ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Спиноза
Спиноза
  • Автор: admin |
  • Дата: 20-12-2013 21:36 |
  • Просмотров: 1813

Глава третья

Годы трудов и раздумий

Ясно, человечно, светло

Публицист и философ XVII века Пьер Бейль в своем «Историческом и критическом словаре», опубликованном в 1695 году, утверждал, что Бенедикт Спиноза написал на испанском языке «апологию» своего выхода из синагоги.

Колерус опроверг утверждение Бейля. Он писал: «Мне не удалось собрать относительно этой апологии решительно никаких сведений, хотя я расспрашивал людей весьма близких к Спинозе и до сих пор находящихся в полном здравии». Биографы Спинозы за последнее столетие открыли множество архивных материалов, связанных с жизнью и идеями великого мыслителя. Но никому не удалось найти «защитительную записку», о которой идет речь в «Словаре» Бейля. Иначе и быть не могло.

Апология! Она противоречила бы внутреннему миру, личности и учению Спинозы.

Да и кому могла быть адресована такая апология? Друзьям? Они прекрасно знали его взгляды на религию и духовенство по задушевным беседам, откровенным разговорам, диспутам и лекциям. Раввинату? Зачем? Ведь Барух решительно порвал с руководителями еврейской общины, которые наряду с ревнителями других церквей насаждают предрассудки, превращающие людей «из разумных существ в скотов» и препятствующие «распознавать истину».

К духовенству Спиноза не мог апеллировать.

Личность философа его творческий путь убеждают нас в том, что биография идей Спинозы и биография их создателя находились в полном единстве. Личность и учение гармонично слиты в образе Спинозы.

Воспитанный в религиозной традиции, он с юных лет ничего не принимал на веру. Разум (ratio) стал для него критерием истины, ясности и человечности.

Церковь — средоточие мрака, суеверия. Она по своему существу антигуманна и противоречит разуму. Спиноза освободил свой ум и свои чувства от влияния церкви; он вышел из ее темного царства окрыленный, свободный и устремленный к познанию, к раскрытию законов и правил реальной природы — единственной основы основ всего сущего.

Для Спинозы характерна независимость. Независимость во всем. Она была продиктована неодолимым влечением к духовной свободе. Его стремление к независимости не было выражением ухода от мира, отрешения от земного и реального. Спиноза не отшельник, презирающий мир и ненавидящий человечество. Нет, он самый живой, с самой тонкой духовной организацией человек эпохи, который верно чувствовал дыхание времени и глубоко осознал значение своего философского творчества. «И свою жизнь, — писал он, — я стараюсь проводить не в печали и воздыханиях, но в спокойствии, радости и веселье, поднимаясь с одной ступени на другую, более высокую».

Во имя этой независимости он отказался от богатства отца, став шлифовальщиком стекол. Работа давала ему возможность весь свой интеллект направить на изучение природы, на установление прочного союза между естествознанием и философией. Он неутомимо искал контактов с людьми техники, так как ведущие люди эпохи были тесно связаны с практикой оптиков, механиков и астрономов.

Порвав с общиной, непреклонный и гордый вольнодумец после анафемы покинул отцовский дом. Он добровольно решил скитаться по чужим квартирам во имя «расширения пределов власти человека для осуществления всего возможного». Он знал, что здесь, в еврейском квартале на улице Бургвал, в доме родителей, ему покоя не будет от фанатичных и суеверных соплеменников, от раввинов и старейшин. На человека, ушедшего из Фляенбурга, власть иудейских пастырей уже не распространялась. Но рабби не успокоились. Саул Мортейро обратился с жалобой на философа к городским властям. Магистрат включил в поход против атеиста кальвинистский консисториат.

Перед угрозой всепобеждающей силы атеизма и материализма служители различных религий готовы забыть недавние религиозные кровавые столкновения и протягивать друг другу руки. Братание синагоги и церкви еще больше разоблачает реакционную сущность как христианской, так и иудейской религий. Иудаизм и христианство всегда душили пытливость ума, любое проявление вольномыслия и предавали анафеме смелых мыслителей и революционеров, поднявшихся на борьбу против отсталости и невежества. Переправив «прошение» раввината пасторам амстердамского церковного совета, светские власти просили его дать свое «авторитетное» заключение по делу Спинозы. Рассмотрев «преступные деяния» вольнодумца, «святые отцы» пришли к заключению, что рабби прав: богохульник должен быть строго наказан. Магистрат приказал Спинозе немедленно покинуть Амстердам.

После изгнания Спиноза поселился в деревушке Оуверкерк. Там он прожил несколько месяцев, а затем снова вернулся в Амстердам, где около трех лет жил в кругу друзей-коллегиантов. В течение этого времени он усиленно занимался самообразованием и в совершенстве овладел профессией шлифовальщика алмазов и линз.

Почему Спиноза не поступил в университет, а занялся самообразованием? Что он изучал в течение 1656—1659 годов? Эти вопросы требуют ответа, ибо, отдавая должное гению и темпераменту Спинозы, нельзя рассматривать его жизнь в отрыве от эволюции науки и философии его времени.

Передовых идей, включенных в творческую лабораторию молодого философа, не найти в аудиториях тогдашних университетов. «Академии, основываемые на государственный счет, — отмечал Спиноза, — учреждаются не столько для развития умов, сколько для их обуздания». Труды, которые волновали и восхищали его, не изучались в университетах. Так, в 1643 году в Утрехте, в 1647 году в Лейдене, а в 1656 году во всей Голландии было запрещено читать лекции по философии Декарта. В университетских программах не существовало лекций о Бруно, Галилее, Бэконе и других подлинных творцах науки и философии. Профессора, ставленники официальной учености и мудрости, затрачивали много слов на изложение философии Аристотеля в трактовке средневековых комментаторов. Аристотель царил на кафедрах богословия и философии. Его «Органон» стал библией для каждого, кто думал посвятить себя официозному любомудрию.

Высмеивая тех, кто на «своих схоластических мельницах» перемалывает средневековый мрак, великий и страстный мыслитель принялся за серьезное и глубокое изучение новых идей астрономии, математики и механики. Слова Галилея о том, что философия записана в книге вселенной языком математики — треугольниками и кругами, — поражали своей новизной, ясностью и прямотой. Спиноза обдумывал свою философскую систему, логически обоснованную, как математическая формула.

В школе Эндена Спиноза штудировал труды древних философов, Бруно и Декарта. В деревне Оуверкерк, а затем в кругу друзей он главным образом изучал произведения английского философа Фрэнсиса Бэкона. Его «Новый органон», «Опыты и наставления», «Новая Атлантида» стали настольными книгами молодого мыслителя. Барух был захвачен гениальной утопией, нарисованной в «Новой Атлантиде», вымышленным бенсалемским государством, в котором решающую роль играло общество «Дома Соломонова», ибо цель этого общества — «познание причин и скрытых сил всех вещей, расширение власти человека над природой, покуда все не станет для него возможным».

«Дом Соломонов» оказался близким сердцу Спинозы еще потому, что люди этого дома «нашли способы видеть предметы на большом расстоянии, как, например, на небе и в отдаленных местах», умели близкие предметы «представить отдаленными, а отдаленные — близкими», владели стеклами и приборами, позволяющими отчетливо «рассматривать мельчайшие предметы, как, например, форму и окраску мошек, червей, зерен».

Хотя «Дом Соломонов» был царством грез, однако он отражал страстное желание передовых умов совершенствовать условия и формы социального бытия, Спиноза со всем пылом воспринял прогрессивный взгляд на природу и общество, сформулированный Бэконом, укрепился в своем резко отрицательном отношении к космогонии умирающего феодализма, к учению церкви о человеке и его блаженстве.

В литературном наследии Спинозы редко встречаются какие-либо биографические данные. Но Спиноза оставил нам богатейшее наследие, свои труды. В них явственно проступает личность автора — возвышенного, скромного и удивительно простого, как и отраженная в его трудах природа — единая, бесконечная, величественная. Спиноза прожил сложную и ясную жизнь, полную борьбы и схваток. Все, что мог дать его гений, он отдал философии.

В таверне «свободомыслящих»

28 марта 1659 года исполнилось пятьдесят лет с того дня, когда Испания заключила перемирие с Соединенными провинциями.

Амстердамские коллегианты в ознаменование победы революции в Нидерландах собрались в кабачке Жана Зета, прозванном таверной «Свободомыслящих».

Зал, в котором находились стойки, бочки с вином, столики и небольшое возвышение для музыкантов, был по-праздничному убран. Под потолком висели разноцветные фонарики, гирлянды, национальные голландские флажки. Играла музыка. Было людно, шумно и весело. Здесь находились Лодевейк Мейер, Ян Боуместер, Риувертс и другие друзья Спинозы. Гости сидели за столиками, усердно наполняя бокалы вином.

В разгар пира из-за столика, стоявшего в центре зала, поднялся Риувертс и предложил тост за историческую победу, за свободу. Актриса Тереза, которая была рядом с ним, бурно зааплодировала.

Кто-то попросил поднять бокал за «дочь Венеры», за великолепную исполнительницу ролей комедий Плавта. Присутствующие наградили восторженными рукоплесканиями любимую актрису.

Тереза, разгоряченная вином и успехом, попросила маэстро сыграть ее любимую песню. В такт музыки она запела:

 

Танцовщица кружится, распаленная,

Истома грудь нагую тяготит.

Ее движенья грациозны, словно

Она по лезвию меча скользит.

Пылает радостью ее прекрасный кубок,

Лицо горит негаснущим огнем.

Я зажигаюсь от летящей искры,

И сердце распаляется мое.

 

Артистка поднялась со своего места, вышла с гитарой на сцену и, аккомпанируя себе, начала танцевать. Публика в ритм движений актрисы подхватила песню:

 

Арабская танцовщица прекрасна,

В ее крови мои мечты горят.

Ее глаза, с моими повстречавшись,

Затеплились, и светом вспыхнул взгляд.

 

За столиком Мейера шла оживленная беседа. Лодевейк рассказывал друзьям о задуманной им книге, которая должна прийти на помощь тем, кто отрицает богооткровенность Библии, и послужить им верным оружием в философской войне.

Друзья видели, что семена, посеянные лекциями Спинозы в доме Корнелиуса Мормана, начинают давать обильные всходы. Но они видели также и те опасности, которые ждут Мейера на вновь обретенном пути.

Один из коллегиантов, Питер Баллинг, сидевший рядом с Лодевейком, посоветовал ему соблюдать осторожность.

— Учитель наш написал свой «Краткий трактат» только для друзей-единомышленников, желавших «упражняться в нравственности и посвятить себя истинной философии». Но списки трактата сделались достоянием многих лиц, которых никак не назовешь ни друзьями, ни единомышленниками.

Баллинг добыл из кармана несколько потертых листков.

— Вот, полюбуйтесь, — продолжал он. — Этот пасквиль распространяется злейшими врагами Спинозы и может принести ему большой вред. Послушайте только, что они пишут.

«Мы, — читал Питер, — прочли сочинение дурного человека, Спинозы, и легко постигли, что он не только вступил на путь атеизма, но зашел по нему очень далеко. Нам казалось, что его трактат «О боге, человеке и его блаженстве» останется без всякого внимания. Мы полагали, что люди неученые не поймут нечестивого содержания, ученые же легко поймут всю суетность и несостоятельность этого сочинения. Ныне мы убедились, что не только иные из толпы, совершенно несведущие в философии, почитают учение Спинозы за нечто научное и очертя голову ввергаются в атеизм, к которому они и прежде были склонны, но даже люди ученые увлекаются этим прискорбным лжеучением».

Закончив чтение, Баллинг обвел пристальным взглядом притихших друзей и добавил:

— Эти люди не только пишут письма, но грозятся также перейти к действиям, и слова их — не пустая угроза. Gaute,друзья!

Входная дверь распахнулась, и на пороге появились Спиноза с Кларой-Марией.

Появление их было настолько неожиданным, что за столом вначале установилось неловкое молчание. А потом все наперебой принялись приглашать вновь прибывших. Спиноза с Кларой-Марией заняли предложенные места, но беседа как-то не клеилась. Более проницательный Мейер шепнул, наконец, друзьям:

— Разве вы не видите — им следует побыть вдвоем...

Воспользовавшись затеявшейся под окнами потасовкой, коллегианты покинули таверну.

За столом остались Клара-Мария и Спиноза. Некоторое время они сидели молча. Как бы продолжая прерванный разговор, Спиноза спросил:

— Вы не смогли бы доказать отцу, что ваша естественная среда — это Амстердам?

— К сожалению, нет... Но, — сказала она, — отец говорил, что и вы можете с нами поехать во Францию...

Спиноза достал трубку, закурил и в раздумье глядел куда-то вдаль, мимо Клары-Марии.

— Что вы молчите, Бенедикт? — огорченно спросила она.

— Нет, Мария, — ответил ей Спиноза, — королевская Франция — это не то место, где можно свободно мыслить. Сами знаете, Декарт покинул свою родину и жил в нашей стране.

После небольшой паузы он добавил:

— Нам выпало на долю жить в свободном государстве, где каждому предоставлена свобода суждения. И здесь у меня много друзей.

— То, что сблизило меня с вами, — с грустью сказала Клара-Мария, — теперь нас разлучает — ваша философия.

В зал вернулись Мейер, Риувертс, Боуместер и другие гости.

Зет из-за стойки оповестил:

— Друзья! Сегодня я бесплатно угощаю всех в честь праздника свободы Голландии. Наливайте бокалы! Это вино не французское, не итальянское и не испанское. Это голландское вино. Может быть, оно кому-то покажется не таким сладким и не таким крепким — я его пью как самый лучший нектар из всех, которые нам подарила мать природа!

Затем он подошел к Спинозе и громко сказал:

— Учитель, тост!

Спиноза взял бокал и торжественно произнес:

— Дорогие друзья! Голландия радуется, что она порвала цепи рабства и сбросила с себя чужеземное иго. Свобода стала основой нашего существования. Но тот, кто истинно заботится о народе, обязан прежде всего способствовать освобождению его духа от страха, смирения, от тысячелетнего сна, в который погрузила его церковь. Она стремится загнать людей в темный подвал, запрещая каждому свободно отличать правду от лжи, и лжет, лжет беспрепятственно, бесстыдно, используя каждое несчастье человека для своего возвышения и обогащения! Что мы можем и должны ей противопоставить? Знание. Разум, обогащенный знанием, всесилен. Поднимаю бокал за свободу разума!

Все в ответ закричали:

— Виват! Виват!

Долго веселились коллегианты в этот вечер в таверне Жана Зета вокруг Спинозы. Только самому философу было грустно, сидя рядом с Кларой-Марией. Он отлично понимал, что сидят они так близко в последний раз...

Воинствующая мистика

Дым костров инквизиции возродил в евреях чудовищную веру в приход небесного спасителя — мессию.

С незапамятных времен пророки провозглашали веру в пришествие избавителя от земных невзгод. Гонимые и расселенные по разным странам, евреи несли с собой веру в наступление лучших времен и надежду на «царство божие» для очищенных от зла людей. Представление о спасении «приобрело самые различные формы с характерными чертами мистического освобождения от нищеты, материальных и духовных страданий, рабского ига» (А. Донини, «Люди, идолы и боги»). «Будет обилие посевов хлеба на земле — превыше гор; злаки будут волноваться, как лес на Ливане, и в городах размножатся люди, как трава на земле». Такова была вековечная мечта бедняка, преображающая надежду на лучшую жизнь в религиозную иллюзию.

«Разумеется, — подчеркивает Донини, — представление о спасении с помощью мессии выражалось языком религии. Тем самым оно способствовало отходу людей от действительности, вело их от одной мечты к другой и в конце концов — к поискам фантастического разрешения противоречий, не способного изменить существовавшие условия жизни».

Не понимая классовых причин, социальных потрясений, происходивших в XVI и XVII веках на Украине, в Турции, Испании и Голландии, обездоленные и угнетенные еврейские народные массы тешили себя надеждой на заступничество мессии. Им казалось, что «чаша страданий опорожнена до дна» и что час освобождения от мук настал.

После изгнания евреев с Пиренейского полуострова выразителем их упований стал раввин Исаак Абрабанел, пользовавшийся большим авторитетом среди верующих. В книге «Вестник избавления» он оповещал, что спаситель придет в 1503 году. Нашелся некий Ашер Лемлин, который объявил себя предтечею грядущего небесного посланца. В 1522 году началось новое мистическое движение, продолжавшееся около десяти лет. На титул мессии поочередно претендовали Давид Реубейни и Соломон Молхо. И хотя все эти авантюристы были разоблачены, в народе не перестали верить в чудесное избавление. Как отмечает историк, «в первой половине XVII века мессианская пропаганда опять делается злобой дня». На сей раз спаситель объявился в городе Смирне. Мистик Саббатай Цеви на основании бредовых формул и цифровых комбинаций, содержащихся в книгах Каббалы, пророчествовал о священной заступнической роли, которую возложил на него сам Иегова. В Смирне и в других городах Турции возникли кружки, воспевавшие Саббатая Цеви, как царя иудейского. Аскет Авраам Яхини среди прочей мистической болтовни стал к тому же возвещать, что именно Саббатай и есть истинный мессия. В адрес многих общин он писал: «Я, Авраам, 40 лет сидел в пещере и дивился, что еще не настало время чудес. Тогда раздался таинственный глас: «Вот родится сын у Мордехая Цеви, в лето от сотворения мира 5386-е и будет наречен Саббатаем. Он силою укротит ужасного крокодила. Саббатай — мессия истинный, царствие его во веки веков, и нет избавления, кроме него. Встань на ноги твои и внемли!»

Бурная и открытая агитация за Саббатая Цеви дошла и до Амстердамской общины. Страстным почитателем новоявленного избавителя стал Менассе бен-Израиль — один из богословов, третировавших Спинозу.

Менассе бен-Израиль слыл в иудейской и христианской среде мудрецом (хахамом). Его перу принадлежит около 400 проповедей, несколько богословских книг и брошюр. О нем говорили: «Менассе не родил на свет никаких великих и плодотворных мыслей, но зато принимал на свое попечение чужие мысли и лелеял их, как свои детища». Начитанный в иудейской и христианской литературе, он тяготел к сочинениям, страницы которых заполнены мистикой, фантастическими вымыслами и чудовищными видениями. Излюбленной книгой Менассе был «Вестник избавления» Абрабанела, правнучка которого, Рахиль Соейро, была его женой. В этом союзе Meнассе видел особое предзнаменование, гордился им и глубоко верил, что и он удостоен чести облагодетельствовать народ иудейский. В произведении «Надежда Израиля» он открыто объявлял себя чуть ли не предвестником «царя иудейского». В сочинении, озаглавленном «Благородный камень», автор предсказывал близкое явление искупителя.

Менассе развил бурную деятельность. В конце 1656 года он собрал совет старейшин и потребовал от него активных действий. В частности, он считал необходимым использовать тот факт, что в Англии был обезглавлен король Карл I и что «новые хозяева страны» (Оливер Кромвель и другие) благосклонно относятся к евреям. Дело в том, напоминал Менассе коллегам, что согласно иудейскому вероучению мессия может снизойти с небес лишь в том случае, если евреи будут рассеяны по всему миру. Но английский закон от 1290 года запрещал им селиться на Британских островах. Менассе настоятельно рекомендовал снестись с английским послом в Голландии, с лордом Оливером Сент-Джоном и начать с ним переговоры об отмене жестокого закона.

Старейшины принялись за составление адреса на имя Кромвеля и обратились к послу с просьбой быть посредником между Амстердамской общиной и английским правительством.

В преамбуле адреса они искусными ссылками на Библию и Талмуд указали на то, «что бог по своей воле дает людям власть и могущество, награждает и наказывает также земных властителей, что особенно подтвердилось в еврейской истории; великие монархи, преследовавшие евреев, кончили жизнь весьма печально, как Фараон, Навуходоносор, Антиох Епифан, Помпей и другие; и, напротив, благодетели еврейского народа пользовались счастьем, и здесь, на земле, исполнились слова, сказанные богом Аврааму: «Я благословлю благословляющих тебя и злословящего прокляну».

Затем после этих вводных слов было сказано, что Англия призвана содействовать приходу мессии и должна поэтому дать разрешение на постройку на ее территории нескольких еврейских молитвенных домов. «И эту надежду, — писали раввины, — питает еврейский народ с тех пор, как он узнал, что в Англии республика заменила королевскую власть».

В адресе было обращено внимание Кромвеля на то, что капиталы еврейских оптовых купцов способствовали бы расцвету и могуществу Англии, если бы им дозволили принять участие в экономической жизни страны.

Долго ждали руководители общины Амстердама ответа из Лондона. В октябре 1657 года в «Бет-Иакове» появился Оливер Сент-Джон. Он дал понять старейшинам, что правительство его страны благосклонно относится к их просьбе.

Весть эта была воспринята с огромным воодушевлением. Во Фляенбурге начались празднества, распевали псалмы, трубили в рога, танцевали на площадях и улицах, горячо молились. Менассе бен-Израиль и его сторонники ликовали, провозглашая Саббатая из Смирны «царем иудейским».

Единственным человеком из Фляенбурга, который высмеивал мессианские бредни и разоблачал фанатиков и авантюристов, был Бенедикт Спиноза. Хотя сконца 1656 года он уже жил вне еврейского квартала Амстердама, однако внимательно следил за всеми событиями, в водоворот которых были втянуты его соплеменники. Его искренне огорчало, что Саббатая Цеви и его амстердамский заступник толкают народ в пропасть, воскрешая в его сознании средневековые мистические традиции. Спиноза горячо разъяснял вред обветшалых средневековых предрассудков.

Еще в доме отца, на улице Бургвал, к Спинозе приходили юноши, которым он давал уроки по латыни и математике. Молодежь почитала своего наставника и находилась всецело под обаянием его личности. И тогда, когда отлученный от общины мыслитель вынужден был покинуть Фляенбург, молодые друзья, искренние и преданные ученики, не забыли его. В тайне от родителей и руководителей общины они часто навещали Спинозу, внимательно прислушиваясь к каждому его слову. Вдохновенность философа их покоряла. Свет Спинозы не ослеплял, а озарял путь к пониманию законов, управляющих небом и землей.

В кругу Спинозы не было места равнодушию. Вдумчивый подход ко всему живому противопоставлял Спиноза скотскому безразличию. Страстную заинтересованность к судьбам людей должен был проявлять каждый, кто хотел учиться у философа и стать его последователем.

Ученики из Фляенбурга однажды рассказали Спинозе смешную историю о гимне саббатайанцев. Как-то Саббатай Цеви и невежды и мечтатели из его свиты услышали в горах Турции песенку о царевне Мелисельде:

 

В ручье, как зеркало, кристально чистом

Лежит и нежится царевна

Мелисельда,

И к ней ласкается ручей

И страстно жмет к груди своей.

О Мелисельда!

Вот вышла из ручья. Как первый снег, чиста

И ослепительна, и обжигает красота...

О Мелисельда!

Кораллами алеют губы,

Сверкают перламутром зубы.

О Мелисельда!

И лик ее величествен. Он

Сияньем благостным и гордым озарен.

О Мелисельда!

В глазах таятся молнии и грозы,

Уста — благоуханье розы...

О Мелисельда!

 

Каббалисты приняли исполнителя песни, пастуха из гор, за провозвестника «гласа божия», а в словах о Мелисельде усмотрели аллегорию: любовь всевышнего к «избранному» народу.

Спиноза долго смеялся, затем заговорил о порочности измышлений, об избранных и неизбранных народах, а потом о равенстве всех наций, о невежественных «избавителях народа». «Ревнители мессианства своими дикими воплями повергают в ужас слабые умы, — сказал Спиноза. — Отчаяние, безысходность народа так велики, что он возлагает надежды на такое убожество, как Саббатай Цеви... Для меня же, — подчеркнул философ, — аксиома: темные силы не могут принести освобождения никому. Кто действительно заботится о людях, тот обязан прежде всего помочь им освободиться от мрачных суеверий. Освобождение духа народа — вот начало всеобщего его освобождения!»

Спиноза говорил с жаром и гневом. Он обратил внимание фляенбургских юношей на то, что любой негодяй, который выдает себя за мессию, — авантюрист, лишенный головы и разума. Легковерные люди грезят о каком-то сверхъестественном искуплении. Необходимо предотвратить победу лжи, надо раскрыть грубый обман и рассеять густой мрак.

Покоренные ясностью мыслей Спинозы, его ученики принесли во Фляенбург светлые идеи о свободе и равенстве, о радости труда и жизни. Они откровенно заявляли, что Саббатай Цеви такой же мессия, как местный трубочист Иоахим.

За новыми «подрывателями основ веры» установили слежку. Кто же их вводит в грех?

Совет старейшин, встревоженный «богохульством» мальчиков, поручил некоему Рефоэлу, отъявленному мистику, проследить, откуда исходит ересь. Ему подсказали, что вероятнее всего это проделки дьявола, отверженного богом и общиной Баруха Спинозы.

Рефоэл поклялся, что позор с общины иудейской будет снят. «Во имя господа нашего, во имя Саббатая Цеви, — воскликнул фанатик, — я дни и ночи буду сторожить заклятого врага, грешную тварь, постами и истязаниями, умерщвлением плоти сделаюсь видящим, но невидимым, уничтожу богомерзкую нечисть!»

Рефоэл, детина чуть ли не в два метра ростом, с круглой телячьей головой и лицом преступника, раб Каббалы и мистики, жестокий и грубый, с рвением взялся за «богоугодное» дело.

Дом, в котором жил Спиноза, стоял в глубине сада, на окраине Амстердама. Неподалеку от дома была мастерская философа. Там среди молотков, рашпилей, напильников, верстаков и множества линз, проводил он целые дни в мастерской, горячо и неустанно работал. Заказы он выполнял с особым изяществом, придавая линзам совершенные формы; каждое увеличительное стекло становилось в его руках подлинным произведением искусства, непревзойденным шедевром. Искуснейший мастер своего дела, Спиноза имел много заказов.

Однажды среди посетителей мастерской оказался и Рефоэл. Фанатик, прежде чем заговорить со Спинозой, достал из-за пазухи сюртука бараний рог и взмолился богу о том, чтобы он изгнал из мастерской бесов, которые здесь во множестве толпятся около дьявола. Потом он стал прерывисто трубить в рог. «Спасительное средство, — пояснил Рефоэл Спинозе, — бесы и духи боятся трубного гласа», — и тут же потребовал от философа ответа за богохульное поведение святых агнцев, то бишь детей из Фляенбурга.

Спиноза, с иронией наблюдавший за дурно сыгранной комедией, попросил мистика оставить мастерскую, так как он мешает ему работать. Рефоэл крепко выругался и ушел, обещав очень скоро покончить с Барухом.

В тот же вечер, когда Спиноза возвращался из театра домой, коварный враг напал на него с ножом в руках. К счастью, Спиноза был не один, и ему удалось спастись от удара убийцы.

Однако члены раввината не оставили в покое отлученного и проклятого ими философа. В конце 1659 года Мортейро вторично попросил бургомистра изгнать Спинозу из Амстердама. Просьба рабби была удовлетворена, и Спинозе пришлось опять искать себе пристанище.

На «улице Спинозы»

Оставив Амстердам, Спиноза в 1660 году уехал народину коллегиантов, в Рейнсбург, и жил здесь до середины 1663 года. Он сблизился с простыми людьми из народа, с крестьянами и ремесленниками, часто общался с ними, принимал горячее участие в их повседневной трудовой жизни, помогал советом, утешал добрым словом. Селяне Рейнсбурга полюбили горожанина. Свою безграничную любовь к нему они выразили весьма сердечно: узенький переулок, в котором жил философ, они назвали «Spinoza Laantien», то есть «Улица Спинозы».

На этой улице торжествовал человеческий ум: здесь жил, творил и трудился самый выдающийся человек своего времени, краса и гордость передового человечества.

Из Рейнсбурга Спиноза руководил спинозистским кружком, который был организован в Амстердаме Симоном де Врисом. «Хотя тела наши, — писал страстный пропагандист новой философии Спинозе, — находятся так далеко друг от друга, Вы очень часто представали перед моим духовным взором, особенно когда я перелистывал и обдумывал Ваши сочинения. Но так как для меня и моих товарищей не все в достаточной степени ясно (вследствие чего мы опять стали сходиться для совместных занятий)... я и решил написать Вам это письмо.

Что касается нашего кружка, то он основан на следующих началах: один из нас (каждый по очереди) прочитывает, объясняет сообразно со своим пониманием и затем доказывает все то, о чем идет речь, следуя расположению и порядку Ваших теорем. В случаях невозможности дать удовлетворительное объяснение друг другу мы признали полезным отмечать непонятное, а затем обращаться письменно к Вам, чтобы Вы по возможности рассеяли неясности и чтобы мы под Вашим руководством могли защищать истину против суеверно-религиозных людей и против христиан и тогда могли бы устоять под натиском хотя бы всего мира».

Учитель неутомимо разъяснял недоуменные вопросы, возникавшие в кружке (достаточно мудро организованном согласно замечанию Спинозы). Сколько бессонных ночей потратил мыслитель на то, чтобы в письмах, адресованных ученикам, изложить свои разрушающие религию мысли и дать точные определения явлениям, выражающим великое умственное движение эпохи!

В Рейнсбурге впервые философ ощутил потребность заняться рисованием. В стране, где жил и творил могучий гений Рембрандта, кого не вводила в соблазн живопись? Невозможно было удержаться or желания испробовать свои силы в изобразительном искусстве. Рисование стало неодолимой страстью Спинозы.

«У меня в руках, — писал Колерус, — целая тетрадь портретов, между которыми... нашел рисунок рыбака в рубашке, с заброшенной на правое плечо сетью, в позе, совершенно сходной со знаменитым главой неаполитанских мятежников Мазаньелло, как его обыкновенно изображают на исторических гравюрах... Ван де Спик, у которого Спиноза квартировал в последний период своей жизни, говорил мне, что портрет этот как нельзя более походит на самого Спинозу и был, очевидно, списан им с самого себя».

Характерно, что Спиноза видел себя в образе мятежника Мазаньелло — юноши-рыбака из Неаполя, поднявшего в июле 1647 года народные массы своего города на борьбу против налогов, тяжело обременявших жизнь рыбаков и ремесленников.

Мазаньелло был очень популярен и получил титул «генерального капитана народа Неаполя». Спиноза пользовался огромным влиянием и был провозглашен «князем атеистов». Мазаньелло создал народную армию, одержавшую победу над испанскими и наемными германскими отрядами. Спиноза возглавил вольнодумцев Голландии, неустанно разоблачавших реакционное духовенство и ревнителей церкви. Мазаньелло — революционер, подрывавший устои феодализма, Спиноза — бесстрашный командир, штурмовавший средневековые воззрения. Много было общего в судьбе и характере рыбака из Неаполя и философа из Амстердама.

В Рейнсбург, на «Улицу Спинозы», приезжали друзья, ученые и оптики; там велись беседы, охватывающие широкий круг вопросов науки и политики.

Летний августовский вечер 1661 года. Ровная дымка окутывала молчаливый Рейн. Уже всходила луна, но небо оставалось прозрачно голубым. Крестьяне, целый день усердно трудившиеся на полях, возвращались домой. На площади села их остановил незнакомец.

— Нельзя ли, — спросил он, — узнать, где живет Спиноза?

Самый молодой из крестьян охотно показал ему дом Германа Хамана, в котором Спиноза занимал комнату.

Радушно встреченный гость рассказал Спинозе, что зовут его Генрихом Ольденбургом, родом он из Бремена, а в 1653 году городской сенат направил его в Лондон с дипломатическим поручением. С тех пор он живет в Англии. Первое время учительствовал, давал уроки по естествознанию состоятельным молодым людям. В настоящее время он, Ольденбург, является ученым секретарем Лондонского Королевского общества (английской Академии наук). В июле этого года гостил в родном городе. Из Бремена заехал в Лейден и там узнал, что в селе, до которого рукой подать, здравствует властелин умов Нидерландов. Любознательность его была столь велика, говорил гость, что не заехать к Спинозе он не мог.

Ольденбург был старше Спинозы на двенадцать лет. Однако выглядел намного моложе своего возраста и по виду казался ровесником философа. Было нечто такое во внешнем облике Ольденбурга, что располагало к нему Спинозу. Рейнсбургский мыслитель, обычно тихий и осторожный, в августовский вечер 1661 года бурно и откровенно раскритиковал основные исходные позиции философии Декарта и Бэкона и посвятил гостя в свои взгляды на бога и природу, на единство тела и души, на совершенство и счастье.

Возвращаясь с «Улицы Спинозы», первый секретарь английской Академии наук был под впечатлением богатства знаний, глубины мысли и благородства красивого и правдивого человека. «Кто он, этот Спиноза, — думал Ольденбург, — проклятый отщепенец, еврей-вероотступник с тонким лицом аристократа и грубыми руками рабочего?.. Живой родник мудрости, он зажигает, возносит, ведет вперед. Доброжелателен, чист душою, скромен, величав гордый потомок библейских пророков».

В первом же письме Ольденбург писал Спинозе:

 

«Славнейший господин, уважаемый друг!

Мне так тяжела была недавняя разлука с Вами после краткого пребывания в Вашем мирном уединении в Рейнсбурге, что я тотчас по возвращении в Англию спешу хоть письменно возобновить наши сношения. Основательная ученость в соединении с учтивостью и благородством характера (природа и трудолюбие самым щедрым образом наделили Вас всем этим) сами по себе до того привлекательны, что возбуждают любовь во всяком прямодушном и либерально воспитанном человеке.

Итак, превосходнейший муж, дадим друг другу руки для непритворной дружбы и будем осуществлять ее на деле в различных совместных занятиях и взаимных услугах. Располагайте как своей собственностью всем, что только находится в моих скудных силах; мне же позвольте позаимствовать у Вас часть Ваших духовных богатств, тем более что это не может быть в ущерб Вам самим».

 

Дружба была принята и длилась долгие годы. Ольденбург понял, что на «Улице Спинозы» горело бессмертное пламя разума и что лучшие умы эпохи будут неустанно тянуться к этому чарующему, неугасимому, вечно живому источнику света.

Бог, что это такое?

На «Улице Спинозы» гость из Лондона ставил трудные и волнующие вопросы: о боге, о природе связи, существующей между человеческой душой и телом, о принципах философии Декарта и Бэкона. Молодой, двадцатидевятилетний мыслитель не уходил отответа.

— Бог сегодня в центре внимания философии, — сказал Спиноза. — Сумеет ли она освободиться от пут религии и пойти своей дорогой, дорогой разума, или она и впредь будет служанкой теологии? Бог стал предметом спора, дискуссий. Самый факт, что о нем заговорили, что он взят под микроскоп философских наблюдений, говорит об антиклерикальном настроении науки и эпохи. С этого момента гибель религии и ее центральной идеи неотвратима. Ей уже приходится защищаться от Коперника, Галилея, Бруно. Противники свободной мысли уже теперь держат ответ. Религия ищет поддержки у философии,

— И находит? — спросил Ольденбург.

— Вы желаете, — в ответ сказал Спиноза, — чтобы я указал вам ошибки, которые усматриваю в философии Декарта и Бэкона? Хотя и не в моих привычках раскрывать чужие заблуждения, однако хочу и в этом вопросе исполнить ваше желание.

Ольденбург в вежливых словах выразил свою благодарность.

— Первая и самая важная ошибка заключается в том, — добавил Спиноза, — что оба они очень далеки от понимания первопричины и происхождения всех вещей.

— Это серьезный упрек, — заметил Ольденбург.

— Разумеется, — сказал Спиноза. — Декарт освободил свой дух от традиционной схоластики, глубоко погрузился в мышление и открыл большие просторы, наметил перспективы. Его метод познания природы заслуживает лучших похвал. Поистине велик Декарт. Мы ему очень обязаны. Но свой ум он все же не освободил от всех предрассудков, от обычного понимания природы.

— Что вы имеете в виду? — допытывался Ольденбург.

— Декарт, — пояснил Спиноза, — исходил из двух независимых друг от друга начал бытия. Две субстанции, учил он, образуют мир. Одна из них телесна, другая — духовна. Они не взаимодействуют. Как же так? Если субстанции не общаются, то как быть с единством материи и духа? Ведь человек — реальное воплощение единства тела и души. Кто же творец нашей природы? Хитрый обманщик? Чтобы выпутаться из этих противоречий, Декарт поставил над субстанциями бога, который сверхъестественным образом направляет согласное их действие. Бог культа и догматики, костра и плахи. С этим согласиться нельзя. Никаких двух субстанций, никакого бога, призванного оказывать динамическую помощь покоящимся и независимым субстанциям! Гармония мира, реальная, объективная в единой и единственной природе!

«Какая всеиспепеляющая страсть, какое величие мыслей!» — подумал Ольденбург.

— Что же вы подразумеваете под богом? — спросил он.

— Я не так отделяю бога от природы, — ответил Спиноза, — как это делали все известные мне мыслители. По учению любой религии, бог — это отдельная и отличная от природы сущность, обладающая свойством личности, создавшая однажды по доброй воле мир и все живое из ничего и постоянно управляющая вселенной и поведением людей. Религия признает бога, стоящего над природой. Нелепее такого представления я не знаю. Я определяю бога совсем иначе. Он — существо, состоящее из бесчисленных атрибутов, из которых каждый в высшей степени совершенен в своем роде. При этом прошу учесть следующее: во-первых, в природе не может быть двух субстанций, которые не различались бы своею сущностью; во-вторых, никакая субстанция не может быть произведена, ибо существование принадлежит к сущности субстанции; в-третьих, каждая субстанция должна быть бесконечна или в высшей степени совершенна в своем роде. Как только это будет усвоено, — закончил Спиноза, — вы легко поймете, славнейший муж, общее направление моей мысли, если вы только при этом будете иметь в виду мое определение бога.

Спиноза обратил внимание своего слушателя на необходимость усвоения его определения бога. В самом деле, о двух бесконечных субстанциях мыслить невозможно, и если субстанция никем не создана, то, стало быть, она одна и существует. Она существо, которое состоит из бесчисленных атрибутов (качеств), из которых каждый бесконечен или в высшей степени совершенен.

Вывод: бог есть природа или субстанция.

— Почему, однако, люди измышляют сверхъестественные силы, надмировые существа, именуя их богами? — спросил Ольденбург.

— Боготворство объясняется формулой: люди судят обо всем по себе, — пояснил философ. — Так как люди находят в себе и вне себя немало средств, весьма полезных, как-то: глаза для зрения, зубы для жевания, растения и животных для питания, солнце для освещения, море для выкармливания рыб и т. д., то отсюда и произошло, что они смотрят на все естественные вещи как на средства для своей пользы. Они знают, что эти средства ими найдены, а не приготовлены ими самими, и это дает им повод верить, что есть кто-то другой, кто приготовил эти средства для их пользования. В самом деле, взглянув на вещи, как на средства, они не могли уже думать, что эти вещи сами себя сделали таковыми. Но по аналогии с теми средствами, которые они сами обыкновенно приготовляют для себя, они должны были заключить, что есть какой-то или какие-то правители природы, одаренные волей и свободой. О характере этих правителей они судят по своему собственному.

— И люди по аналогии с собственной природой, — добавил Спиноза, — приписывают богам человеческие качества: гнев и милость, любовь и ненависть, радость и печаль. Посмотрите, прошу вас, — воскликнул Спиноза, — до чего дошло! Среди стольких удобств природы люди должны были обнаружить также немало и неудобств, каковы бури, землетрясения, болезни и т. д., и предположили, что это случилось потому, что боги были разгневаны понесенными ими от людей обидами или погрешностями, допущенными в их почитании. И хотя опыт ежедневно говорил против этого и показывал в бесчисленных примерах, что польза и вред выпадают без разбора как на долю благочестивых, так и на долю нечестивых, однако же от укоренившегося предрассудка люди не отстали.

Спиноза доверительно сообщил Ольденбургу, что он обдумывает «особый трактатец», в котором центральное место займет вопрос о тождестве бога и природы, о том, каким образом вещи начали существовать и в какого рода зависимости они находятся от первопричины.

— Но, — говорил философ, — я откладываю этот труд в сторону, так как еще не имею определенного решения касательно его издания. Я боюсь, как бы нынешние теологи не почувствовали себя оскорбленными и не набросились бы на меня с обычною для них ненавистью, — на меня, которого так страшат всякого рода ссоры.

— Я решительно посоветовал бы вам не скрывать от ученых тех результатов, которых вы достигли в философии благодаря проницательности вашего ума и вашей учености. Опубликуйте их, — настоятельно рекомендовал Ольденбург, — какой бы визг ни подняли посредственные теологи.

— Вы говорите, «посредственные теологи». Да разве только они? Любые теологи «поднимут визг», пользуясь вашим выражением, — сказал Спиноза, — и те, которые постулируют бога, помещая его в заоблачный мир, и смотрят на него как на вершителя судеб природы и человека.

— Ваша мудрость, — подчеркнул Ольденбург, — позволит вам изложить ваши мысли и взгляды с возможной умеренностью. Все прочее предоставьте судьбе. Достойнейший муж, отбросьте всякий страх и опасение раздражить разных ничтожных людишек нашего времени. Уже достаточно угождали невежеству и ничтожеству. Распустим паруса истинной науки и проникнем в святилище природы глубже, чем это делалось до сих пор.

На основании бесед Спинозы с Ольденбургом и первых писем к нему мы можем заключить, что начальный период становления философии Спинозы был завершен. К этому времени он критически переоценил приобретенные в школе Эндена и в кругу коллегиантов знания, выработал основные принципы нового мировоззрения и был полностью подготовлен к самостоятельному проникновению «в святилище природы», освобожденной от мистики и сверхчувственных сил.

Суверенитет разума

Первый труд Спинозы, связанный с Рейнсбургом, — это «Трактат об усовершенствовании разума». В нем все ясно, как луч солнца. Трактат содержит кое-какие автобиографические данные, по которым можно прочесть всю партитуру пройденного пути философа. Развивая мысль «Краткого трактата» о суетности богатства и любострастия, Спиноза в новом произведении ссылается на опыт, на практику капиталистического города. Наблюдения жизни Амстердама вызывали в нем отвращение как к ничтожеству и спеси аристократов, так и к стяжательству и корыстолюбию купцов. Буржуазный быт Голландии, заменивший устои средневековья, породил основы, извращающие человеческую природу и превращающие жизнь в постоянное страдание.

Спиноза стоял у колыбели буржуазного общества и угадал последствия «чистогана», безжалостно превращающего «личное достоинство человека в меновую стоимость». Все идет вкривь. Все склоняются перед золотым идолом. Но золотой телец, который самодержавно царил над людьми в век капиталистического накопления, не стал кумиром Спинозы. Его идеал — философия, верно выражающая сущность и единство природы, формирующая человека — господина своих страстей, направляющая сознание на путь глубокого и истинного отражения первопричины и ее существенных связей со всеми вещами.

 

Земля, дай мне кореньев, а того,

Кто лучшее найти в тебе замыслит,

Своим сильнейшим ядом услади.

Что вижу? Золото? Ужели правда?

Сверкающее, желтое... Нет-нет,

Я золото не почитаю, боги;

Кореньев только я просил. О небо,

Тут золота достаточно вполне,

Чтоб черное успешно сделать белым,

Уродство — красотою, зло — добром,

Трусливого — отважным, старца — юным

И низость — благородством. Так зачем

Вы дали мне его? Зачем, о боги?

От вас самих оно жрецов отторгнет,

Подушку вытащит из-под голов

У тех, кто умирает. О, я знаю,

Что этот желтый раб начнет немедля

И связывать и расторгать обеты;

Благословлять, что проклято; проказу

Заставит обожать, возвысить вора,

Ему даст титул и почет всеобщий

И на скамью сенаторов посадит...

 

(Шeкспир, «Тимон Афинский»)

Многие страницы «Трактата об усовершенствовании разума» с вдохновенной силой отвергают любострастие, славу и богатство, показывая, «сколько бед и горестей идет за ним вослед». Любострастие, оно так сковывает помыслы, что препятствует думать о другом; «между тем за вкушением этого следует величайшая скорбь, которая хотя и не связывает духа, но смущает и притупляет его». Есть много примеров, когда люди претерпевали преследования и даже смерть ради богатства. Немало примеров и того, как ради достижения или удержания пустой славы люди шли на любые жертвы.

Подводя итоги амстердамской жизни, Спиноза говорит, что и он был во власти общепринятых представлений о радостях жизни. Действительно, я видел, рассказывает он, что «нахожусь в величайшей опасности и вынужден изо всех сил искать средства помощи... Так больной, страдающий смертельным недугом, предвидя верную смерть, если не будет найдено средство помощи, вынужден всеми силами искать это средство, хотя бы и недостоверное, ибо в нем заключена вся его надежда».

Что же толкает людей в погоню за желтым дьяволом? Спиноза вновь, как в«Кратком трактате», обращается к проблеме любви. Он полагает, что «все счастье и несчастье заключено в одном, а именно в качестве того объекта, к которому мы привязаны любовью».

Любовь — основа всякого стремления. Вне любви нет никаких душевных движений, истины, гармония мысли и объекта. Но любовь «к вещи преходящей» несовершенна. Она сковывает дух, вызывает печаль и грусть, парализующие активность и волю людей. Наоборот, любовь «к вещи вечной и бесконечной окрыляет дух, побуждает к действию и совершенству», а этого должно сильно желать и всеми силами добиваться. Такая любовь есть любовь разума, устремленного к обобщенному познанию единства всего реального. Интеллектуальная любовь — это побуждение, неотвратимый зов к постижению истинного счастья и высшего блага. «Чтобы правильно понять это, — говорит автор «Трактата об усовершенствовании разума», — нужно заметить, что о добре и зле можно говорить только относительно, так как одну и ту же вещь можно назвать хорошей и дурной в различных отношениях, и таким же образом можно говорить о совершенном и несовершенном. Ибо никакая вещь, рассматриваемая в своей природе, не будет названа совершенной или несовершенной, особенно после того, как мы поймем, что все совершающееся совершается согласно определенным законам природы... Все, что может быть средством к достижению этого, называется истинным благом, высшее же благо — это достижение того, чтобы вместе с другими индивидуумами обладать такой природой».

Совершенствование разума открывает путь к воспитанию человеческой природы, объятой интеллектуальной любовью, стремлением к познанию единства, которым «дух» связан с объективным миром. Гармоническая целостность учения о вселенной, стройная согласованность философии и природы, предполагает знание законов мира и образование такого общества, при котором «как можно легче и вернее» многие пришли бы к выводу о необходимости всю силу духа своего направить на раскрытие законов, управляющих природой и человеком.

Отказ от «вечных и незыблемых ценностей» мещанства и буржуазного блага дал повод филистерам рисовать Спинозу в виде бездушного и холодного созерцателя. Но такой портрет философа — вымысел, Он полностью расходится с реальным образом Бенедикта Спинозы, с сыном революционной эпохи, умевшим последовательно отстаивать свое учение и бороться за торжество своих взглядов. Воинствующим поборникам наживы и грабежа, душителям свободы, справедливости и правды Спиноза заявил: «Я не мешаю другим делать наживу целью своей жизни, но пусть и мне будет дозволено жить сообразно с истиной».

В «Трактате об усовершенствовании разума» Спиноза выступает как пламенный пропагандист опытного изучения природы, живой научной мысли и неограниченных прав разума. Вырвавшись из мрачного плена религии, опьяненный солнцем разума, Спиноза становится глашатаем гуманизма, подлинной любви к человеку, упоенному природой и поднимающемуся с помощью материалистической философии к вершинам счастья и совершенства.

Как известно, Декарт положил в основу бытия разум, являющийся исходной позицией его философии. «Я мыслю — стало быть, существую». Спиноза же был глубоко убежден в существовании природы, основы основ всего живого и реального, в том числе и разума. Мышление, по Спинозе, не пустое умствование, а содержательное воспроизведение мира в понятиях.

Разум — это безграничная способность человека проникать в глубь природы, раскрывать ее сокровенные тайны и законы. Разум — это вечная жажда знания, утолить которую до конца невозможно. Невозможно потому, что объект знания — бесконечная, абсолютная, могучая и неисчерпаемая природа.

В «Кратком трактате» Спиноза полагал, что ограниченный разум человека не в состоянии познать безграничную вселенную. Он писал: «1. Существует бесконечное число познаваемых вещей. 2. Конечный ум не может понять бесконечного».

В «Трактате об усовершенствовании разума» Спиноза заявляет, что конечный ум можно и должно врачевать, совершенствовать, а это приближает его к природе вещей и дает ему возможность в бесконечном многообразии мира уловить единство и сущность.

Спиноза подчеркивает, что ум человека совершенствуется не пассивно, а в процессе познания и покорения природы, «Здесь дело обстоит так же, — поясняет автор трактата, — как и с материальными орудиями... Чтобы ковать железо, нужен молот, необходимо его сделать; для этого нужен другой молот и другие орудия; а чтобы их иметь, также нужны будут другие орудия, и так до бесконечности; таким образом, кто-нибудь мог бы попытаться доказать, что у людей нет никакой возможности ковать железо. Но подобно тому, как люди изначала сумели природными орудиями сделать некоторые наиболее легкие, хотя и с трудом и несовершенно, а сделав их, сделали и другие более трудные, с меньшим трудом и совершеннее, и так постепенно переходят от простейших работ к орудиям и от орудий к другим работам и орудиям и дошли до того, что с малым трудом совершили столько и столь трудного; так и разум природной силой своей создает себе умственные орудия (instrumenta intellectualia), от которых обретает другие силы для других умственных работ, а от этих работ — другие орудия, то есть возможность дальнейшего исследования, и так постепенно подвигается, пока не достигнет вершины мудрости».

Провозглашая безграничную мощь человеческого ума, Спиноза едко высмеивал скептиков, людей, глубоко пораженных «духовной слепотой от рождения или вследствие предрассудков».

«Трактат об усовершенствовании разума» — восторженный гимн всесилию интеллекта, его могуществу и способностям дать истину, рисовать картину мира, изображающую реальную действительность, ее существенные стороны и закономерности.

Трактат, к сожалению, не был закончен. Он обрывается на положении о том, что «ложные и выдуманные идеи» ничему не могут нас научить. И мы ничего не знали бы о трактате, если бы друзья Спинозы не издали его вскоре после смерти философа. В коротеньком «Предуведомлении читателю» они писали: «Автор всегда имел намерение окончить его, но его задержали другие дела, и, наконец, он умер, так и не успев довести свой труд до желанного конца. Заметив, что он содержит много хороших и полезных идей, которые, несомненно, могут втой или иной степени пригодиться каждому, кто искренно стремится к истине, мы не хотели лишить тебя его»,

Какие «другие дела» отвлекали Спинозу от завершения своего трактата?

Много труда и работы мысли Спиноза потратил в селе Рейнсбург на обдумывание своей философии (Спиноза об этом говорит в примечаниях к трактату и пишет слово «философия» с прописной буквы). Под «своей философией» Спиноза подразумевал «Этику» — центральное и основное произведение, которому он посвятил двенадцать лет жизни. «Этика» целиком поглощала его и отвлекала от других работ.

Наряду с первыми записями, аксиомами и теоремами, вошедшими в «Этику», Спиноза читал лекции одному студенту по философии Декарта. Студента звали Иоганн Казеариус. Учился он на философском факультете Лейденского университета, а жил в селе Рейнсбург в одном доме со Спинозой. Декарта в университете изучать нельзя было. Правительство Голландии запретило читать курс о «Началах философии» французского мыслителя. Казеариус просил Спинозу пополнить его знания своими беседами. Преданнейший друг — коллегиант Симон Иостен де Врис 24 февраля 1663 года писал из Амстердама «славнейшему мужу Бенедикту де Спинозе»:

 

«Дорогой друг!

Я уже давно стремлюсь побывать у Вас, но погода и суровость зимы не благоприятствуют моему намерению. Иногда я ропщу на судьбу за то, что она разделяет нас таким большим пространством. Счастлив, в высшей степени счастлив Ваш домашний сожитель Казеариус, который, живя под одним кровом с Вами, имеет возможность за завтраком, за обедом, во время прогулки вести с Вами беседы о самых возвышенных предметах».

 

В ответ на это письмо Спиноза в конце февраля 1663 года писал: «Ученейшему Симону де Врису»:

 

«Уважаемый друг!

Письмо Ваше, уже давно мною ожидаемое, я получил. Как за это письмо, так и за Вашу привязанность ко мне чувствую к Вам сердечную признательность. Продолжительное отсутствие Ваше не менее тяжело для меня, чем для Вас, но я рад, что плоды моих ночных занятий пригодились Вам и нашим общим друзьям. Ибо таким путем я могу беседовать с вами, хотя вы и находитесь далеко от меня. Вам нечего завидовать Казеариусу: никто не тяготит меня в такой мере и никого мне не приходится так остерегаться, как его. Вот почему я и прошу Вас и вообще всех знакомых не сообщать ему моих воззрений, пока он не придет в зрелый возраст. Он еще слишком юн, слишком неустойчив и более стремится к новизне, чем к истине. Но я надеюсь, что эти юношеские недостатки через несколько лет сгладятся; судя по его способностям, я даже почти убежден в этом. Природные же его качества заставляют меня любить его».

 

Из этой переписки легко заметить, что, излагая Казеариусу учение Декарта, Спиноза «свою философию» от него скрыл: слишком он юн и неустойчив и скорее стремится к новизне, чем к истине.

Студент прослушал курс лекций только по второй части книги Декарта «Начала философии». (Спиноза пишет «Принципы Декарта».) В апреле 1663 года Спиноза отправился в Амстердам. «Там, — пишет Спиноза, — некоторые друзья обратились ко мне с просьбой, чтобы я сделал для них копию одного трактата, содержащего в кратком изложении вторую часть «Принципов Декарта», доказанную геометрическим способом, а также краткое изложение важнейших проблем метафизики. Трактат этот был продиктован некоторое время тому назад одному юноше, которому я не желал открыто преподавать моих собственных мнений. Затем друзья мои попросили меня, чтобы я как можно скорее изложил тем же методом и первую часть «Принципов». Чтобы не противиться друзьям, я немедленно приступил к выполнению этого. В две недели работа была готова, и я передал ее друзьям, которые в конце концов попросили меня, чтобы я разрешил им издать все это. Они без труда получили мое разрешение под тем, однако, условием, чтобы кто-нибудь из них в моем присутствии украсил мою работу более элегантным стилем и снабдил ее небольшим предисловием, предуведомляющим читателей, что я разделяю не все, что содержится в этом трактате, так как я изложил в нем немало такого, что совершенно противоположно моим собственным воззрениям. Все это должно было быть пояснено на одном или двух примерах. Исполнение всего этого взял на себя один из моих друзей, который наблюдает за изданием этой книжки. Вот это-то и задержало меня на некоторое время в Амстердаме».

Какая удивительная энергия: в течение двух недель был завершен труд, излагающий основные философские позиции Декарта!

Друзья Спинозы слово сдержали. Лодевейк Мейер написал предисловие, иллюстрируя несколькими примерами принципиальные расхождения между автором книги и французским мыслителем по коренным вопросам философии.

Пример первый. Декарт, «не приводя доказательства, — сказано в предисловии, — допускает, что человеческая душа безусловно мыслящая субстанция. Между тем наш автор считает, что существование мысли становится необходимым, как только человеческое тело начинает существовать».

Декарт, следовательно, — идеалист, Спиноза — материалист.

Пример второй. Декарт допускает, что кое-что «превосходит человеческое понимание». Спиноза же утверждает, что «самое высокое и самое тонкое» может быть точно и ясно понято и даже объяснено.

Иными словами, Декарт принижает разум, Спиноза возвышает его. Поэтому, подчеркивает Мейер, «изложенные Декартом основания наук и то, что он на них построил, недостаточны, чтобы распутать и разрешить все затруднительные вопросы, возникающие в метафизике (читай: в философии, — М. Б.), но необходимы еще другие для того, чтобы поднять наш разум на вершину познания».

Последователи, друзья и ученики Спинозы, познакомившись в рукописи с его изложением философии Декарта, поняли, что их учитель отвергает заблуждения, освобождает разум от слепого подчинения авторитетам и совершает великое, святое дело во имя свободы мысли и человека. Они убедились, что Декарт не произвел на свет божий, а только вызвал к жизни учение Спинозы.

«Великий гений, — писал Гейне, — образуется с помощью другого гения не столько ассимиляцией, сколько посредством трения. Один алмаз полирует другой. Точно так же философия Декарта ни в коем случае не породила философию Спинозы, а лишь способствовала ее появлению. Поэтому мы вначале встречаемся у ученика с методами учителя, это большое достоинство. Затем у Спинозы, как и у Декарта, мы обнаруживаем аргументацию, заимствованную у математики. Это большой порок. Математический метод изложения придает Спинозе жесткую форму. Но она подобна жесткой скорлупе миндаля: тем отраднее ядро».

Ян Боуместер в сочинении, помещенном на заглазном листе «Основ философии Декарта», выразил восторг последователей спинозизма в следующих стихах:

К книге

 

Сочтем ли мы тебя рожденной высшим духом,

Иль из источника Декарта ты исходишь,

Того, что ты вещаешь, ты одна достойна,

И слава образца тебя не озаряет.

Смотрю ли я на гений твой иль на ученье,

Я должен твоего творца вознесть до неба.

Ты не имеешь образца до сей поры,

Иобразец тебе не нужен, дивный труд;

И сколь Декарт Спинозе одному обязан,

Спиноза тем обязан самому себе.

 

Мы знаем, что Спиноза охотно согласился печатать «Основы», хотя в них почти отсутствовали его собственные воззрения. Что побудило его решиться на издание такой книги? «Быть может, — отвечает Спиноза, — при этом случае найдутся какие-нибудь люди из занимающих первые места в моем отечестве, которые пожелают познакомиться с другими моими работами, содержащими мои собственные взгляды, и которые позаботятся о том, чтобы я мог опубликовать их, не подвергаясь никаким неприятностям» (то есть преследованиям со стороны теологов и мракобесов). Однако надежды Спинозы оказались тщетными: в Голландии не нашлось людей, занимающих «первые места», которые заинтересовались бы его трудами. При жизни философа «Основы» были единственным произведением, опубликованным под его именем. И Спиноза решил обращаться не к тем, кто правит, а к тем, кто мыслит.

Из Рейнсбурга Спиноза начал переписываться с искренними друзьями и крупными учеными своего времени. Наряду с его произведениями письма эти составляют важнейшую часть его философского наследия. Они дают не только биографический материал, проливающий яркий свет на неповторимую личность мыслителя, на широкий интерес к многогранной и кипучей жизни его страны, на отношение к современникам, к достижениям науки, письма Спинозы сыграли громадную роль в развитии его системы. Заключенные в них высказывания на научные и философские темы дают прекрасное представление о взглядах их автора. Содержание этих писем убедительно показывает, что учение Спинозы сложилось не в узких переулках амстердамского гетто, а на столбовой дороге истории человечества. Поэтому оно и является, по определению Ленина, важнейшей ступенью «в процессе развития человеческого познания природы и материи».

Масштабом вселенной

Все совершается согласно порядку и законам природы. К такому выводу пришел автор «Трактата об усовершенствовании разума».

Природа! Она совершенна и вечно творит новое. Она неиссякаемый источник всего живого и реального. Всё в ней, она полнота бытия. Она всесильна и могуча, постоянно сокрушает и непрерывно создает. Все вещи в ней, и она во всем, и все одна и та же. Она вечная и бесконечная, питающая «дух одной только радостью».

Единство всех вещей побуждает к поиску единства всех отраслей знания. «Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей». Учение, претендующее на истину, должно, следовательно, выразить гармоничную целостность вселенной.

В «Трактате об усовершенствовании разума» оно сводится к моральной философии и науке о воспитании детей, к медицине «в целом» и механике. Спиноза свел воедино всю сумму знаний века. В его время под медициной подразумевались анатомия и физиология человека и животных, сведения по биологии и химии. В письме от 24 февраля 1663 года Симон де Врис сообщает Спинозе: «Я прохожу теперь курс анатомии, дошел уже до половины: окончив его, примусь за химию и, таким образом, пройду по Вашему совету всю медицину».

Под механикой тогда понимали и астрономию, и физику, и «открытие и усовершенствование математических методов», обслуживающих научное естествознание.

«Надо заметить, — писал Герцен, — что в начале XVII века интерес естествоведательного мышления был вообще поглощен астрономией и механикой: величайшие открытия совершались тогда в обеих отраслях, это механическое воззрение, которое началось с Галилея и достигло полноты своей в Ньютоне».

Спиноза стоял на уровне знаний века. Плененный механикой и математикой, он свою философию изложил «в геометрическом порядке». Механицизм стал прокрустовым ложем его учения. Светлая идея спинозизма о материальном единстве всего сущего потускнела от математических форм ее выражения.

Характерен мотив Спинозы о необходимости включения механики в достоверное, всеохватывающее учение о вселенной. «Так как искусство, — пишет он, — делает легким многое, что является трудным, и благодаря ему мы можем выиграть много времени и удобства в жизни, то никак не должно пренебрегать механикой».

Спиноза стремился создать учение, которое должно экономить время и принести «удобства в жизни», Зависимость принципов спинозизма от социальных условий сказывается здесь наиболее ярко. Механицизм был тогда теоретической основой для развития производительных сил и идейным оружием революционной буржуазии. Используя достижения механики, голландская буржуазия строила фабрики и заводы, вела широкую торговлю, увеличивала капиталы, обрела «удобства в жизни». Спиноза жил в самой гуще интересов своего времени и принимал живое участие в социальной борьбе, словом и пером стоял на стороне прогрессивного тогда класса.

Спиноза не только блестяще знал естествознание и математику, но и внимательно следил за новейшими научными открытиями. Однако, не считая себя специалистом в этих областях, он был увлечен другой научной задачей. Она была связана с достижением высшей обобщающей мысли о природе и человеке. Ей он посвятил свою «моральную философию». И хотя она была ограничена научными достижениями эпохи, Спиноза защитил в ней право на пытливое исследование природы в целом, на пристальное внимание к единству ее свершений и процессов. В его учении масштабом выводов и положений стала сама вселенная, ее закономерности и правила, ее объективная сущность и реальное самосуществование. «Нужно признать величайшей заслугой тогдашней философии, — подчеркивает Энгельс, — что, несмотря на ограниченность современных ей естественнонаучных знаний, она не сбилась с толку, что она, начиная от Спинозы и кончая великими французскими материалистами, настойчиво пыталась объяснить мир из него самого, предоставив детальное оправдание этого естествознанию будущего».

Читайте также: