганды и вредительства большевиков»[361].

Следует полагать, что «в преданности Верховному правителю вел дело» и начальник благовещенского контрразведывательного пункта поручик Безруков. Как и откуда он попал служить в кон­трразведку — неизвестно. Но его высокий профессионализм мож­но не ставить под сомнение. Положительная характеристика этого офицера исследователем, критически относящимся к Белому дви­жению, многого стоит. «Поручик Безруков не оставил амурчанам о себе каких-либо сведений, — пишет дальневосточный историк А.Д. Показаньев. — В истории Гражданской войны остался неуста­новленным квалифицированным профессионалом от колчаковской спецслужбы. Он смог сохранить свое инкогнито, не распространя­ясь окружению о себе и своих заслугах. Как внезапно появился в Благовещенске, так и внезапно исчез, казалось бы, в небытие.

На самом деле, вступив в должность начальника военной контрразведки, он уверовал в успех Белого движения в опоре на

 

японские штыки. Потом он не прибег к изменению своей фами­лии, не прятался за спины противников советизации на Амуре, но как профессионал не позволял себе липших разговоров»[362].

Морально-деловые качества чинов многочисленных кон­трразведывательных органов вызывали озабоченность у руково­дителей спецслужб. «Верить донесениям, а иногда и анонимным доносам разных сотрудников контрразведки с обвинениями друг друга было невозможно без должной проверки, — свидетель­ствует генерал П.Ф. Рябиков. — Поэтому приходилось команди­ровать на места своих доверенных людей, дабы попытаться уста­новить ценность тех или иных контрразведок и разобраться в их взаимоотношениях»[363].

Полковник Н.П. Злобин также отмечал, что «очень много теряло контрразведывательное дело» от отсутствия опытных лиц, как руководящего состава, так и служащих. Он указывал, что некоторые офицеры под различными предлогами находили причины избежать той или иной работы, поэтому неоднократно требовал от своих подчиненных «усердия и точного выполнения возложенных обязанностей», в противном случае требовал оста­вить службу[364].

В результате разгрома армии адмирала A.B. Колчака оказа­лась разрушена система спецслужб. Количество прежних струк­тур значительно сократилось, кадровые потери были неизбежны. Опыт десятков контрразведчиков оказался невостребованным, некоторым из них удалось занять руководящие посты в контрраз­ведывательных и сыскных структурах на Дальнем Востоке.

Так, полковник Н.П. Злобин с марта по август 1920 года был помощником начальника управления главного отдела государ­ственной милиции Российской Восточной окраины. В 1921 году, уже в чине генерал-майора, он являлся помощником начальника информационного отделения административного отдела МВД

Временного Приамурского правительства, а с июня по июль 1922 года возглавлял владивостокскую полицию[365], с июля по сен­тябрь — районный охранный отдел ведомства внутренних дел Земского приамурского края.

Бывший жандарм и контрразведчик генерал-майор А.Л. Не- мысский, руководивший при A.B. Колчаке управлением госу­дарственной охраны Приморской области, 17 июля 1921 года был назначен начальником управления политического розыска района Гродековской группы войск. КРО штаба группы с июля по октябрь возглавлял подполковник Изотов, а с октября — пол­ковник Лебедев, ранее руководивший Благовещенским КРП[366]. Генерал-майор В.А. Бабушкин осенью 1922 года руководил раз­ведкой и контрразведкой Приамурской области[367].

Таким образом, кадры спецслужб на Дальнем Востоке со­стояли из бывших чинов полиции, жандармерии, царской и кол­чаковской контрразведки, которые использовали опыт работы в Российской империи, при Временном правительстве и белогвар­дейском режиме.

Однако из-за нехватки квалифицированных кадров в некото­рых контрразведывательных структурах даже на руководящие должности назначались армейские офицеры. Например, кон­трразведкой Южно-Уссурийского военного района руководили: полковник Карбовский, ранее являлся помощником коменданта крепости Владивосток, и полковник A.A. Зайченко — в прошлом начальник лагеря военнопленных в Верхнеудинске.

В армии A.B. Колчака, так же как и на Юге России, считали, что во главе разведывательных органов должен стоять офицер Генерального штаба. Обобщивший опыт Первой мировой войны генерал-майор П.Ф. Рябиков давал тому следующее объяснение: «Наиболее подготовленными для этого дела являются офицеры Генерального штаба, получившие специальное высшее образова­ние, имеющие должную оперативную подготовку и являющиеся вообще ближайшими и доверенными помощниками командова­ния в деле управления войсками». П.Ф. Рябиков при этом уточ­няет: «Крайне полезно для дела, чтобы офицеры Генерального штаба, привлекаемые для работы по разведывательной службе, имели бы к ней особую склонность и специальную подготовку, стоящую на высоте современных требований, специализируясь во время своей службы на изучении определенных иностран­ных государств и театров войны; к ответственным должностям начальников разведывательных отделений они должны привле­каться, будучи уже вполне подготовленными и именно на тех театрах, кои ими изучены». Понимая всю сложность разведыва­тельной деятельности, генерал П.Ф. Рябиков предлагал комплек­товать отделения специалистами различного профиля: «Нахож­дение офицеров Генерального штаба во главе разведывательных инстанций различных штабов мирного и военного времени не исключает включения в состав различных отраслей разведыва­тельной службы, а также и для выполнения особых задач и по­ручений по разведке — специалистов военных и гражданских (востоковедов, военных инженеров, артиллеристов, экономистов и пр.) ,..»[368]

Однако воплотить на практике изложенные требования ока­залось не так просто. В Сибири, как отмечено многими иссле­дователями, ощущался некомплект квалифицированных команд­ных и штабных кадров. Офицеров Генерального штаба здесь было гораздо меньше, чем на Юге России — 228 выпускников довоенной академии и 393 выпускника ускоренных курсов[369]. Это обстоятельство можно объяснить тем, что в канун Гражданской войны значительное количество генштабистов находилось либо на фронтах, либо в многочисленных военно-управленческих структурах, расположенных в столице. В армии A.B. Колчака даже на фронте многие должности в управленческих структурах занимали офицеры с минимальным военным образованием.

В связи с нехваткой генштабистов разведывательные орга­ны Ставки и Главного штаба комплектовались строевыми офи­церами. Например, начальником разведывательного отделения осведомительного отдела Главного штаба был назначен подпол­ковник Н.И. Масягин, ранее возглавлявший отделение по сбору сведений в нейтральных государствах штаба ВГК, а делопроиз­водителями — капитаны В.Н. Отрыганьев и И.М. Самодуров, поручик В.Д. Плешаков[370].

Генерал-майор П.Ф. Рябиков, реально оценивая кадровую проблему в Сибири, разработал для слушателей Академии Ге­нерального штаба программу курса лекций по отделу «Службы Генерального штаба». Она включала в себя изучение деятель­ности разведывательной службы штабов различных инстанций в мирное и военное время, мобилизационных аспектов, вопро­сов сбора, анализа и распространения разведданных, на опыте Первой мировой войны рассматривались главнейшие задачи разведывательной службы во время проведения различного рода операций[371].

После реорганизации органов военного управления, завершив­шейся подчинением всех спецслужб 2-му генерал-кваргирмейстеру при штабе Верховного главнокомандующего, во главе разведыва­тельного отдела стал генштабист подполковник Киселев, полу­чивший потом назначение на должность начальника штаба 3-го Уральского армейского корпуса[372].

Фронтовую разведку возглавил окончивший подготовитель­ные курсы Академии Генштаба капитан Бредш, стратегиче­скую — полковник Н.И. Масягин[373], закончивший те же подгото­вительные курсы.

7 сентября 1919 года разведывательный отдел возглавил окон­чивший подготовительные курсы первой очереди Академии Ге­нерального штаба подполковник Овчинников[374].

Ряд других выпускников подготовительных курсов еще ранее получили назначение в разведывательные структуры. Согласно списку на 24 февраля 1919 года, подполковник Кононов возглавил разведывательное отделение штаба Сибирской армии, капитан Горецкий — разведывательное отделение штаба Западной армии, капитан Бафталовский — разведывательное отделение штаба 2-го Степного корпуса, капитан Попов был назначен начальником отделения разведотдела управления генерал-квартирмейстера, капитан Кривцов и поручик Евстратов — помощниками на­чальника разведывательного отделения управления генерал- квартирмейстера, капитан Деллинсгаузен — старшим адъютантом разведывательного отделения штаба Иркутского военного округа, капитан Волчек служил старшим адъютантом разведывательного отделения штаба 10-й стрелковой дивизии, штабс-капитан Лео­нов — старшим адъютантом разведывательного отделения штаба 3-го Степного корпуса и т.д.[375]

15 октября 1919 года начальником разведывательного отделе­ния Приамурского военного округа был назначен подполковник Плесницкий.

Низовые должности в разведывательной иерархии колчаков­ской армии комплектовались армейскими офицерами в звании от прапорщика до штабс-капитана[376], в большинстве своем ранее не служивших в разведке. По какому принципу отбирались кан­дидаты в разведывательные органы, работавшие против Совет­ской России, документальных подтверждений автору найти не удалось. Некоторые стремились попасть в разведку по собствен­ной инициативе. Некто В. Кузнецов в заявлении на имя поручика Степанова от 11 августа 1919 года писал: «Желая работать актив­но по разрушению транспорта Красной армии, прошу зачислить меня в число ваших сотрудников»[377].

Следует обратить внимание, что при подборе сотрудников разведывательные органы не сталкивались с проблемами, при­сущими контрразведке. Как правило, при разнарядке генерал- квартирмейстеров отобрать желающих служить в качестве аген­тов и быть откомандированными в Советскую Россию за особое вознаграждение со стороны начальников дивизий и командиров полков препятствий не было. По крайней мере, документы по­добного содержания автору не встречались. Для работы в тылу у красных белогвардейских офицеров готовили в специальной разведшколе, где учили различным дисциплинам, политграмоте «по-большевистски» и навыкам, необходимым для перевопло­щения разведчика в советского чиновника. Давались даже уроки актерского мастерства[378].

Среди офицеров, ставших разведчиками по воле обстоятельств Гражданской войны, некоторые успешно проявили себя в тылу противника, обеспечивая командование ценными разведданными. Например, прапорщик И.Л. Жульев под видом бежавшего из плена красноармейца успешно легализовался в Оренбурге и за короткое время сумел установить численность, вооружение и дислокацию войск противника и т.д. Поручик Соболянов за три месяца неле­гальной работы в тылу красных добыл ценную информацию, ко­торая легла в основу доклада Верховному правителю. Подпоручик Мозолевский по документам бежавшего из плена советского работ­ника руководил подпольной разведывательно-террористической организацией в Москве. По возвращении в Омск был произведен в подполковники. «Было еще немало и других колчаковских раз­ведчиков, — пишет С. Слугин, — но в руки чекистов после по­ражения белых дошли не все архивы центрального органа тайной службы адмирала. Ее сотрудники успели сжечь много важных бу­маг до прихода красных»[379].

Однако документы свидетельствуют и о прямо противопо­ложных случаях. Некоторые офицеры становились разведчика­ми лишь для того, чтобы за казенный счет добраться до своих се­мей в Советской России или затеряться потом с крутой суммой денег. Например, агент особого отдела прапорщик Ф. Ластухин, вместо того чтобы создать в районе Самары отряды «Черных гу­сар», спрятался «у киргизов». Из поля зрения руководства особо­го отдела исчезли мичман Воронин и прапорщик Колиниченко. Первый укрылся в г. Атбасар, а второй вместе с деньгами уехал в Петроград к семье[380]. Прапорщик Колесниченко выполнению за­дания в Оренбурге предпочел мирное пребывание в г. Атбасаре. В июле 1919 года мичман Воронин, получив 15 ООО руб. для вы­полнения секретной миссии на Северном Урале, поехал к родне в Петроград, где его уже в 1922 года нашли... чекисты. Штабс- капитан Соколов из флотской разведки деньги, предназначенные для добывания сведений о Волжской военной флотилии крас­ных, потратил во Владивостоке для организации мелкой торгов­ли. Штабс-капитан был арестован белыми и наказан по законам военного времени[381].

Автору удалось установить, что разведывательные отделения, работавшие за границей, испытывали острый недостаток в лю­дях, знавших иностранные языки и сопредельные страны. На­пример, штаб ПриВО нуждался в китаеведах, корееведах, монго­ловедах и японоведах, штаб ИВО — в китаеведах, монголоведах и японоведах, штаб ОВО — в китаеведах и монголоведах[382]. Спе­циалисты отбирались среди офицеров воинских частей.

Так, после ходатайства начальника военно-статистического отделения перед генерал-квартирмейстером штаба Приамурско­го военного округа капитана Шмидта, служившего в охранной страже КВЖД, назначили в резидентом в Благовещенск[383].

Прапорщик Гожий, имевший специальное образование и опыт перевода документов с китайского языка, инициативно обратил­ся с рапортом к начальнику военно-статистического отделения о зачислении в штат или прикомандировании к отделению[384].

Начальником разведотделения штаба Омского военного окру­га было предложено перейти на службу в разведку прапорщику

В.М. Куклину, закончившему полный 4-годичный курс Восточ­ного института[385]. Однако обер-квартирмейстер штаба 2-го Си­бирского корпуса подполковник Брянцев отказал и лишь после обращения генерал-квартирмейстера штаба округа специалиста- монголоведа откомандировали по новому месту службы. Затем его направили с разведзаданием в Монголию[386].

Подобным образом был переведен в разведку секретарь Се­мипалатинского военного суда прапорщик Седельников, кото­рый затем работал в Западном Китае[387].

Однако армейское командование не всегда шло навстречу ру­ководителям тыловых разведорганов. В частности, начальник военных сообщений Сибирской армии отказал штабу ОВО в пе­реводе специалиста-топографа поручика И.А. Молчанова, ввиду недостатка офицеров в подведомственных частях[388].

Для решения кадровых проблем начальник разведки шта­ба Иркутского военного округа 25 октября 1919 года предложил окружному генерал-квартирмейстеру организовать двухклассную школу разведчиков. Младшего класса — с курсом предметов об­разовательного характера, старшего — с чтением предметов по военному шпионажу. Подготовку разведчиков специальных родов войск — артиллерии, инженерных и технических — планирова­лось проводить в учебных командах строевых частей по курсу 1912—1914 годов с учетом опыта Первой мировой войны. Рас­ходы на подготовку оценивались так: содержание постоянного со­става— 437 245 руб., переменного состава — 513 216 руб., содер­жание зданий —137 220 руб., оборудование школы — 84 ООО руб., вещевое довольствие — 121 514 руб., приобретение учебных материалов — 100 ООО руб. в год. Содержание конспиративной квартиры — 180 ООО руб., плата за обучение постоянному соста­ву — 72 ООО руб., переменному составу — 198 ООО руб., учебные пособия — 6000 руб. в месяц. По штату в школе должно было чис­литься 6 офицеров, 2 чиновника, 20 солдат строевых и 19 нестрое­вых[389] . По всей видимости, этот проект так и не удалось реализовать в условиях начавшегося поражения колчаковской армии.

Еще будучи помощником директора пресс-бюро отдела пе­чати управления делами, Б.А. Деминов в докладе руководству высказал рекомендацию-пожелание, чтобы руководящий состав особого отдела комплектовался «из круга гражданских, но не профессионально военных лиц». Сложно сказать, чем руковод­ствовался 25-летний молодой человек. Может быть, не послед­нюю роль сыграл его гражданский статус.

Б.А. Деминов родился в 1894 году в Туринске Тобольской гу­бернии, в семье чиновника. После окончания Томской гимназии поступил в Тифлисское военное училище, но в июне 1916 года был комиссован «по свидетельству о болезни». Затем поступил на математическое отделение физико-математического факуль­тета Московского университета и закончил его экстерном. Вес­ной или летом 1918 года поступил на службу в Красную армию, в которой занимался агитационно-пропагандистской деятель­ностью, однако осенью перешел к белым. В декабре 1918 года он устроился на работу в Министерство труда. В конце февраля

1919 года принят на службу сотрудником пресс-бюро отдела пе­чати управления делами, а с 12 марта — помощником директора пресс-бюро. 5 июня 1919 года приказом № 338 Б.А. Деминов был причислен к управлению делами с возложением на него заведо­вания особым отделом[390]. Вот как характеризовал своего началь­ника Я.Д. Гусев: «Способный, настойчив, большой силы воли, дипломат. Политические убеждения — монархист, не ярко выра­женный. Недостатки его — абсолютное незнание хозяйственной стороны дела и нет способностей администратора».

Позже Я.Д. Гусев, перейдя к красным, сообщил важную инфор­мацию о начальствующем и оперативном составе особого отдела председателю Сибирского революционного комитета и члену Рев­военсовета 5-й армии И.Н. Смирнову, благодаря которой в январе 1920 года чекисты арестовали Б.А. Деминова и других сотрудни­ков. В конце мая бывший руководитель особого отдела проходил свидетелем на процессе над колчаковскими министрами. 17 июля 1919 года Полномочное представительство ВЧК приговорило его за контрреволюционную деятельность к расстрелу. На следующий день приговор был приведен в исполнение[391].

Возвратимся в май—июнь 1919 года. Полный амбициозных планов Б.А. Деминов формировал особый отдел. Правда, в свои первичные планы ему пришлось внести коррективы.

По данным историка В.И. Шишкина, на ключевых долж­ностях в особом отделе управления делами Совета министров оказалось много офицеров, военных чиновников и граждан­ских лиц, служивших ранее в структурах, занимавшихся ранее информационно-осведодомительной работой в армии. Ученый высказал предположение, что некоторые сотрудники могли быть откомандированы или тайно внедрены в отдел контрразведкой[392].

Так, начальником политического отделения являлся штабс- капитан В.И. Ильинский. Пермское прифронтовое отделение возглавлял учитель по профессии упомянутый выше Я.Д. Гусев, заместителем у него был поручик П.Ф. Петровский. В середи­не августа это отделение возглавил «чрезвычайно настойчивый и энергичный, но слабо заинтересованный агентурным делом» немец М.О. Поллак, затем руководивший Западным отделением. Уфимское отделение возглавлял поручик В.Г. Степанов. Первым начальником Красноярского отделения являлся подпоручик Хан- жин, возглавивший в конце июля отделение в Семипалатинске. С середины октября Уфимским отделением руководил подпо­ручик И.А. Лошкарев. Оренбургское отделение находилось в подчинении поручика Антропова. Комплектование отделений оперативным составом в некоторой степени зависело от выпол­няемых ими задач. Так, Центральное, Пермское и Уфимское от­деления, чья деятельность была нацелена на советский тыл, ком­плектовались офицерами и чиновниками военного времени. За­нимавшееся преимущественно агитационно-пропагандистской работой среди местного населения и военнослужащих тыловых воинских частей Красноярское отделение — гражданскими ли­цами, имевшими хорошее образование[393].

Историк В.И. Шишкин, ссылаясь на архивные документы, пишет о том, что кадровая проблема при формировании особого отдела решалась с большим трудом, поскольку профессиональ­но подготовленных людей для предстоящей работы находилось мало. Из-за трудностей с комплектованием кадрами Б.А. Деми­нов был вынужден искать «смелых, решительных людей для опасных поручений» через объявления в газетах. Удалось ли ему таким образом кого-либо найти, сказать сложно.

Были и добровольцы. Но их благонадежность вызывала со­мнения, а провести соответствующие проверочные мероприятия в условиях Гражданской войны было делом проблематичным. Разумеется, в такой ситуации ошибок избежать не удалось. Ха­рактерным примером является Я.Д. Гусев. Родился он в крестьян­ской семье, закончил учительский институт, с началом Первой мировой войны служил в армии. С марта 1918 года служил се­кретарем Екатеринбургского городского комиссариата просвеще­ния, избирался членом городского Совета рабочих и солдатских депутатов. Затем он оказался в Челябинске, где был арестован чехословаками и должен быть предстать перед военно-полевым судом по обвинению в шпионаже. Лишь благодаря заступниче­ству меньшевика П.П. Маслова был освобожден. Я.Д. Гусев, по его сообщению, попал на службу в особый отдел через знаком­ство с Б.А. Деминовым и быстро поднялся по карьерной лестни­це, в центральном аппарате руководил агентурным отделением, затем стал инспектором отдела. Перед эвакуацией особого от­дела в Красноярск остался в Омске. Спустя три дня после за­нятия города частями Красной армии, Я.Д. Гусев подал на имя И.Н. Смирнова доклад, в котором сообщил важную информацию об особом отделе[394]. В начале января 1920 года СибЧК направила ряду местных ЧК шифротелеграммы, в которых сообщалось о возможном нахождении между Новониколаевском и Краснояр­ском эшелона с сотрудниками особого отдела, назывались фа­милии, имена и отчества руководителей, содержалось описание их внешнего вида. Чекистам предписывалось принять меры по розыску, аресту и доставке белогвардейцев в СибЧК[395].

Благодаря информации Я.Д. Гусева были арестованы вышеу­помянутые Б.А. Деминов, A.B. Караулов, а также И.А. Лошкарев и В.В. Протопопов, М.О. Поллак[396].

«Из-за недостатка квалифицированного персонала и дефици­та отпущенного историей времени справиться со взятыми Деми­новым обязательствами особый отдел не смог, — пишет историк

В.И. Шишкин. — Ситуация усугублялась тем, что при комплек­товании начальствующего и оперативного персонала были до­пущены серьезные ошибки. Поэтому вполне закономерно, что ни советский, ни колчаковский тыл не ощутили воздействия со стороны особого отдела. Дополнительным аргументом в поль­зу его неэффективности может послужить тот факт, что окон­чательную оценку деятельности особого отдела в присущей ей манере дала ВЧК, которая в короткий срок выявила и расстреля­ла его руководителя, несколько начальствующих и оперативных сотрудников»[397].

Совершенно иную оценку дало Полномочное представитель­ство ВЧК по Сибири разведывательным структурам, подчиненным армейским штабам: «Белогвардейская разведка, как это видно из документов, найденных в архиве, была поставлена превосходно. .. .Особенное внимание обращает на себя и конспиративная часть, в которой среди дел архива не нашлось пока никаких документов. Последнее свидетельствует о том опыте и предупредительности, с которой чины разведки, в руках которых находился весь мате­риал, сумели своевременно его изъять. Административная часть разведки обращает на себя внимание своей образцовостью. Раз­работанные планы и проекты организации разведки, по их мне­нию, «отличаются мельчайшими подробностями: вербовка добро­вольцев, способы обучения, распределение занятий и целый ряд других мер, организаций, свидетельствуют о том, что дело развед­ки находилось в руках людей, одаренных большими организатор­скими способностями и талантами, как, например, начразведки Зарентахов»[398].

Объективная оценка чекистов, признававших за повержен­ным противником несомненный опыт, способности и таланты, многого стоит.

Северо-Западная армия комплектовалась по тому же принци­пу, что и другие белогвардейские вооруженные формирования. Согласно временным штатам, разведывательные и контрраз­ведывательные подразделения находились в составе отдела генерал-квартирмейстера. Начальник разведывательного отделе­ния, его помощник должны были назначаться из числа офицеров Генштаба. Руководителем КРО и его помощником моти быть как «генштабисты», так и военные юристы или чиновники с выс­шим юридическим образованием. Остальные чины назначались из числа армейских офицеров и чиновников.

Однако реализовать на практике требования руководящих до­кументов не удалось. Все дело в том, что на Северо-Западном фронте, по подсчетам историка A.B. Ганина, находилось 24 вы­пускника довоенной Академии Генштаба и 4 выпускника уско­ренных курсов[399]. Поэтому разведывательное отделение штаба Северного корпуса возглавлял не подготовленный к штабной ра­боте штаб-ротмистр Щуровский, а начальником контрразведки являлся ротмистр Тарановский[400].

В справочнике Н.Н. Рутыча «Белый фронт генерала Юденича: Биографии чинов Северо-Западной армии» сказано, что генерал для поручений Северо-Западной армии генерал-майор А.В. Вла­димиров являлся руководителем спецслужб: «Это назначение согласно традиции, сложившейся в Русской армии, означало, что генерал-майор Владимиров стал во главе разведывательных служб Северо-Западной армии (см., например, назначение из­вестного специалиста разведки генерал-майора Н.С. Батюшина «генералом для поручений при Главнокомандующем армиями Северного фронта)»[401].

Позволим себе не согласиться с данным утверждением H.H. Ру­тыча. Напомним, что в соответствии с «Положением о полевом управлении войск в военное время» руководство спецслужбами в русской и в белых армиях возлагалось на генерал-квартирмейстера, а не дежурного генерала. Последний мог лишь проводить в от­ношении спецслужб проверочные функции по распоряжению ко­мандования. Полковник (к генеральскому званию представлен в сентябре. —Авт.) Н.С. Бапошин, к биографии которого обраща­ется H.H. Рутыч, будучи на должности генерала для поручений, по распоряжению командования инспектировал контрразведыва­тельные отделения в связи с особыми обстоятельствами. Это, ве­роятнее всего, было разовое поручение, которое он выполнял как специалист, и не более[402].

Сказать однозначно, что генерал A.B. Владимиров никакого отношения к спецслужбам не имел, мы тоже не можем, посколь­ку в рапорте начальника отделения контрразведки коллежского советника Фитингофа он упоминается как начальник особого от­дела Военного министерства Северо-Западного правительства и организатор политической агентуры[403].

По версии псковского историка А.В. Седунова, генерал A.B. Вла­димиров в конце Гражданской войны возглавлял разведывательную службу Северо-Западной армии[404].

Правда, этому сообщению нет подтверждения в биографиче­ских справочниках С.В. Волкова и H.H. Рутыча. Документально установить отношение генерала A.B. Владимирова к спецслуж­бам Северо-Западного правительства из-за недостаточной источ­никовой базы автору не удалось.

На подбор и расстановку сотрудников спецслужб на Севере России значительное влияние оказали качественный состав и численность офицерских кадров. В первые дни после сверже­ния большевиков из свыше 500 мобилизованных офицеров толь­ко 6 было кадровых. Историк С.В. Волков пишет, что в ноябре

1918 года в Архангельске находилось всего три генерала и три офицера Генерального штаба. По подсчетам историка A.B. Гани­на, за годы Гражданской войны на Северном фронте находился 21 выпускник довоенной Академии Генштаба и 6 — ускоренных курсов[405]. Из-за недостатка «генштабистов» руководящий состав разведывательных органов комплектовался из находившихся в составе армии лиц. Так, разведывательное отделение штаба дей­ствующих русских сухопутных и морских сил Северной области возглавил чиновник военного времени А.П. Петров, его помощ­ником был назначен подпоручик А.И. Кузнецов. Должности вто­рого помощника и двух переводчиков оставались вакантными[406].

По всей видимости, дефицит кадров спецслужбы белого Се­вера испытывали на протяжении всего своего существования. Даже после переформирования штаба командующего русскими войсками Северной области в штаб главнокомандующего всеми русскими вооруженными силами на Северном фронте ряд долж­ностей в нем продолжали оставаться вакантными. Правда, при этом была предпринята попытка повысить качество руководяще­го состава спецслужб — начальником разведывательного отде­ления назначили причисленного к Генеральному штабу капитана А.П. фон Эндена. Что же касается оперативного состава, то ситу­ация осталась прежней. Так, старшим помощником начальника отделения значился титулярный советник Васильев, младшим — поручик Елагин[407].

Личному составу контрразведки удалось относительно благо­получно перенести революционные события 1917 года. Правда, без кадровых перестановок здесь не обошлось. После свержения самодержавия из военно-морского контроля Северного Ледови­того океана были уволено несколько опытных офицеров, в том числе и его руководитель. Спецслужбу возглавил правовед кол­лежский асессор М.К. Рындин. В этой должности он оставался и при красных. После свержения советской власти в 1918 году его назначили начальником военно-регистрационного отделения.

Помощником начальника ВРО являлся А.И. Тамм[408]. Забегая впе­ред, отметим, что М.К. Рындин был арестован чекистами вместе с контрразведчиками Габшевичем, Жилинским, Жураном и рас­стрелян 7 августа 1920 года в Архангельске по приговору Рево­люционного военного трибунала Морских сил Северного моря[409].

Проблема подбора кадров для контрразведывательных орга­нов стояла остро. Квалифицированных специалистов не хватало. На должности чиновников для поручений, переводчиков, журна­листов центрального аппарата, начальников военно-контрольных пунктов и их помощников назначались армейские офицеры в во­инском звании от подпоручика до капитана, начальников отделе­ний военного контроля тылового района — военные чиновники, контролерами и наблюдателями, как правило, являлись нижние чины[410]. Для сотрудников руководство организовало «вечерние занятия»[411].

Группа белых офицеров в Болгарии 1921 г

Руководители контрразведывательных органов старались подбирать себе кадры из лиц, заслуживающих доверие, добро­совестных, честных и исполнительных[412]. Однако на практике да­леко не всегда удавалось подобрать сотрудников, обладавших вышеперечисленными качествами, а также соответствующей профессиональной квалификацией.

Приказы начальника ВРС свидетельствуют о частых на­значениях и увольнении личного состава. Например, только в Мурманском пункте сменилось 7 начальников. Им поочеред­но руководили коллежский асессор В.А. Эллен, штабс-капитан А.А. Петров, флагманский обер-аудитор В.К. Бондарев, мичман Г.В. Майумский, зауряд-военный чиновник Н.П. Черногоров, ка­питан Дымский, поручик В.А. Крылов[413].

 

Вот как характеризовал моральный облик и «профессиональ­ные качества» чинов военно-регистрационной службы прави­тельственный комиссар (начальник) Архангельской губернии, управляющий отделом внутренних дел Северного правительства В.И. Игнатьев: «Офицерство сильно пьянствовало в тылу. Осо­бенно безобразничали офицеры так называемых контрольных пунктов — отделений на местах контрразведки, пьянствовали, арестовывали крестьян, избивали, истязали, издевались над арестованными социалистами (был среди них такой башибузук пгг.-к. — Орлов, к сожалению, другие фамилии я забыл). Несмо­тря на протесты мои и местных властей, этих господ не убирали: Орлова по моему настоянию опубликованным приказом уволили из Холмогор, но при проезде через город я узнал, что он все-таки по-прежнему безобразничает»[414].

От злоупотреблявших алкоголем сотрудников руководство воен­но-регистрационного отделения старалось избавляться и строго их наказывало. Например, когда М.К. Рындину стало известно, что прикомандированный к ВРО старший писарь 1-го Архангело­городского полка А. Мартынчик, находясь в нетрезвом состоянии, рассказывал о деятельности контрразведки и называл имена аген­тов, его предали суду за разглашение служебной тайны. Согласно ст. 264 Воинского устава о наказаниях, умышленное разглашение каралось смертной казнью, неумышленное — заключением в тюрь­му до 3 месяцев[415].

Вероятно, руководству ВРО со временем приходилось из­бавляться и от других чинов, которые по морально-деловым и профессиональным качествам оказались малопригодными для работы в контрразведке.

Таким образом, необходимость замещения неквалифициро­ванных или ненадежных сотрудников повлекла за собой текучку кадров в подразделениях органов контрразведки.

Второй причиной текучки кадров являлось отсутствие долж­ного финансирования. Некоторые сотрудники покидали службу по собственному желанию и устраивались на работу в другие учреждения или в Союзный военный контроль (СВК). По данным историка A.A. Иванова, в 1919 году средний заработок работника СВК на 13 % превышал заработок подчиненных М.К. Рындина. Например, в январе 1919 года в Мурманском отделении союз­ной контрразведки работало 22 сотрудника, а в местном военно­контрольном пункте — всего 10. Несмотря на рост цен, оклады сотрудникам ВРС не повышались до лета 1919 года. При прожи­точном минимуме в 506 руб. оклад начальника пункта составлял 1000 руб. в месяц, делопроизводителя — 600, старшего агента — 500, младшего агента — 300[416].

Особенностью комплектования кадров в ВРО и ВРС явля­лось привлечение на службу родственников: делопроизводителя H.H. Боржимовского и его сестры Е.Н. Боржимовской, прапор­щика Туника и его жены М. Мироновой, братьев С. и Б. Реннен- кампфов, отца и сына Потехиных и др. Причины сложившейся ситуации историк A.A. Иванов видит в следующем: «Во-первых, таким образом было легче избежать непроизвольного разглаше­ния членами семьи секретной информации, о чем каждый сотруд­ник контрразведки давал расписку о неразглашении. Во-вторых, семейные и дружеские узы являлись одним из мотивирующих факторов службы в контршпионских структурах, не пользовав­шихся популярностью и не отличавшихся высоким заработком. К примеру, по словам агента А.Н. Зобова, причиной его службы в военно-регистрационных органах было желание работать вме­сте с братьями его друга»2.

Можно сделать предположение, что для Белого Севера, так же как и для Юга, существовали общие проблемы, которые за­ключались в отсутствии системы подбора кадров спецслужб, по­литической нестабильности, низком денежном содержании личного состава, насильственной мобилизации населения в белую армию и т.д.

После разгрома белых армий разведчики и контрразведчики в большинстве своем предпочли эмигрировать из России по двум основным причинам. Они негативно относились к советскому строю и решили продолжить борьбу с ним из-за рубежа. Кроме того, их вовсе не прельщала перспектива сурового наказания со стороны советской власти, которая разыскивала бывших сотруд­ников белогвардейских спецслужб после Гражданской войны с целью привлечения их к уголовной ответственности. Косвен­ным подтверждением тому, в частности, является изданная в 1930 году ОГПУ в оперативно-розыскных целях брошюра «Спи­сок контрразведчиков, милиции, официальных чинов министер­ства внутренних дел белых правительств».

По-разному сложились судьбы бывших сотрудников бело­гвардейских спецслужб в эмиграции.

Часть из них включились в активную борьбу с Советской Рос­сией. Их профессиональный опыт был востребован сформиро­ванными спецслужбами организаций военной эмиграции.

Убывший еще летом 1920 года в вояж по Европе действитель­ный статский советник В.Г. Орлов возглавил антибольшевистскую организацию «Белый интернационал», создал обширную агентур­ную сеть для сбора информации о Советской России. Был связан с английской, германской, польской и французской разведками. По некоторым сведениям, в 1940 году В.Г. Орлова арестовало в Брюс­селе гестапо и доставило в Берлин, где его и ликвидировали.

Начальник особого отдела Е.К. Климович в эмиграции руко­водил особым отделением штаба главнокомандующего Русской армией. Чем он там занимался, возглавлял ли контрразведку РОВС после его создания, автору установить не удалось. Эми­грантский период жизни генерала до сих пор является «белым пятном» в его биографии. Известно, что проживал Е.К. Климо­вич в Белграде, умер 8 июня 1930 года в Панчево.

Генерал-майор К.И. Глобачев после войны возглавлял паспорт­ный пропускной пункт в Константинополе. В 1923 году вместе с семьей уехал в Нью-Йорк. В 1930 году по приглашению генера­ла Л.М. Драгомирова приехал в Париж и возглавил контрразвед­ку РОВС. Через пять лет службу из-за финансовых трудностей упразднили, и К.И. Глобачев возвратился в США, вде работал ком­мерческим художником. Скончался 1 декабря 1941 года.

Полковник А.И. Гаевский возглавлял находившееся в Констан­тинополе подразделение разведки и контрразведки, осуществлял тесное взаимодействие с английской и французской спецслуж­бами. При его активном участии создавалась информационно­агентурная сеть в Европе, велась активная заброска агентуры в Советскую Россию.

Полковник П.Г. Архангельский в эмиграции возглавил по­литическую разведку, входил в состав ближайшего окружения генерала П.Н. Врангеля, затем являлся редактором военного от­дела журнала «Часовой», секретарем 1-го отдела РОВС и секре­тарем Общества офицеров Генерального штаба. Умер в Париже 23 июля 1936 года.

После расформирования Северо-Западной армии группа офицеров-разведчиков во главе с генералом A.B. Владимировым пошла на сотрудничество с эстонским Генеральным штабом. Организация, созданная бывшим начальником контрразведки армии Г.Г. Кромелем, собирала информацию о Красной армии, вербовала советских граждан в районе Гдова[417].

Признанный крупным специалистом в области теоретиче­ских разработок по организации агентурной разведки, П.Ф. Ря­биков в заключительный — пражский — период своей жизни продолжал вызывать живой интерес у заграничных спецслужб. В Чехословакии П.Ф. Рябиков направил свои главные усилия на строительство службы военной разведки Первой Чехословацкой республики. Следует подчеркнуть, что в основе его практических разработок лежала не Россия, а страны Центральной и Восточ­ной Европы, граничившие с Чехословакией. Более подробно об этом до сих пор не известном факте его биографии говорится в секретном документе Имперского полицайпрезидиума Германии «Относительно чехословацкой разведки», датированном S июня 1928 года, который приводится нами ниже в качестве приложе­ния к данной публикации. В нем сообщается, что чехословацкую разведку помог организовать бывший профессор Академии Ге­нерального штаба русской армии, генерал-майор П.Ф. Рябиков совместно с французской военной миссией[418].

К сожалению, мы не располагаем достоверными данными о том, пыталась ли установить с ним контакт советская разведка (например, пражская резидентура, возглавляемая сначала П. Жу­равлевым, а затем И. Рейссом-Порецким). Однако можно почти не сомневаться в том, что через 6-й отдел РОВС, членом которо­го П.Ф. Рябиков состоял, он неоднократно общался с активным агентом ИНО ОГПУ Н.С. Ирмановым-Лозинским, внедренным в руководство этого разведывательно-диверсионного органа РОВС. Сведениями о том, что находясь в эмиграции, генерал боролся с Советской Россией, автор не располагает. П.Ф. Ряби­ков скоропостижно скончался 27 августа 1932 года в результате болезни. Он был с приличествующими почестями похоронен в Праге на Ольшанском кладбище.

Однако далеко не все крупные руководители белогвардейских разведывательных и контрразведывательных органов сотрудни­чали в эмиграции с иностранными спецслужбами. Анализ раз­личных источников показывает, что сотрудниками белоэмигрант­ских спецслужб в большинстве своем становились офицеры, не имевшие в годы Гражданской войны отношения к разведке и контрразведке Белого движения[419].

Опытный контрразведчик генерал-майор Н.П. Злобин рабо­тал истопником, конторщиком в околотке, раздатчиком на скла­дах КВЖД, служил в низших чинах железнодорожной полиции года Харбина. Умер 28 августа 1945 года в Харбине.

Генерал Ю.Н. Плющевский-Плющик трудился рабочим на за­воде в Париже. Умер 9 февраля 1926 года от разрыва сердца, по­хоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Полковник С.Н. Ряснянский в Галлиполи командовал 4-м ка­валерийским полком, в Югославии служил в Пограничной страже, затем преподавал военные науки в Николаевском кава­лерийском училище. Во время Второй мировой войны служил начальником штаба в 1-й Русской Национальной армии. После Второй мировой войны переехал в Бельгию. Был помощником главы РОВС. В 1954 году переехал в США, где стал начальником отдела РОВС. Скончался 26 октября 1976 года в Нью-Йорке.

Полковник Т.А. Аметистов жил во Франции, многие годы со­стоял секретарем Епархиального управления при митрополите.

Генерал-майор В.В. Крейтер после Гражданской войны слу­жил в Пограничной страже Королевства Сербии, Хорватии и Словении. В годы Второй мировой войны принял участие в формировании русских добровольческих частей против СССР. Весной 1945 года, незадолго до окончания войны, назначен на­чальником штаба 2-го армейского корпуса РОА (Русская осво­бодительная армия) в Зальцбурге (Австрия). Скончался 23 июня 1950 года.

Проанализировав имеющиеся в опубликованных источниках биографии чинов белогвардейских спецслужб, автор разделяет точку историка В.И. Голдина, который не рекомендует «идеа­лизировать ситуацию с привлечением опытных офицеров спец­служб к активной деятельности и борьбе против советской власти в эмиграции. Имевшая место еще в годы Гражданской войны в России недооценка белогвардейским командованием профессио­нальных разведчиков и контрразведчиков старой армии, офице­ров жандармерии и охранки продолжала сохраняться и в период пребывания на чужбине. Так или иначе, ряд бывших царских и белогвардейских спецслужб активно участвовал в новой стадии борьбы с советским режимом, находясь в эмиграции, некоторые начали сотрудничать с иностранными спецслужбами, а многие просто рассеялись по странам мира и вынужденно осваивали другие виды занятий»[420].

Судьбы сотрудников белогвардейских спецслужб свидетель­ствуют о том, что смена эпох, сопровождающаяся ломкой преж­него государственного аппарата и построением другого, приво­дит к потере многих квалифицированных кадров. На кадровую политику белогвардейских спецслужб оказали также влияние следующие факторы: политический, экономический и личност­ный.

Политический. На подбор кадров оказали влияние отсут­ствие объединявшей и понятной всем идеологии, деформация морально-нравственных ориентиров офицерского корпуса в ходе Гражданской войны. Как часто случалось в истории нашего госу­дарства, к любому благородному делу примыкали лица с низки­ми морально-деловыми качествами. Белое движение не являлось исключением. Поэтому наряду с борцами за идею в одном строю стояли и те военнослужащие, которые стремились реализовать свои корыстные цели.

Экономический. Испытывавшие недостаток финансовых средств на содержание армий лидеры Белого движения были вы­нуждены экономить на денежном содержании личного состава, задерживать жалованье офицерам и нижним чинам на несколько месяцев. Нищенские оклады провоцировали отток идейных, вы­соконравственных сотрудников или же способствовали возник­новению коррупции среди беспринципных чинов.

Личностный. Генерал А.И. Деникин, проявлявший политиче­ское недоверие к офицерам спецслужб царского режима, не до­пускал их, за редким исключением, к службе в органах контрраз­ведки. В итоге возглавляемые офицерами Генерального штаба контрразведывательные подразделения на Юге России работали с меньшей эффективностью, чем контрразведывательные органы адмирала A.B. Колчака и генерала П.Н. Врангеля, где служи­ли прежние жандармы и контрразведчики.

При комплектовании разведывательных и контрразведыва­тельных подразделений белогвардейцы руководствовались классовым подходом. Впрочем, аналогичным образом комплекто­вались разведывательные структуры РККА и органы ВЧК, что говорит об общих кадровых проблемах, характерных для станов­ления государственности в годы Гражданской войны.

И.С. Шмель

Из книги «Спецслужбы белого движения 1918-1922. Разведка»



[1] О безопасности: Федер. закон Рос. Федерации от 5 марта 1992 г. №2446-1 (с изменениями от 25 декабря 1992 г., 24 декабря 1993 г., 25 июля 2002 г., 7 марта 2005 г.) // Совет безопасности РФ: [сайт]. URL: http://www.scrf.gov.ru/documents/20.html (дата обращения: 18.09.2009).

[2] Национальная безопасность — состояние защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз, которое позво­ляет обеспечить конституционные права, свободы, достойные качество и уровень жизни граждан, суверенитет, территориальную целостность и устойчивое развитие Российской Федерации, оборону и безопасность государства (Совет безопасности РФ : [сайт]. URL: http://www.scrf.gov.ru/ documents/99.html (дата обращения: 18.09.2009).

[3] Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года: утв. Указом Президента Рос. Федерации от 12 мая 2009 г. № 537 // Совет безопасности РФ : [сайт]. URL: http://www.scrf.gov.ru/ documents/99.html (дата обращения: 18.09.2009).

[4] Гордеев О.Ф. Аграрная политика временных государственных об­разований в Сибири в годы Гражданской войны (конец 1917 — 1920 гг.): дне.... д-ра ист. наук. Красноярск, 2003.

[5] Политический (государственный) режим — способ функционирова­ния государственной власти.

[6] В узком смысле слово «государство» понимается как организация, система учреждений, обладающая верховной властью на определенной территории. В широком — как общность людей, представляемая и ор­ганизуемая органом высшей власти и проживающая на определенной территории и тождественно стране, политически организованному наро­ду. Пугачев В., Соловьев А. Введение в политологию. Библиотека Гумер. URL: http://www.gumer.info/ bibliotek_Buks/Polit/Pugach/22.php. (дата об­ращения: 23.01.2013).

[7] Зимина В Д. Белое дело взбунтовавшейся России: политические ре­жимы Гражданской войны. 1917—1920 гг. М., 2006. С. 10.

[8] Ипполитов Г.М., Казаков В.Г., Рыбников В.В. Белые волонтеры. Добровольческая армия: зарождение, расцвет и первые шаги к закату (1917 г. — февраль 1919 г.). М., 2003. С. 16; Ушаков А.И. Антибольше­вистское движение в годы Гражданской войны в России. Отечественная историография: автореф. дис. ... д-ра ист. наук. Казань, 2004. С. 11.

[9] Цветков В.Ж. Белое движение в России. 1917—1922 гг. // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 58.

[10]      Ушаков А.И. Указ. соч. С. 10—11.

[11]       Белое движение 1917—1920 // Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия 2009 [Электронный ресурс] М., 2009. 2 электрон, опт. диска (DVD-ROM).

[12]      Слободин В.П. Белое движение в годы Гражданской войны в России (1917—1922 гг.). М., 1996. С. 71.

[13]       Голдин В.И. Гражданская война в России сквозь призму лет: исто­риографические процессы: монография. Мурманск, 2012. С. 62.

[14]       Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2002. С. 291.

[15]      Гражданская война в СССР. М., 1980. С. 4.

[16]       Поляков ЮЛ. Гражданская война в России: возникновение и эскала­ция // Гражданская война в России: перекресток мнений. М., 1994. С. 43.

[17]       Гражданская война и военная интервенция в России 1917—22 // Во­енная энциклопедия. М., 1994. Т. 2. С. 478.

[18]       Военный энциклопедический словарь. М., 2007. С. 278—279.

[19]       Гражданская война и военная интервенция 1917—22 в России // Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия 2009...; Революция и граж­

[20]      Поляков Ю.А. Историческая наука: люди и проблемы. М., 2004. Кн. 2. С. 74 —75.

[21]       Голдин В.И. Гражданская война в России сквозь призму лет: исто­риографические процессы: монография. Мурманск, 2012. С. 94—95.

[22]      Гражданская война в СССР. М., 1980. С. 173, 45; Волков С.В. Указ. соч. С. 166; Какурин H., Ковтун H., Сухов В. Военная история Граждан­ской войны в России 1918—1920 годов. М., 2004. С. 20; Дайнес О. Во­енная стратегия в Гражданской войне 1917—1922 гг. // История военной стратегии России. М., 2000. URL: http://civwar.hotbox.ru (дата обращения: 19.01.2009).

[23]      Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М., 2004. С. 478.

[24]       Там же.

[25]       Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 37.

[26]      Отечественная история. М., 2004. С. 281.

[27]       Ганин А. «Помнят псы-атаманы, помнят польские паны...» Почему побеждала Красная армия // Родина. 2011. № 2. С. 16.

[28]       Цит. по: Дайнес О. Указ. соч.

[29]      ГАРФ. Ф. Р-5881. Οπ. 1. Д. 327. Л. 8.

[30]       Цит. по: Слободин В.П. Указ. соч. С. 51.

[31]       Зданович A.A. Деятельность органов ВЧК—ОГЛУ по обеспечению РККА (1921—1934). М., 2007. С. 335—336.

[32] Дегтярев К., Колпакиди А. СМЕРШ. М., 2009. С. 9.

[33] Агентура в разведке и контрразведке. Мн., 2007. С. 45.

[34]      Леонов С.В. Указ. соч. С. 407—408.

[35]      Катков Н.Ф. Агитационно-пропагандистская работа большевиков в войсках и в тылу белогвардейцев в период 1918—1920 гг. Л., 1977. С. 57.

[36]       Галин В.В. Указ. соч. С. 69.

[37]       Остряков С. Указ. соч. С. 81.

[38]      Леонов С.В. Указ. соч. С. 378—379.

[39]       История России. М., 2004. С. 88—123.

[40]       Цит. по: Галин В.В. Указ. соч. С. 122.

[41]      Цит. по: Гражданская война в СССР. М., 1980. С. 129.

[42]       Цит. по: Тюремная одиссея Василия Шульгина... С. 37.

[43]       ГАРФ. Ф. Р-6396. Οπ. 1. Д. 23. Л. 172 об.

[44]      Поляков Ю.А. Гражданская война: начало и эскалация // Граждан­ская война в России: перекресток мнений. М., 1994. С. 53.

[45]       ГАРФ. Ф. Р-5936. Οπ. 1. Д. 327. Л. 17.

[46]       Уткин А.И. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен... С. 349.

[47]      Галин В.В. Указ. соч. С. 125; Трухановский В.Г. Уинстон Черчилль. М., 1982. С. 171.

[48]       Уткин А.И. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен... С. 49.

[49]      Цит. по: Батюшин Н. Указ. соч. С. 21—22.

[50]       Галин В.В. Запретная политэкономия. Красное и белое. М., 2006. С. 76—77.

[51]      Цит. по: ЛеховичД.В. Белые против красных. URL: http://militera.lib. ni/bio/lehovich_dv/index.html (дата обращения: 22.04.2012).

[52]      Михайловский Г.Н. Записки. Из истории российского внешнеполи­тического ведомства. 1914—1920. В 2 кн. Кн. 2. М., 1993. С. 209.

[53]       Нарочницкая H.A. Великие войны XX столетия. Ревизия и правда истории. М., 2010. С. 57, 61.

[54]      Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. М., 2004. С. 231.

[55]       Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М., 2004. С. 479.

[56]       Деникин А.И. Очерки русской смут. Париж, 1921. URL: http:// militera.lib.m. (дата обращения: 12.02.2013).

[57]      Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 471.

[58]       Марушевский В.В. Год на Севере (август 1918 — август 1919 г.) // Белый Север. 1918—1920 гг.: мемуары и док. Архангельск, 1993. Вып. I. С. 340.

[59]       Цит. по: Щетинов Ю.А. История России. XX век. М., 1995. С. 88.

[60]      Будберг А. Указ. соч. // Гражданская война в России: катастрофа Бе­лого движения в Сибири. М.; СПб., 2005. С. 273.

[61]       Белый Север. 1918—1920 гг.: Мемуары и документы. Вып. I. Архан­гельск, 1993. С. 17.

[62]       Шамбаров В.Е. Белогвардешцина. М., 2004. С. 293.

[63]      Цит. по: Зимина В Д. Белое дело взбунтовавшейся России... С. 82.

[64]       Зимина В.Д. Белое дело взбунтовавшейся России... С. 84.

[65] Калпакиди А.И., Лемехов О.И. Главный противник: ЦРУ против Рос­сии. М., 2002. С. 24.

[66]      РГВА. Ф. 39499. Οπ. 1. Д. 15. Л. 2.

[67]       Жуков Ю.Н. Гражданская война в России как широкомасштабный межнациональный конфликт // 1919 год в судьбах России и мира: широ­комасштабная Гражданская война и интервенция в России, зарождение новой системы международных отношений: сборник материалов науч­ной конференции. Архангельск, 2009. С. 179—181.

[68]      Лехович Д.В. Указ. соч. URL: http://militera.lib.iu^bio/lehovich_dv/ index.html (дата обращения: 06.05.2007);

[69]      Жуков Д.А. Польша — «цепной пес» Запада. М., 2009. С. 241, 274.

[70]       Цит. по: Нарочницкая H.A. Великие войны XX столетия... С. 58.

[71]       Аманжолова Д. Национальный вопрос в годы Гражданской войны в России. URL: http://his.lseptember.ni/2003/19/l.htm (дата обращения: 24.02.2013).

[72] Цит. по: Аманжшова Д. Указ. соч. URL: http://his.l September. ru/2003/19/1.htm (дата обращения: 24.02.2013).

[73] Цит. по: Национальная политика России: история и современность. М., 1997. С. 247.

[74]      Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 340.

[75]      Цит. по: Галин В.В. Запретная политэкономия... С. 39.

[76]       Там же.

[77]       Там же.

[78]       Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 569.

[79]      Киршин Ю.Я. Войны локальных цивилизаций: история и современ­ность. Клинцы, 2009. С. 499.

[80]       РГВА. Ф. 39499. Οπ. 1. Д. 114. Л. 2.

[81]       Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 91—94.

[82]      Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 566.

[83]      РГВА. Ф. 39617. Οπ. 1. Д. 196. Л. 18.

[84]       Степанищев А.Т. История: методология научного исследования и преподавания: монография. М., 2009. С. 303.

[85]      Записки Ивана Ивановича Сукина о правительстве Колчака // За спиной Колчака: документы и материалы. М., 2005. С. 454—455.

[86]       Цит. по: Галин В.В. Запретная политэкономия... С. 344—345.

[87]       Рец АЛ. Указ. соч. С. 89.

[88]      Положение о Полевом управлении войск в военное время. Пг., 1914. С. 54—56.

[89]       Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М., 2004. С. 202.

[90]       Литвин А.Л. Красный и белый террор в России. 1918—1922 гг. М., 2004. С 183.

[91]      Леонов С.В. Указ. соч. С. 341.

[92]       РГВА. Ф. 40218. Οπ. 1. Д. 11. Л. 262—262 об.

[93]      Деникин А.И Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга Рос­сии. Заключительный период борьбы. Январь 1919 — март 1920. Мн., 2002. С. 186.

[94]      Цит. по: Галин В.В. Указ. соч. С. 375—376.

[95]       Галин В.В. Указ. соч. С. 375.

[96]      Мышанский A.A. Отношение населения Сибири к «белому» режи­му в период колчаковщины // ZA1MKA.RU: электронный журнал. 2002. URL: http://www.zaimka.ni/ 02_2002/myshansky_whiteregime (дата обра­щения: 22.07.2007).

[97]       Цит. по: Слободин В.П. Указ. соч. С. 22.

[98]       Допрос Колчака. С. 104.

[99]       Политические партии России: история и современность. М., 2000. С. 356—357.

[100]     РГВА. Ф. 39499. Οπ. 1. Д. 135. Л. 27.

[101]     РГВА. Ф. 40308. Οπ. 1. Д. 132. Л. 11—11 об.

[102]     Врангель П.Н. Указ. соч. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/ vrangel 1/10.html (дата обращения: 19.09.2009).

[103]     Волков Е.В. Указ. соч. С. 171.

[104]     Глобачев К.И. Указ. соч. С. 71.

[105]     Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 449.

[106]     Brinkley G. White movement // Dictionary of the Russian revolution. New York, 1989. P. 618.

[107]     Ципкин Ю.Н. Антибольшевистские режимы на Дальнем Востоке России в период Гражданской войны (1917—1922 гг.). С. 87—88; Днев­ник Петра Васильевича Вологодского // За спиной Колчака: документы и материалы. С. 142—143.

[108] Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 350.

[109] Современными историками и другими специалистами употребляет­ся термин «политический сыск», в дореволюционных документах встре­чается термин «политический розыск». Согласно определению, данному профессором B.C. Измозиком, «политический сыск (розыск) — это си­стема, включающая выявление специальными структурами при помощи нешасных методов лиц, чей образ мыслей и деятельность, согласно су­ществующему законодательству и традициям, представляли опасность для данного государственного строя и его официальных представителей, пресечение такого поведения, а также предотвращение подобных явле­ний в будущем». (Измозик B.C. Политический контроль и сыск: методо­логические аспекты // Политический сыск в России: история и современ­ность. СПб., 1997. С. 10).

[110] Курлов П.Г. Гибель императорской России. М., 1992. С. 121.

[111]     Зданович A.A., Васильев ИИ. Спецслужбы в зеркале социологии // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. М., 2006. Т. 1.С. 38.

[112]     Зданович A.A., Васильев И.И. Указ. соч. С. 47.

[113]     Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2000. С. 40.

[114]     Зданович A.A., Васильев И.И. Указ. соч. С. 47.

[115]     Батюшин Н.С. Указ. соч. С. 115.

[116]     Кирмель Н.С. Организация русской контрразведки и ее борьба с японским и германским шпионажем в Сибири (1906—1917 гг.): дисс. ... канд. ист. наук. Иркутск, 2000. С. 71.

[117]     Сухомлинов В.А. Воспоминания. М., 2005. С. 193—194.

[118]     Положение о Полевом управлении войск в военное время. Пг., 1914. С. 6—7,14, 32.

[119]     Зданович A.A. Отечественная контрразведка... С. 73, 75, 213; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. Д. 697. Л. 76.

[120]     Зданович АЛ. Отечественная контрразведка... С. 93—120.

[121]     Цит. по: Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ... С. 54.

[122]     ГАРФ. Ф. р-5881. Оп. 2. Д. 605. Л. 14; Д. 606. Л. 42.

[123]     ГАРФ. Ф. р-5936. Οπ. 1. Д. 421. Л. 35—35 об.

[124]     РГВА. Ф. 40238. Οπ. 1. Д. 6. Л. 8.

[125]     Ипполитов Г.М., Казаков В.Г., Рыбников В.В. Указ. соч. С. 360; Вол­ков С.В. Белое движение... С. 314.

[126]     Трукан Г.А. Антибольшевистские правительства России. М., 2000.

С.  139.

[127]     Приказом № 680 от 13 апреля 1919 г. военный отдел преобразован в военное управление, а часть Генштаба — в отдел Генштаба (РГВА. Ф. 39540. Οπ. 1. Д. 130. Л. 198).

[128]     ГАРФ. Ф. р-439. Οπ. 1. Д. 84. Л. 1; Ф. р-6396. Оп. 1.Д. 9. Л. 21; РГВА. Ф. 40213. Οπ. 1. Д. 59. Л. 39.

[129]     ГАРФ. Ф. р-6396. Οπ. 1. Д. 1. Л. 5 об.

[130]     Путеводитель по фондам белой армии... С. 262; Журналы заседаний

[131]     Шульгин В.В. 1917—1919 // Лица: Биографический альманах. М.; СПб., 1994. Ч. 5. С.205.

Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными силами на

Юге России А.И. Деникине. Сентябрь 1918 — декабрь 1919 года. М.,

2008. С. 932.

[135]     ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 21. Л. 169—169 об.

[136]     ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 21. Л. 169 об.

[137]     Тюремная одиссея Василия Шульгина. С. 38—39.

[138]     К истории осведомительной организации Азбука (из коллекции П.Н. Врангеля Архива Гуверовского института) // Русское прошлое. 1993. №4. С. 161.

[139]     Тюремная одиссея Василия Шульгина. С. 307.

[140]     Врангель П.Н. Указ. соч. URL: http://nashastrana.narod.ni/beloedelo/ vrangel-l.htm (дата обращения: 14.07.2009).

[141]     Бортневский В.Г. Разведка и контрразведка Белого Юга (1917 — 1920 гг.)... С. 52. Ипполитов Г.М, Казаков В.Г., Рыбников В.В. Указ. соч.

С.  366—368; Цветков ВЖ. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Бе­лого движения в 1917—1922 годах... С. 131.

[142]     Молчанов J1 Л. Отдел пропаганды Особого совещания: организация и деятельность // Белая гвардия. 1999/2000. № 3. С. 11—15.

[143]     Путеводитель по фондам белой армии... С. 266—268.

[144]     Путеводитель по фондам белой армии... С. 337.

[145]     РГВА. Ф. 40280. Οπ. 1. Д. 3. Л. 193.

[146]     РГВА. Ф. 40280. Οπ. 1. Д. 3. Л. 202; Путеводитель по фондам белой армии... С. 337.

[147]     Крестьянников В.В. Указ. соч. С. 211, 215.

[148]     Трукан Г.А. Указ. соч. С. 136.

[149]     ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1.Д. 1. Л. 12—12 об.

[150]     Цветков В. Государственная стража Екатеринославской губернии в борьбе с повстанческим движением в Новороссии (август — начало октября 1919 г.) // Белая гвардия. 1997/2000. № 1. С. 18.

[151]     Лукомский A.C. Указ. соч. // Архив русской революции. М., 1991. Т. 5—6. С. 152.

[152]     Батюшин Н. Указ. соч. С. 114.

[153]     Врангель П.Н. Указ. соч. URL: http://nashastrana.narod.ni/beloedelo/ vrangel-2.htm (дата обращения: 15.04.2009).

[154]     Лехович Д. Деникин. Жизнь русского офицера. С. 468.

[155]     ГАРФ. Ф. Р-5853. Οπ. 1. Д. 9. Л. 130.

[156]        Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 350—351.

[157]     Махров П. Современная война и высшее командование // Офицер­ский корпус Русской Армии. Опыт самопознания. М., 2000. URL: http:// militera.lib.ru/science/vsl7/15.html (дата обращения: 06.03.2013).

[158]     Мартынов Е.И. Из печального опыта Русско-японской войны. СПб., 1906. URL: http.7/cmiserx.narod.ni/martinov/martinov_8.htm (дата обраще­ния: 04.03.2013).

[159]     Цит. по: Ганин A.B. Последние дни генерала Селивачева: Неизвест­ные страницы Гражданской войны на Юге России. М., 2012. С. 23.

[160]     Флуг В. Высший командный состав // Офицерский корпус Русской Армии. Опыт самопознания. М., 2000. URL: http ://mihtera. hb.ru/science/ vsl7/14.html (дата обращения: 30.01.2013).

[161]     Лехович Д.В. Белые против красных. URL: http://militera.lib.ru/bio/ lehovich_dv/mdex.html (дата обращения: 30.01.2013).

[162]     Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 560— 561.

[163]     Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 571.

[164]     Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 570.

[165]     Цит. по: Галин В.В. Запрещая политэкономия. Красное и белое... С. 304.

[166]     Ипполитов ГМ., Казаков В.Г., Рыбников В.В. Указ. соч. С. 366.

[167]     Лехович Д.В. Белые против красных. URL: http://militera.lib.ru/bio/ lehovichdv/index.html (дата обращения: 17.12.2012).

[168]     РГВА. Ф. 39540. On. 1. Д. 177. JI. 45, 68; Путеводитель по фондам белой армии... С. 252.

[169]     РГВА. Ф. 39540. On. 1. Д. 178. Л. 112.

[170]     РГВА. Ф. 39548. On. 1. Д. 179. Л. 16.

[171]     РГВА.Ф. 39786. Οπ. 1. Д. 1. Л. 4—4 об., 13.

[172]     Волков С.В. Белое движение... С. 85.

[173]     ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 26. Л. 104—104 об.

[174]     Корнева Е.А. Министерство охраны государственного порядка Ко- муча: создание и деятельность (1918 г.)// Новый исторический вестник.

2004.№2 (11). URL: http://www.nivestnik.ru/2004_2/ll.shtml (дата обра­щения: 03.12.2007); ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 24. Л. 6; РГВА. Ф. 39551. On. 1. Д. 17. Л. 6—7.

[175]     Путеводитель по фондам белой армии... С. 78—79, 85—86, 91.

[176]     РГВА. Ф. 40218. Οπ. 1. Д. 1 a. JI. 1; Варламова Л.Н. Военное управ­ление правительства Колчака... С. 119.

[177]     Варламова Л.Н. Первые попытки централизованного руководства белыми формированиями на территории Урала и Сибири в 1918 г. // Бе­лая гвардия. 2001. № 5. С. 14—15.

[178]     Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. М., 2004. С. 173—174.

[179]     Варламова Л.Н. Аппарат военного управления Всероссийского вре­менного правительства А.В. Колчака. 1919 г. // Белая гвардия. 2001. № 5. С. 17.

[180]     Никитин А.Н. Госуцарствендость «белой» России: становление, эво­люция, крушение (1918—1920гг.): автореф. дис... д-раюридич. наук. М., 2007. С. 29.

[181]     РГВА. Ф. 40218. On. 1. Д. 1 а. Л. 32 об.

[182]     Сахаров КВ. Белая Сибирь // Гражданская война в России: Ката­строфа Белого движения в Сибири. М.; СПб., 2005. С. 178—179.

[183]     РГВА. Ф. 39466. Οπ. 1. Д. 10. Л. 90. 131 об—134 об.

[184]     РГВА. Ф. 39466. Οπ. 1. Д. 10. Л. 90. 131 об—134 об.

[185]     Сахаров КВ. Указ. соч. С. 181.

[186]     ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 102. Л. 108 об.

[187]     РГВА. Ф. 40218. Οπ. 1. Д. 206. Л. 19.

[188]     Там же. С. 69.

[189]     ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 5. Д. 91. Л. 126—127.

[190]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 70,71.

[191]     Там же. С. 78.

[192]     Там же. С. 81.

[193]     Ларьков Н.С. Томская «охранка» в период колчаковщины И История белой Сибири. Тез. 4-й научн. конф. 6—7 февраля 2001 г. Кемерово, 2001. С. 185.

[194]     Будберг А. Дневник. М., 1990. С. 243.

[195]     Цит. по: Варламова Л.Н. Аппарат военного управления Всероссий­ского временного правительства A.B. Колчака... С. 20.

[196]     Варламова Л.Н. Аппарат военного управления Всероссийского вре­менного правительства A.B. Колчака... С. 20.

[197]     Будберг А. Указ. соч. // Гражданская война в России: катастрофа Бе­лого движения в Сибири. М.; СПб., 2005. С. 255.

[198]     Варламова Л.Н. Аппарат военного управления Всероссийского вре­менного правительства A.B. Колчака... С. 20.

[199]     Осведомление, или осведомительная работа, «рассматривается, с одной стороны, как совокупность институциональных, функциональных и дискурсивных элементов; с другой — в целостном единстве его со­ставляющих: информационного обеспечения государственной власти, политической пропаганды, культурно-просветительной работы в вой­сках и контроля настроений населения» (Шевелев Д.Н. Осведомительная работа антибольшевистских правительств на территории Сибири в годы Гражданской войны: автореф. дис. ... д-ра ист. наук. Томск, 2012. С. 5).

[200]     ГАРФ. Ф. р-5793. Οπ. 1. Д. 1 г. Л 207; РГВА. Ф. 40218. Οπ. 1. Д. 1 а. Л. 4.

[201]     Рябиков [П.Ф.] Указ. соч. С. 7—8.

[202]     ГАРФ. Ф. р-5793. On. 1. Д. 1 г. Л. И, 139.

[203]     Филатьев Д.В. Катастрофа Белого движения в Сибири // Граждан­ская война в России: Катастрофа Белого движения в Сибири. М.; СПб., С. 59.

[204]     РГВА. Ф. 40307. Οπ. 1. Д. 59. Л. 68 об.; Д. 81. Л. 62—62 об.; Л. 69.

[205]     РГВА. Ф. 39499. Οπ. 1. Д. 25. Л. 195 в — 195 г.

[206]     Путеводитель по фондам белой армии... С. 38—39,48—50, 82.

[207]     РГВА. Ф. 39729. Οπ. 1. Д. 25. Л. 36.

[208]     Путеводитель по фондам белой армии... С. 100—101.

[209]     ГАРФ. Ф. р-944. On. 1. Д. 113. JL 33.

[210]     Путеводитель по фондам белой армии... С. 51.

[211]     Цветков В.Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого дви­жения в 1917—1922 годах... С. 125.

[212]     Марушевский В.В. Год на Севере (август 1918 — август 1919 г.) // Белый Север. 1918—1920 гг.: Мемуары и документы. Выпуск I. Архан­гельск. 1993. С. 339.

[213]     Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 207.

[214]     РГВА. Ф. 39450. On. 1. Д. 201. Л. 313 об., 360, 407; РГВА. Ф. 39450. On. 1. С. 7—8.

[215]     Галин В.В. Запретная политэкономия. Красное и белое... С. 304.

[216]     РГВА. Ф. 39450. Οπ. 1. Д. 141. Л. 162.

[217]     Ильин В.Н. Указ. соч. С. 21—22; РГВА. Ф. 39450. Οπ. 1. Д. 40. Л. 94.

[218]     РГВА. Ф. 39450. Οπ. 1. Д. 201. Л. 313 об. 360. 407; Ф. 39450. Οπ. 1. Л. 7—8.

[219]     Зуев М.Н. Хроника истории России. IX—XX вв. М., С. 207—208.

[220]     Там же. С. 212.

[221]     РГВА. Ф. 40298. Οπ. 1. Д. 29. Л. 3.

[222]     РГВА. Ф. 40298. On. 1. Д. 33. Л. 90, 107.

[223]     РГВА. Ф. 40298. On. 1. Д. 29. Л. 137, 181.

[224]     РГВА. Ф. 40298. On. 1. Д. 33. Л. 398,460.

[225]     ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 376. Л. 104.

[226] Смолин A.B. Белое движение на Северо-Западе России 1918—1920 гг.

СПб., 1999. С. 283—284.

[228] РГВА. Ф. 40147. Οπ. 1. С. 4.

[229] Зимина В Д. Белое дело взбунтовавшейся России... С. 10.

[230] Шаваев А.Г., Лекарев С.В. Разведка и контрразведка. Фрагменты ми­рового опыта и теории. М., 2003. С. 206.

[231]     В 1909 г. Николаевская академия Генерального штаба получила наи­менование Императорская Николаевская военная академия.

[232]     Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая И. М., 1998. Кн. 2. С. 43—44.

[233]     Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. М., 1989. Т. 1. С. 207.

[234]     Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая П. С. 44.

[235]     Краснов В.Г. Врангель. Трагический триумф барона: Документы. Мнения. Размышления. М., 2006. С. 23.

[236] Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая II. С. 47.

1 Голоскоков И.В. Указ. соч. С. 24—25.

[238]     Звонарев К.К. Агентурная разведка: русская агентурная разведка до и во время войны 1914—1918 гг. В 2 кн. Кн. 1. М., 2003. С. 289.

[239]     Галвазин С.Н. Охранные структуры Российской империи: Формиро­вание аппарата, анализ оперативной практики. М., 2001. С. 39.

[240]     Кирмель Н. С. Военная контрразведка—падчерица Российской импе­рии. URL: http://www.chekist.ni/article/757. (дата обращения: 23.04.2009).

[241]     Батюшин Н. Указ. соч. С. 111.

[242]     Зданович A.A. Отечественная контрразведка... С. 120.

[243]     Цит. по: Симбирцев И. На страже трона. Политический сыск при по­следних Романовых. 1880—1917. М., 2006. С. 393—394; ГАРФ. Ф. р-5881. On. 1. Д. 161. Л. 1.

[244]     Леонов С.В. Указ. соч. С. 352.

[245]     ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 3. Д. 38. Л. 61.

[246] Алексеев М. Военная разведка России. Первая мировая война. Книга Ш, часть вторая. М., 2001. С. 429—469.

[247]     Положение о полевом управлении войск в военное время. Пг., 1914.

С. 7,14.

[248]     Волков С.В. Белое движение. Энциклопедия Гражданской войны; Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов И.В. Указ. соч.; Рутыч H.H. Биографи­ческий справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооружен­ных Сил Юга России...; Рутыч H.H. Белый фронт генерала Юденича...

[249]     Волков С.В. Белое движение. Энциклопедия Гражданской войны.

[250]     Волков Е.В., Егоров НД., Купцов И.В. Указ. соч. С. 177.

[251]     Голоскоков И.В. Указ. соч. С. 23.

[252]     Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов И.В. Указ. соч. С. 178.

[253]     Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 52—53.

[254]     Кочик В.Я. Советская военная разведка: структура и кадры // Сво­бодная мысль. М., 1998. № 5. С. 96.

[255]     ГАРФ. Ф. р-5793. On. 1. Д. 1 г. Л. 130, 195; Д. 71. Л. 1.

[256]     Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 577—579.

[257]     Краснов В.Г. Указ. соч. С. 186.

[258]     Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 579—580.

[259]     Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов И.В. Указ. соч. С. 90.

[260]     ЗайцовАА. Служба Генерального штаба. Жуковский; М., 2003. С. 273.

[261]     Ронге М. Разведка и контрразведка. М., 1939. С. 235—236.

[262]     Цит. по: Турло С.С., Залдат ИИ Указ. соч. С. 43—44.

[263]     Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 545— 546.

[264]     Рутыч H.H. Биографический справочник высших чинов Доброволь­ческой армии и Вооруженных Сил Юга России... С. 75—76.

[265]     РГВА. Ф. 39666. Οπ. 1. Д. 46. JI. 108; Ганин A.B. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917—1922 гг. М., 2009. С. 591, 595; Рутыч H.H. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России... С. 32—33; Аметистов Т.А. URL: http://www.ametistov.ru/part2_7.html (дата обраще­ния: 10.04.2013).

[266]     Хартпупари Владимир Дмитриевич II Электронная библиотека Псковской области. URL: http://www.pskovgradni/war/pervaya-mirovaya-vojna/30390- haitidari-vladimir-dmitrievich.html# (дата обращения: 11.03.2013).

[267]     Плеханов A.A., Плеханов A.M. Указ. соч. С. 128.

[268]РГВА. Ф. 39450. On. 1. Д. 60. Л. 6; Ф. 40231. On. 1. Д. 59. Л. 39—39 об.; 40238. Оп. 1.Д. 43. Л. ИЗ.

[269]     ГАРФ. Ф. р-6396. On. 1. Д. 105. Л. 126.

[270]     Зданович АЛ. Свои и чужие — интриги разведки. С. 13—169.

[271]     Алексеев М. Военная разведка России. Первая мировая война. С. 429— 469.

[272]     Они руководили ГРУ. М., 2010. С. 16 — 87.

[273]     Цит. по: Левченко А. Харьковские приключения белогвардейского разведчика // Вечерний Харьков. 2006. 19 июля.

[274]     РГВА. Ф. 40238. On. 1. Д. 57. Л. 40.

[275]     ГАРФ. Ф. Р-6215. On. 1. Д. 29. Л. 25.

[276]     РГВА. Ф. 39666. Οπ. 1. Д. 46. Л. 166,167.

[277]     Русская военная эмиграция 20—40-х годов... С. 194—195.

[278]     ГАРФ. Ф. р-7002. Οπ. 1. Д. 1. Л. 6—9.

[279]     Русская военная эмиграция 20—40-х годов... С. 115.

[280]     Глобачев К.И. Указ. соч. С. 81.

[281]     Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 716—747.

[282]     Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смута»... С. 736.

[283]     РГВИА. Ф. 2000. Оп. 7. Д. 1. Л. 65.

[284]     Глобачев К.И. Указ. соч. С. 70, 73.

[285]     РГВА. Ф. 40238. Οπ. 1. 60. Л. 9; ГАРФ. Ф. р-6396. Οπ. 1. Д. 11. Л. 342.

[286]     Рутыч H.H. Биографический справочник высших чинов Доброволь­ческой армии и Вооруженных Сил Юга России... С. 149; Симбирцев И. На страже трона. Политический сыск при последних Романовых. 1880— 1917. М., 2006. С. 400.

[287]     Зданович A.A. Свои и чужие — интриги разведки. С. 134.

[288]     Цит. по: ЧукаревА.Г. Указ. соч. С. 147.

[289]     Кошель ПЛ. История сыска в России. Кн. 1. URL: http://lib.rus.ec/ b/104234/read (дата обращения: 10.03.2013).

[290]     Брюханов ВЛ. Заговор графа Милорадовича. URL: http://www. nnre.ru/istorija/zagovor_grafa_miloradovicha/pl6.php (дата обращения: 12.03.2013).

[291]     Спиридович А.И Записки жандарма. Харьков, 1928. URL: http:// www.razumei.ni/files/others/pdf7Spiridonovitch_Zapiski_zhandarma.pdf. (дата обращения: 27.03.2013).

[292]     Лермонтов А.Г. Воспоминания @ L3 (Сайт Л.Л. Лазутина), 2000. URL: http://www.xxl3.ru/aglmem2.htm (дата обращения: 25.02.2013).

[293]     Шапошников Б.М. Воспоминания. Военно-научные труда. М., 1974. С. 205.

[294]     Колпакиди А., Север А. Спецслужбы Российской империи. Уникаль­ная энциклопедия. С. 433,436.

[295]     Вязьмитинов М.Н. Жандармы и армия. Политический сыск и воору­женные силы России в революции 1905—1907гг. //Военно-исторический журнал. 1995. № 1. С. 89—90.

[296]     Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 117.

[297]     «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. М.,

  1. Т. 1. С. 467.

[298]     Лукомский A.C. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 107.

[299]     Сухомлинов В.А. Воспоминания. Минск. 2005. URL: http://dugward. ni/library/xxvek/suhomlinov_vospom.html (дата обращения: 28.02.2013).

[300]     Деникин А.И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль—сентябрь 1917 г. Репринт. М. 1991. С. 81.

[301]     Деникин А.И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии... С. 81.

[302]     Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 571.

[303]     Деникин А.И. Очерки русской смуты. Париж, 1921. URL: http://milit- era.lib.ru/memo/nissian/denikin_ai2/4_l 1 .html (дата обращения: 28.02.2009).

[304]     Батюшин Н. Указ. соч. С. 114—115.

[305]     Ганин A.B. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Граждан­ской войны 1917 — 1922 гг. М., 2009. С. 98, 583—610.

[306]     По мнению чекиста С.С. Турло, «контрразведчик должен обладать наблюдательностью, уметь улавливать всегда, всюду и во всем деле все, что сможет быть отличительной чертой шпионажа, и такие особенности и мелочи, которые не обратили бы на себя внимание постороннего чело­века. Далее он должен иметь острый светлый ум, при помощи которого объяснить значение того, что им наблюдалось, сделать отсюда выводы, ясные и точные, и найти целесообразные способы для дальнейших дей­ствий. .. Но главное условие, которое требуется от контрразведчика, — это знание психологии людей. Контрразведка не наука, и по учебникам контрразведчиков не воспитывают. Это искусство, требующее от испол­нителей его своеобразного таланта, который можно развивать изучением теории и практики, но не создать, если он не дан человеку от природы» (Турло С.С, Залдат И.П. Указ. соч. // Антология истории спецслужб. Рос­сия. 1905—1924. М., 2007. С. 579).

1 Крестьянников В.В. Указ. соч. С. 212—214.

ГАРФ. Ф. р-6396. Οπ. 1. Д. 1. Л. 10 об., 56—58 об.

[307]     Крестьянников В.В. Указ. соч. С. 211.

[308]     РГВА. Ф. 39666. On. 1. Д. 68. Л. 36—36 об.

[309]     Тюремная одиссея Василия Шульгина... С. 168, 169,406

[310]     ГАРФ. Ф. р-6396. Οπ. 1. Д. 9. Л. 13 об.

[311]     Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 569.

[312]     Зинько Ф.З. Кое-что из истории одесской ЧК. Одесса, 1998. С. 9; Кирмель Н.С. Деникинская контрразведка делала ставку на дилетантов. URL. http://www.chekist.ni/article/978 (дата обращения:06.07.2009).

[313]     Устинов С.М. Указ. соч. С. 130.

[314]     ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 92. Л. 145.

[315]     Лукомский A.C. Указ. соч. С. 152.

[316]     Батюшин Н. Указ. соч. С. 114—115.

[317]     Поляков Ю.А. Указ. соч. С. 41.

[318]     Глобачев К.И. Указ. соч. С. 60.

[319]     Леонов С.В. Указ. соч. С. 351.

[320]     Азаров В. Махновская контрразведка. URL: http://www.nnre.ru/isto- rija/mahnovskajakontrrazvedka/index.php. (дата обращения: 01.02.2013).

[321]     Устинов С.М. Указ. соч. С. 84-90.

[322]     Абинякин P.M. Офицерский корпус Добровольческой армии: Социальный состав, мировоззрение. 1917—1920 гг.: Монография. Орел,

  1. С. 139.

[323]     Крестъянников В.В. Указ. соч. С. 212.

[324]     Деникин А.И Путь русского офицера. С. 449—450.

[325]     Зданович A.A. Свои и чужие — интриги разведки. С. 154—157.

[326]     Из истории осведомительной организации «Азбука» // Русское про­шлое. 1993. № 4. С. 187.

[327]     ГАРФ. Ф. Р-6396. Οπ. 1. Д. 1. Л. 117.

[328]     ГАРФ. Ф. ρ-6396. Οπ. 1. Д. 1. Л. 102—104.

[329]     ГАРФ. Ф. ρ-6396. Οπ. 1. Д. 1. Л. 156, 179 об.

[330]     ГАРФ. Ф. Р-6396. On. 1. Д. 1. Л. 157—159 об.

[331]     Крестьянников В.В. Указ. соч. С. 218.

[332]     Зарубин А.Г., Зарубин В.Г. Без победителей. URL: http://www.mos- cow-crimea.ni/history/20vekyzarubiny/glava4_2.html (дата обращения: 12.09.2009); Крымская мысль. 1920.21 августа.

[333]     РГВА. Ф. 40231. On. 1. Д. 1. Л. 5, 8.

[334]     Гражданская война в России. Оборона Крыма. М., 2003. С. 122.

[335]ГАРФ. Ф. р-6217. Οπ. 1. Д. 24. Л. 314.

[336]    Литвин А. Красный и белый террор в России. 1918—1922 гг. М., 2004. С. 105.

[337]     РГВА. Ф. 40218. Οπ. 1. Д. 18. Л. 32—32 об.

[338]     Алексеев И. «Кадровый вопрос» в Казанском губернском жандарм­ском управлении накануне февральской революции 1917 г. URL: Ре­жим доступа: http://mskline.ra/anaUtika/2010/12/08/kadrovyj_vopros_v_ kazanskom_j^bemskom_zhandarmskom_upravlenii_nakanune_fevralskoj_ revolyucii_1917_g. (дата обращения: 12.02.2013).

[339]     РецА.А. Указ. соч. С. 179.

[340]     ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д. 16677. Л. 12.

[341]     ГАРФ. Ф. ρ-5793. Οπ. 1. Д. 1 г. Л. 138.

[342]     ГАРФ. Ф. 39466. Оп. 2. Д. 6. Л. 63, 64.

[343]     Ципкин Ю.Н Белогвардейские спецслужбы против коммунистиче­ского подполья на Дальнем Востоке в 1921—1922 гг. С. 72—93.

[344]     РГВА. Ф. 39466. Οπ. 1. Д. 10. Л. 92—92 об, 111 об — 112; Ф. 40218. Οπ. 1. Д. 1а. Л. 31.

[345]     Волков Е.В., Егоров НД., Купцов И.В. Указ. соч. С. 42; ГАРФ. Ф. 39466. Оп. 2. Д. 6. Л. 67.

[346]     РГВА. Ф. 39466. Οπ. 1. Д. 20. Л. 1—2.

[347]     Шишкин В.И Указ. соч. С. 71, 72, 79.

[348]     РГВА. Ф. 40218. Οπ. 1. Д. 118. Л. 7—8 об.

[349]     ГАРФ. Ф. р-5793. On. 1. Д. 1 г. Л. 141.

[350]     РГВА. Ф. 40218. On. 1. Д. 87. Л. 179.

[351]     РГВА. Ф. 40218. On. 1. Д. 1а. Л. 60.

[352]   РГВА. Ф. 40218. Οπ. 1. Д. И. Л. 83.

[353]   Волков Е.В. Указ. соч. С. 181—182.

[354]     Будберг А. Указ. соч. // Гражданская война в России: катастрофа Бе­лого движения в Сибири. М.; СПб., 2005. С. 281.

[355]     РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 10. Л. 4—6 об.

[356]     РГВА. Ф. 40218. On. 1. Д. И. Л. 83, 162.

[357]     РГВА. Ф. 40218. Οπ. 1. Д. 8. Л. 183—183 об.

[358]     Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 76.

[359]     РГВА. Ф. 40218. Оп.1. Д. 19. Л. 39.

[360]     РГВА. Ф. 40218. Οπ. 1. Д. 87. Л. 9.

[361]     ГАРФ. Ф. р-5793. Οπ. 1. Д. 1 г. Л. 138 об., 143.

[362]     Показаньев А.Д. Указ. соч. С. 98—99.

[363]     ГАРФ. Ф. р-5793. Οπ. 1. Д. 1 г. Л. 143—143 об.

[364]     ГАРФ. Ф. р-6219. Οπ. 1. Д. 10. Л. 16.

[365]ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д. 16677. Л. 12; Российская эмиграция в Мань­чжурии: военно-политическая деятельность (1920—1945). Южно-Саха­линск, 1994. С. 84.

[366]     РГВА. Ф. 39730. Οπ. 1. Д. 11. Л. 1, 3, 25.

[367]     Цветков В Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого дви­жения в 1917—1922 годах... С. 125.

[368]     Рябиков [П.Ф.] Указ. соч. Ч. 1. С. 6.

[369]     Ганин A.B. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Граждан­ской войны 1917 — 1922 гг.: Справочные материалы. М., 2009. С. 133.

[370]     РГВА. Ф. 39466. Οπ. 1. Д. 10. Л. 92—92 об., 96,111 об.—112; Ф. 40218. Оп. 1.Д. 1а. Л. 31.

[371]     ГАРФ. Ф. р-5793. Οπ. 1. Д. 1 г. Л. 176—176 об.

[372]     ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 23. Л. 223.

[373]     ГАРФ. Ф. р-5793. Οπ. 1. Д. 1 г. Л. 207—207 об.

[374]     РГВА. Ф. 39499. Οπ. 1. Д. 16. Л. 40.

[375]     Ганин A.B. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Граждан­ской войны 1917—1922 гг. ... С. 568 — 572.

[376]     РГВА. Ф. 39498. Οπ. 1. Д. 7. Л. 107.

[377]     РГВА. Ф. 40307. On. 1. Д. 32. Л. 37.

[378]     Слугин С. Разведчики адмирала Колчака // Независимое военное обозрение. 2009. 16 янв.

[379]     Слугин С. Указ. соч.

[380]     Греков Н.В. Разведывательная служба армии Колчака... С. 42.

[381]     Слугин С. Указ. соч.

[382]РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2. Д. 362. Л. 43 об.

[383]     РГВА. Ф. 39507. On. 1. Д. 56. Л. 6.

[384]     РГВА. Ф. 39507. On. 1. Д. 46. Л. 21.

[385]     Курс обучения в Восточном институте — 5 лет. 4 года — теоре­тическая часть (офицерам читался курс военной организации, военной географии, военной истории стран Дальнего Востока, изучалась служ­ба Генерального штаба (отдел разведки), курс статистики, топографии и картоведения), а на 5-м году — обязательная заграничная командировка для практического усовершенствования языка. (РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2. Д. 362. Л. 46—46 об., 48).

[386]     РГВА. Ф. 39504. On. 1. Д. 30. Л. 60; Д. 34. Л. 8—10,13,24.

[387]     РГВА. Ф. 39504. On. 1. Д. 30. Л. 116; Д. 34. Л. 77, 80—82.

[388]     РГВА. Ф. 39504. On. 1. Д. 34. Л. 88—89.

[389]     РГВА. Ф. 39515. Οπ. 1. Д. 125. Л. 245—249.

[390]     ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 130. Л. 220.

[391]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 67,78,79,80.

[392]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 65,71.

[393]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 72.

[394]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 73, 74, 78.

[395]     РГВА. Ф. 40307. On. 1. Д. 32. Л. 4-^7.

[396]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 79, 80.

[397]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 81.

[398]     Голоскоков ИВ. Указ. соч. С. 26; РГВА. Ф. 40840. Οπ. 1. Д. 39. JI.4.

[399]     Ганин A.B. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Граждан­ской войны 1917—1922 гг. ... С. 133.

[400]     Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 42; Рутыч H.H. Белый фронт гене­рала Юденича... С. 332.

[401]     Рутыч H.H. Белый фронт генерала Юденича... С. 170.

[402]     См.: Васильев ИИ, Зданович А.А. Генерал Н.С. Батюшин. Портрет в интерьере русской разведки и контрразведки; Батюшин Н. Указ. соч. С. 220—227.

[403]     РГВА. Ф. 40298. Οπ. 1. Д. 16. Л. 1—1 об.

[404]     Седунов A.B. «Белые террористы» на Северо-Западе России в 1920— 1930-е годы // Псков. 2012. № 36. С. 161.

[405]     Ганин A.B. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Граждан­ской войны 1917—1922 гг. ... С. 133.

[406]     РГВА. Ф. 39450. On. 1. Д. 137. Л. 50 об.

[407]     РГВА. Ф. 39450. On. 1. Д. 242. Л. 87 об.

[408]     РГВА. Ф. 39450. Οπ. 1. Д. 138. Л. 7.

[409]     Дойков Ю. Красный террор. Россия. Украина. 1917—1924. Архан­гельск, 2008. С. 37; Кубасов А.Л. Указ. соч. С. 163—164.

[410]     РГВА. Ф. 39450. Οπ. 1. Д. 141. Л. 405.

[411]     Иванов A.A. «Северная стража»... С. 130.

[412]     РГВА. Ф. 40311. Οπ. 1. Д. 21. Л. 76.

[413]     РГВА. Ф. 40311. Οπ. 1. Д. 6. Л. 35 об., 148.

[414]    Игнатьев В.И Некоторые факты и итоги 4 лет Гражданской войны И

Белый Север. 1918—1920 гг.... С. 138.

[416]     ИвановA.A. «Северная стража»... С. 127—128.

[417]     Седунов Л.В. «Белые террористы» на Северо-Западе России в 1920— 1930-е годы // Псков, 2012. № 36. С. 161.

[418]     РГВА. Ф. 772к. Оп. 4. Д. 46. Л. 160—161.

[419]     Голдин В.И. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы XX века: Монография. Архангельск; СПб., 2010; Седунов A.B. «Белые террористы» на Северо-Западе России в 1920—1930-е годы // Псков, 2012. № 36 и др.

[420]     Голдин В.И. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы XX века: Монография. Архангельск; СПб., 2010. С. 31.

Читайте также: